Жанр: Сказка
Сказки
...историю обеих принцесс и целебного цветка, принесшего с
собою счастье и радость всей стране и всему царствующему дому, аисты же
рассказывали ее своим птенцам, но, конечно, по-своему, и не прежде, чем
все наелись досыта, - не то у них нашлось бы иное занятие!
- Теперь и тебе перепадет кое-что! - шепнула аистиха мужу. - Уж не
без того!
- А что мне нужно? - сказал аист. - И что я такое сделал? Ничего!
- Ты сделал побольше других! Без тебя и наших птенцов принцессам вовек
не видать бы Египта и не исцелить старика. Конечно, тебе перепадет
за это! Тебя, наверно, удостоят степени доктора, и наши следующие птенцы
уже родятся в этом звании, их птенцы - тоже и так далее! По мне, ты и
теперь ни дать ни взять - египетский доктор!
А ученые и мудрецы продолжали развивать основную мысль, проходившую,
как они говорили, красною нитью через все событие, и толковали ее на
разные лады. "Любовь - родоначальница жизни" - это была основная мысль,
а истолковывали ее так: "Египетская принцесса, как солнечный луч, проникла
во владения болотного царя, и от их встречи произошел цветок..."
- Я не сумею как следует передать их речей! - сказал подслушивавший
эти разговоры аист, когда ему пришлось пересказать их в гнезде. - Они
говорили так длинно и так мудрено, что их сейчас же наградили чинами и
подарками; даже лейб-повар получил орден - должно быть, за суп!
- А ты что получил? - спросила аистиха. - Не следовало бы им забывать
самое главное лицо, а самое главное лицо - это ты! Ученые-то только языком
трепали! Но дойдет еще очередь и до тебя!
Позднею ночью, когда весь дворец, все его счастливые обитатели спали
сладким сном, не спала во всем доме лишь одна живая душа. Это был не
аист - он хоть и стоял возле гнезда на одной ноге, но спал на страже, -
не спала Хельга. Она вышла на террасу и смотрела на чистое, ясное небо,
усеянное большими блестящими звездами, казавшимися ей куда больше и ярче
тех, что она привыкла видеть на севере. Но это были те же самые звезды!
И Хельге вспомнились кроткие глаза жены викинга и слезы, пролитые ею над
своею дочкой-жабой, которая теперь любовалась великолепным звездным небом
на берегу Нила, вдыхая чудный весенний воздух. Она думала о том, как
умела любить эта язычница, какими нежными заботами окружала она жалкое
создание, скрывавшее в себе под человеческою оболочкой звериную натуру,
а в звериной - внушавшее такое отвращение, что противно было на него и
взглянуть, не то что дотронуться! Хельга смотрела на сияющие звезды и
вспомнила блеск, исходивший от чела убитого христианина, когда они летели
вместе над лесом и болотом. В ушах ее снова раздавались те звуки и
слова, которые она слышала от него тогда, когда сидела позади него на
лошади: он говорил ей о великом источнике любви, высшей любви, обнимающей
все поколения людские!..
Когда-то страусы славились красотой; крылья их были велики и сильны.
Однажды вечером другие могучие лесные птицы сказали страусу: "Брат,
завтра, бог даст, полетим к реке напиться!" И страус ответил: "Захочу и
полечу!" На заре птицы полетели. Все выше и выше взвивались они, все
ближе и ближе к солнцу, Божьему оку. Страус летел один, впереди всех,
горделиво, стремясь к самому источнику света и полагаясь лишь на свои
силы, а не на подателя их; он говорил не "Бог даст", а "захочу", и вот
ангел возмездия сдернул с раскаленного солнечного диска тонкую пелену -
в ту же минуту крылья страуса опалило, как огнем, и он, бессильный,
уничтоженный, упал на землю. Никогда больше он и весь его род не могли
подняться с земли! Испугавшись чего-нибудь, они мечутся как угорелые,
описывая все один и тот же узкий круг, и служат нам, людям, живым напоминанием
и предостережением.
Хельга задумчиво опустила голову, посмотрела на страусов, мечущихся
не то от ужаса, не то от глупой радости при виде своей собственной тени
на белой, освещенной луной, стене, и душою ее овладело серьезное настроение.
Да, ей выпала на долю богатая счастьем жизнь, что же ждет ее впереди?
Еще высшее счастье - "даст Бог!"
Ранней весною, перед отлетом аистов на север, Хельга взяла к себе золотое
кольцо, начертила на нем свое имя и подозвала к себе своего знакомого
аиста. Когда тот приблизился, Хельга надела ему кольцо на шею, прося
отнести его жене викинга, - кольцо скажет ей, что приемная дочь ее
жива, счастлива и помнит о ней.
"Тяжеленько это будет нести! - подумал аист. - Но золото и честь не
выбросишь на дорогу! "Аист приносит счастье", - скажут там на севере!.."
- Ты несешь золото, а не яйца! - сказала аистиха. - Но ты-то принесешь
его только раз, а я несу яйца каждый год! Благодарности же не дождется
ни один из нас! Вот что обидно!
- Довольно и собственного сознания, женушка! - сказал аист.
- Ну, его не повесишь себе на шею! - ответила аистиха. - Оно тебе ни
корму, ни попутного ветра не даст!
И они улетели.
Маленький соловей, распевавший в тамариндовой роще, тоже собирался
улететь на север; в былые времена Хельга часто слышала его возле Дикого
болота. И она дала поручение и соловью: с тех пор, как она полетала в
лебедином оперении, она могла объясняться на птичьем языке и часто разговаривала
и с аистами и с ласточками, которые понимали ее. Соловей тоже
понял ее: она просила его поселиться на Ютландском полуострове в буковом
лесу, где возвышался курган из древесных ветвей и камней, и уговорить
других певчих птичек ухаживать за могилой и, не умолкая, петь над нею
свои песни.
Соловей полетел стрелой, полетело стрелой и время!
Осенью орел, сидевший на вершине пирамиды, увидел приближавшийся богатый
караван; двигались нагруженные сокровищами верблюды, гарцевали на
горячих арабских конях разодетые и вооруженные всадники. Серебристо-белые
кони с красными раздувающимися ноздрями и густыми гривами, ниспадавшими
до тонких стройных ног, горячились и фыркали. Знатные гости, в числе
которых был и один аравийский принц, молодой и прекрасный, каким и
подобает быть принцу, въехали во двор могучего владыки, хозяина аистов,
гнездо которых стояло теперь пустым. Аисты находились еще на севере, но
скоро должны были вернуться.
Они вернулись в тот самый день, когда во дворце царила шумная радость,
кипело веселье - праздновали свадьбу. Невестой была разодетая в
шелк, сиявшая драгоценными украшениями Хельга; женихом - молодой аравийский
принц. Они сидели рядом за свадебным столом, между матерью и дедом.
Но Хельга не смотрела на смуглое мужественное лицо жениха, обрамленное
черною курчавою бородой, не смотрела и в его огненные черные глаза,
не отрывавшиеся от ее лица. Она устремила взор на усеянный светлыми
звездами небесный свод.
Вдруг в воздухе послышались шум и хлопанье крыльев - вернулись аисты.
Старые знакомые Хельги были тут же, и как ни устали они оба с пути, как
ни нуждались в отдыхе, сейчас же спустились на перила террасы, зная, что
за праздник идет во дворце. Знали они также - эта весть долетела до них,
едва они приблизились к границам страны, - что Хельга велела нарисовать
их изображение на стене дворца: аисты были ведь тесно связаны с историей
ее собственной жизни.
- Очень мило! - сказал аист.
- Очень и очень мило! - объявила аистиха. - Меньшего уж нельзя было и
ожидать!
Увидав аистов, Хельга встала и вышла к ним на террасу погладить их по
спине. Старый аист наклонил голову, а молодые смотрели из гнезда и
чувствовали себя польщенными.
Хельга опять подняла взор к небу и засмотрелась на блестящие звезды,
сверкавшие все ярче и ярче. Вдруг она увидела, что между ними и ею витает
прозрачный, светлый, светлее самого воздуха образ. Вот он приблизился
к Хельге, и она узнала убитого христианина. И он явился к ней в этот
торжественный день, явился из небесных чертогов!
- Небесный блеск и красота превосходят все, что может представить себе
смертный! - сказал он.
И Хельга стала просит его так кротко, так неотступно, как никогда еще
никого и ни о чем не просила, взять ее туда, в небесную обитель, хоть на
одну минуту, позволить ей бросить хоть один-единственный взгляд на небесное
великолепие!
И он вознесся с нею в обитель блеска, света и гармонии. Дивные звуки
и мысли не только звучали и светились вокруг Хельги в воздухе, но и
внутри ее, в глубине ее души. Словами не передать, не рассказать того,
что она чувствовала!
- Пора вернуться! Тебя ищут! - сказал он.
- Еще минутку! - молила она. - Еще один миг!
- Пора вернуться! Все гости уже разошлись!
- Еще одно мгновение! Последнее...
И вот Хельга опять очутилась на террасе, но... все огни и в саду и в
дворцовых покоях были уже потушены, аистов не было, гостей и жениха -
тоже; все словно ветер развеял за эти три кратких мгновения.
Хельгу охватил страх, и она прошла через огромную, пустынную залу в
следующую. Там спали чужеземные воины! Она отворила боковую дверь, которая
вела в ее собственный покой, и вдруг очутилась в саду, - все стало
тут по-другому! Край неба алел, занималась заря.
В три минуты, проведенные ею на небе, протекла целая земная ночь!
Тут Хельга увидела аистов, подозвала их к себе, заговорила с ними на
их языке, и аист, подняв голову, прислушался и приблизился к ней.
- Ты говоришь по-нашему! - сказал он. - Что тебе надо? Откуда ты,
незнакомка?
- Да ведь это же я, Хельга! Ты не узнаешь меня? Три минуты тому назад
я разговаривала с тобой тут, на террасе!
- Ты ошибаешься! - ответил аист. - Ты, верно, видела все это во сне!
- Нет, нет! - сказала она и стала напоминать ему о замке викинга, о
Диком болоте, о полете сюда...
Аист заморгал глазами и сказал:
- А, это старинная история! Я слышал ее еще от моей пра-пра-прабабушки!
Тут, в Египте, правда, была такая принцесса из Дании, но она исчезла
в самый день своей свадьбы много-много лет тому назад! Ты сама можешь
прочесть об этом на памятнике, что стоит в саду! Там высечены лебедки и
аисты, а на вершине памятника стоишь ты сама, изваянная из белого мрамора!
Так оно и было. Хельга увидела памятник, поняла все и пала на колени.
Взошло солнце, и как прежде с появлением его спадала с Хельги безобразная
оболочка жабы и из нее выходила молодая красавица, так теперь из
бренной телесной оболочки, очищенной крещением света, вознесся к небу
прекрасный образ, чище, прозрачнее воздуха; солнечный луч вернулся к отцу!
А тело распалось в прах; на том месте, где стояла коленопреклоненная
Хельга, лежал теперь увядший лотос.
- Новый конец истории! - сказал аист. - И совсем неожиданный! Но ничего,
мне он нравится!
- А что-то скажут о нем детки? - заметила аистиха.
- Да, это, конечно, важнее всего! - сказал аист.
СУП ИЗ КОЛБАСНОЙ ПАЛОЧКИ
1. СУП ИЗ КОЛБАСНОЙ ПАЛОЧКИ
Ну и пир задали нам вчера во дворце! - сказала одна пожилая мышь другой
мыши, которой не довелось побывать на придворном пиршестве. Я сидела
двадцать первой от нашего старого мышиного царя, а это не так уж плохо!
И чего только там не подавали к столу! Заплесневелый хлеб, кожу от окорока,
сальные свечи, колбасу, - а потом все начиналось сызнова. Еды было
столько, что мы словно два обеда съели! А какое у всех было чудесное
настроение, как непринужденно велась беседа, если бы ты только знала!
Обстановка была самая домашняя. Мы сгрызли все подчистую, кроме колбасных
палочек - это на которых колбасу жарят; о них-то и зашла потом речь,
и кто-то вдруг вспомнил про суп из колбасной палочки. Оказалось, что
слышать-то про этот суп слышали все, а вот попробовать его или тем более
сварить самой не приходилось никому. И тогда был предложен замечательный
тост за мышь, которая сумеет сварить суп из колбасной палочки, а значит,
сможет стать начальницей приюта для бедных. Ну скажи, разве не остроумно
придумано? А старый мышиный царь поднялся со своего трона и заявил во
всеуслышание, что сделает царицей ту молоденькую мышь, которая сварит
самый вкусный суп из колбасной палочки. Срок он назначил - год и один
день.
- Ну что ж, срок достаточный, - сказала другая мышь. - Но как же его
варить, этот самый суп, а?
Да, как его варить? Об этом спрашивали все мыши, и молодые и старые.
Каждая была бы не прочь попасть в царицы, да только ни у кого не было
охоты странствовать по белу свету, чтобы разузнать, как готовят этот
суп. А без этого не обойтись: сидя дома, рецепта не выдумаешь. Но ведь
не всякая мышь может оставить семью и родной уголок; да и житье на чужбине
не слишком сладкое: там не отведаешь сырной корки, не понюхаешь кожи
от окорока, иной раз придется и поголодать, а чего доброго, и в лапы
кошке угодишь.
Многие кандидатки в царицы были так встревожены всеми этими соображениями,
что предпочли остаться дома, и лишь четыре мыши, молодые и шустрые,
но бедные, стали готовиться к отъезду. Каждая избрала себе одну из
четырех сторон света - авось хоть кому-нибудь повезет, - и каждая запаслась
колбасной палочкой, чтобы не забыть по дороге о цели путешествия; к
тому же палочка могла заменить дорожный посох.
В начале мая они тронулись в путь и в мае же следующего года вернулись
обратно, но не все, а только три; о четвертой не было ни слуху ни
духу, а назначенный срок уже близился.
- В любой бочке меда всегда найдется ложка дегтя, - сказал мышиный
царь, но все-таки велел созвать мышей со всей округи.
Собраться им было приказано в царской кухне; здесь же, отдельно от
прочих, стояли рядом три мыши-путешественницы, а на место пропавшей без
вести придворные поставили колбасную палочку, обвитую черным крепом.
Всем присутствующим велели молчать, пока не выскажутся путешественницы и
мышиный царь не объявит своего решения.
Ну, а теперь послушаем.
2. ЧТО ВИДЕЛА И ЧЕМУ НАУЧИЛАСЬ ПЕРВАЯ МЫШЬ
ВО ВРЕМЯ СВОЕГО ПУТЕШЕСТВИЯ
- Когда я отправилась странствовать по белу свету, - начала мышка, -
я, как и многие мои сверстницы, воображала, что давно уже разжевала и
проглотила всю земную премудрость. Но жизнь показала мне, что я жестоко
заблуждалась, и понадобился целый год и один день, чтобы постичь истину.
Я отправилась на север и сначала плыла морем на большом корабле. Мне говорили,
что коки должны быть изобретательны, однако нашему коку, по-видимому,
не было в этом ровно никакой нужды: корабельные трюмы ломились
от корейки, солонины и прекрасной заплесневелой муки. Жилось мне восхитительно,
ничего не скажешь. Но посудите сами - могла ли я там научиться
варить суп из колбасной палочки? Много дней и ночей мы все плыли и плыли,
нас качало и заливало волнами; но в конце концов корабль все-таки
прибыл в далекий северный порт, и я выбралась на берег.
Ах, как все это странно: уехать из родного уголка, сесть на корабль,
который вскоре становится для тебя родным уголком, и вдруг очутиться за
сотни миль от родины, в совершенно незнакомой стране! Меня обступили
дремучие леса, еловые и березовые, и как ужасно они пахли! Невыносимо!
Дикие травы издавали такой пряный запах, что я все чихала и чихала и думала
про колбасу. А огромные лесные озера! Подойдешь поближе к воде -
она кажется прозрачной, как хрусталь; а отойдешь подальше - и вот уже
она темна, как чернила. В озерах плавали белые лебеди; они держались на
воде так неподвижно, что сначала я приняла их за пену, но потом, увидев,
как они летают и ходят, сразу поняла, что это птицы; они ведь из гусиного
племени, по походке видно, а от родни своей не отречешься! И я поспешила
отыскать свою собственную родню - лесных и полевых мышей, хотя они,
сказать правду, мало что смыслят по части угощения, а я только за этим и
поехала-то в чужие края. Когда здесь услышали о том, что из колбасной
палочки можно сварить суп - а разговор об этом пошел по всему лесу, -
всем это показалось невозможным, ну а мне-то откуда было знать, что я в
ту же ночь буду посвящена в тайну супа из колбасной палочки.
Вот несколько эльфов подошли ко мне, и самый знатный сказал, указывая
на мою колбасную палочку:
"Это как раз то, что нам нужно. Конец заострен превосходно!"
И чем дольше он смотрел на мой дорожный посох, тем больше восторгался
им.
"Я, пожалуй, могу одолжить его вам на время, но не навсегда", - сказала
я.
"Ну конечно, не навсегда, только на время!" - закричали все, выхватили
у меня колбасную палочку и пустились с ней, приплясывая, прямо к тому
месту, где зеленел нежный мох; там ее и установили. Эльфам, видно, тоже
хотелось иметь свой майский шест, а моя колбасная палочка так подошла
им, как будто ее сделали по заказу. Они тут же принялись ее наряжать и
убрали на славу. Вот это, скажу вам, было зрелище!
Крошечные паучки обвили шест золотыми нитями и украсили развевающимися
флагами и прозрачными тканями. Ткань была такая тонкая и при лунном
свете сияла такой ослепительной белизной, что у меня в глазах зарябило.
Потом эльфы собрали с крыльев бабочек разноцветную пыльцу и посыпали ею
белую ткань, и в тот же миг на ней засверкали тысячи цветов и алмазов.
Теперь мою колбасную палочку и узнать было нельзя - другого такого майского
шеста, наверное, в целом мире не было!
Тут, словно из-под земли, появилась несметная толпа эльфов. На них не
было никакой одежды, но мне они казались еще более красивыми, чем самые
нарядные из одетых. Меня тоже пригласили взглянуть на все это великолепие,
но только издали, потому что я слишком велика.
"Да так, как мы это только что делали, - сказал с улыбкой самый знатный
эльф. - Ты сама все видела, но вряд ли даже узнала свою колбасную
палочку".
"Ах, вот о чем они говорят", - подумала я и рассказала им все начистоту:
зачем я отправилась путешествовать и чего ждут от меня на родине.
"Ну скажите, - закончила я свой рассказ, - какой будет прок мышиному
царю и всему нашему великому государству от того, что я видела все эти
чудеса? Ведь не могу же я вытряхнуть их из колбасной палочки и сказать:
"Вот палочка, а вот суп!" Таким блюдом не насытишься, разве что после
обеда".
Тогда эльф провел своим крошечным пальчиком по лепесткам голубой фиалки,
потом дотронулся до колбасной палочки и сказал:
"Смотри! Я прикасаюсь к ней, а когда ты вернешься во дворец мышиного
царя, прикоснись этим своим дорожным посохом к теплой царской груди - и
тотчас на посохе расцветут фиалки, хотя бы на дворе была самая лютая
стужа. Значит, ты вернешься домой не с пустыми руками. А вот тебе и еще
кое-что".
Но прежде чем мышка показала это "кое-что", она дотронулась палочкой
до теплой груди мышиного царя - и действительно, в тот же миг на палочке
вырос прелестный букет фиалок. Они так благоухали, что мышиный царь приказал
нескольким мышам, стоявшим поближе к очагу, сунуть хвосты в огонь,
чтобы покурить в комнате паленой шерстью: ведь мыши не любят запаха фиалок,
для их тонкого обоняния он невыносим.
- А что еще дал тебе эльф? - спросил мышиный царь.
- Ах, - ответила маленькая мышка, - просто он научил меня одному фокусу.
Тут она повернула колбасную палочку - и все цветы мгновенно исчезли.
Теперь мышка держала в лапе простую палочку и, как дирижер поднимая ее
над головой, говорила:
- "Фиалки услаждают наше зрение, обоняние и осязание, - сказал эльф,
- но ведь остаются еще вкус и слух".
Мышка начала дирижировать, и в тот же миг послышалась музыка, однако
совсем не похожая на ту, которая звучала в лесу на празднике эльфов: эта
музыка сразу напомнила всем о шумах в обыкновенной кухне. Вот это был
концерт так концерт! Он начался внезапно - словно ветер вдруг завыл во
всех дымоходах сразу; во всех котлах и горшках вдруг закипела вода и,
шипя, полилась через край, а кочерга застучала по медному котлу. Потом
столь же внезапно наступила тишина: слышалось лишь глухое бормотанье
чайника, такое странное, что нельзя было понять, закипает он или его
только что поставили. В маленьком горшке клокотала вода, и в большом тоже,
- и они клокотали, не обращая ни малейшего внимания друг на друга,
словно обезумели. А мышка размахивала своей палочкой все быстрее и быстрее.
Вода в котлах клокотала, шипела и пенилась, ветер дико завывал, а
труба гудела: у-у-у! Мышке стало так страшно, что она даже выронила палочку.
- Вот так суп! - воскликнул мышиный царь. - А что будет на второе?
- Это все, - ответила мышка и присела.
- Ну и хватит, - решил мышиный царь. - Послушаем теперь, что скажет
вторая мышь.
3. ЧТО РАССКАЗАЛА ВТОРАЯ МЫШЬ
- Я родилась в дворцовой библиотеке, - начала вторая мышь. - Мне и
всему семейству за всю жизнь так ни разу и не удалось побывать в столовой,
а уж про кладовку и говорить нечего. Кухню я впервые увидела лишь
во время моего путешествия да вот еще сейчас вижу. По правде говоря, в
библиотеке нам частенько приходилось голодать, но зато мы приобрели
большие познания. И когда до нас дошли слухи о царской награде за суп из
колбасной палочки, моя старая бабушка разыскала одну рукопись. Сама она
эту рукопись, правда, прочитать не могла, но слышала, как ее читали другие,
и запомнила такую фразу: "Если ты поэт, то сумеешь сварить суп даже
из колбасной палочки". Бабушка спросила меня, есть ли у меня поэтический
дар. Я за собой ничего такого не знала, но бабушка заявила, что я непременно
должна стать поэтессой. Тогда я спросила, что для этого нужно, -
ибо стать поэтессой мне было не легче, чем сварить суп из колбасной палочки.
Бабушка прослушала на своем веку множество книг и сказала, что
для этого нужны три вещи: разум, фантазия и чувство.
"Добудь все это, и ты станешь поэтессой, - закончила она, - а тогда
наверняка сваришь суп даже из колбасной палочки".
И вот я отправилась на запад и стала странствовать по свету, чтобы
стать поэтессой.
Я знала, что во всяком деле разум - это самое важное, а фантазия и
чувство имеют лишь второстепенное значение, - так что прежде всего я решила
обзавестись разумом. Но где его искать? "Иди к муравью и набирайся
от него мудрости", - сказал великий царь иудейский, об этом я слышала
еще в библиотеке; я ни разу не остановилась, пока наконец не добралась
до большого муравейника. Там я притаилась и стала набираться мудрости.
Что за почтенный народ эти муравьи, и до чего же они мудрые! У них
все рассчитано до мелочей. "Работать и класть яйца, - говорят муравьи, -
означает жить в настоящем и заботиться о будущем", - и они так и поступают.
Все муравьи делятся на благородных и рабочих. Положение каждого в
обществе определяется его номером. У царицы муравьев - номер первый, и с
ее мнением обязаны соглашаться все муравьи, ибо она уже давным-давно
проглотила всю земную премудрость. Для меня было очень важно узнать об
этом. Царица говорила так много и так умно, что ее речи даже показались
мне заумными. Она утверждала, например, что во всем мире нет ничего выше
их муравейника, а между тем тут же, рядом с ним, стояло дерево куда более
высокое; этого, конечно, никто не мог отрицать, так что приходилось
просто помалкивать. Как-то раз, вечером, один муравей вскарабкался по
стволу очень высоко и заблудился на этом дереве; он, правда, не добрался
до верхушки, но залез выше, чем когда-либо залезал любой другой муравей.
А когда вернулся домой и стал рассказывать, что на свете есть кое-что и
повыше их муравейника, то остальные муравьи сочли его слова оскорбительными
для всего муравьиного рода и приговорили наглеца к наморднику и
долговременному одиночному заключению. Вскоре после этого на дерево залез
другой муравей, совершил такое же путешествие и тоже рассказал о
своем открытии, но более осторожно и как-то неопределенно; и потому, что
он был весьма уважаемый муравей, к тому же из благородных, ему поверили,
а когда он умер, ему поставили памятник из яичной скорлупы - в знак уважения
к науке.
- Мне часто приходилось видеть, - продолжала мышка, - как муравьи переносят
яйца на спине. Однажды муравей уронил яйцо, и как он ни пытался
поднять его, у него ничего не получалось. Подоспели два других муравья
и, не щадя сил, принялись ему помогать. Но они чуть не уронили своей
собственной ноши, а когда одумались, бросили товарища в беде и убежали,
потому что ведь свое добро всякому дороже чужого. Царица муравьев увидела
в этом лишнее доказательство тому, что муравьи обладают не только
сердцем, но и разумом. "Оба эти качества ставят нас, муравьев, выше всех
разумных существ, - сказала она. - Разум, впрочем, стоит на первом месте,
и я наделена им больше всех!" С этими словами царица величественно
поднялась на задние лапки, и я проглотила ее; она так отличается от остальных,
что ошибиться было невозможно. "Иди к муравью и набирайся у него
мудрости!" - я и вобрала в себя мудрость вместе с самой царицей.
Потом я подошла поближе к большому дереву, которое росло у муравейника.
Это был высокий, развесистый дуб, должно быть очень старый. Я знала,
что на нем живет женщина, которую зовут дриадой. Она рождается, живет и
умирает вместе с деревом. Об этом я слышала еще в библиотеке, а теперь
своими глазами увидела лесную деву. Заметив меня, дриада громко вскрикнула:
как и все женщины, она очень боялась нас, мышей; но у нее были на
это гораздо более веские причины, чем у других: ведь я могла перегрызть
корни дерева, от которого зависела ее жизнь. Я заговорила с ней ласково
и приветливо и успокоила ее, а она посадила меня на свою нежную ручку.
Узнав, зачем я отправилась странствовать по свету, она подсказала мне,
что, быть может, я в тот же вечер добуду одно из тех двух сокровищ, которые
мне осталось найти. Дриада объяснила, что дух фантазии - ее добрый
приятель, что он прекрасен, как бог любви, и подолгу отдыхает под сенью
зеленых ветвей, а ветви тогда шумят над ними обоими громче обычного. Он
называет ее своей любимой дриадой, говорила она, а ее дуб - своим любимым
деревом. Этот узловатый, могучий
Закладка в соц.сетях
