Жанр: Сказка
Сказки
...вынимали ее. - Не уроните меня! Упаду на пол - чего доброго, затеряюсь:
я слишком тонка!
- Будто уж! - ответили пальцы и крепко обхватили ее за талию.
- Вот видите, я иду с целой свитой! - сказала штопальная игла и потянула
за собой длинную нитку, только без узелка.
- Пальцы ткнули иглу прямо в кухаркину туфлю, - кожа на туфле лопнула,
и надо было зашить дыру.
- Фу, какая черная работа! - сказала штопальная игла. - Я не выдержу!
Я сломаюсь!
И вправду сломалась.
- Ну вот, я же говорила, - сказала она. - Я слишком тонка!
"Теперь она никуда не годится", - подумали пальцы, но им все-таки
пришлось крепко держать ее: кухарка накапала на сломанный конец иглы
сургуч и потом заколола ею косынку.
- Вот теперь я - брошка! - сказала штопальная игла. - Я знала, что
буду в чести: в ком есть толк, из того всегда выйдет что-нибудь путное.
И она засмеялась про себя, - ведь никто не видал, чтобы штопальные
иглы смеялись громко, - она сидела в косынке, словно в карете, и поглядывала
по сторонам.
- Позвольте спросить, вы из золота? - обратилась она к соседке-булавке.
- Вы очень милы, и у вас собственная головка... Только маленькая!
Постарайтесь ее отрастить, - не всякому ведь достается сургучная головка!
При этом штопальная игла так гордо выпрямилась, что вылетела из платка
прямо в раковину, куда кухарка как раз выливала помои.
- Отправляюсь в плавание! - сказала штопальная игла. - Только бы мне
не затеряться!
Но она затерялась.
- Я слишком тонка, я не создана для этого мира! - сказала она, лежа в
уличной канаве. - Но я знаю себе цену, а это всегда приятно.
И штопальная игла тянулась в струнку, не теряя хорошего расположения
духа.
Над ней проплывала всякая всячина: щепки, соломинки, клочки газетной
бумаги...
- Ишь, как плывут! - говорила штопальная игла. - они понятия не имеют
о том, кто скрывается тут под ними. - Это я тут скрываюсь! Я тут сижу!
Вон плывет щепка: у нее только и мыслей, что о щепках. Ну, щепкой она
век и останется! Вот соломинка несется... Вертится-то, вертится-то как!
Не задирай так носа! Смотри, как бы не наткнуться на камень! А вон газетный
обрывок плывет. Давно уж забыть успели, что на нем напечатано, а
он, гляди, как развернулся!.. Я лежу тихо, смирно. Я знаю себе цену, и
этого у меня не отнимут!
Раз возле нее что-то заблестело, и штопальная игла вообразила, что
это бриллиант. Это был бутылочный осколок, но он блестел, и штопальная
игла заговорила с ним. Она назвала себя брошкой и спросила его:
- Вы, должно быть, бриллиант?
- Да, нечто в этом роде.
И оба думали друг про друга и про самих себя, что они настоящие драгоценности,
и говорили между собой о невежественности и надменности света.
- Да, я жила в коробке у одной девицы, - рассказывала штопальная игла.
- Девица эта была кухаркой. У нее на каждой руке было по пяти
пальцев, и вы представить себе не можете, до чего доходило их чванство!
А ведь занятие у них было только одно - вынимать меня и класть обратно в
коробку!
- А они блестели? - спросил бутылочный осколок.
- Блестели? - отвечала штопальная игла. - Нет, блеску в них не было,
зато сколько высокомерия!.. Их было пять братьев, все - урожденные
"пальцы"; они всегда стояли в ряд, хоть и были различной величины. Крайний
- Толстяк, - впрочем, отстоял от других, он был толстый коротышка, и
спина у него гнулась только в одном месте, так что он мог кланяться
только раз; зато он говорил, что если его отрубят, то человек не годится
больше для военной службы. Второй - Лакомка - тыкал нос всюду: и в сладкое
и в кислое, тыкал и в солнце и в луну; он не нажимал перо, когда надо
было писать. Следующий - Долговязый - смотрел на всех свысока. Четвертый
- Златоперст - носил вокруг пояса золотое кольцо и, наконец, самый
маленький - Пер-музыкант - ничего не делает и очень этим гордился.
Да, они только и знали, что хвастаться, и вот - я бросилась в раковину.
- А теперь мы сидим и блестим! - сказал бутылочный осколок.
В это время воды в канаве прибыло, так что она хлынула через край и
унесла с собой осколок.
- Он продвинулся! - вздохнула штопальная игла. - А я осталась лежать!
Я слишком тонка, слишком деликатна, но я горжусь этим, и это благородная
гордость!
И она лежала, вытянувшись в струнку, и передумала много дум.
- Я просто готова думать, что родилась от солнечного луча, - так я
тонка! Право, кажется, будто солнце ищет меня под водой! Ах, я так тонка,
что даже отец мой солнце не может меня найти! Не лопни тогда мой
глазок "игольное ушко по-датски называется игольным глазком", я бы, кажется,
заплакала! Впрочем, нет, плакать неприлично!
Однажды пришли уличные мальчишки и стали копаться в канавке, выискивая
старые гвозди, монетки и прочие сокровища. Перепачкались они страшно,
но это-то и доставляло им удовольствие!
- Ай! - закричал вдруг один из них; он укололся о штопальную иглу. -
Смотри, какая штука!
- Черное на белом фоне очень красиво! - сказала штопальная игла. -
Теперь меня хорошо видно! Только бы не поддаться морской болезни, этого
я не выдержу: я такая хрупкая!
Но она не поддалась морской болезни - выдержала.
- Я не штука, а барышня! - заявила штопальная игла, но ее никто не
расслышал. Сургуч с нее сошел, и она вся почернела, но в черном всегда
выглядишь стройнее, и игла воображала, что стала еще тоньше прежнего.
- Вон плывет яичная скорлупа! - закричали мальчишки, взяли штопальную
иглу и воткнули в скорлупу.
- Против морской болезни хорошо иметь стальной желудок, и всегда помнить,
что ты не то что простые смертные! Теперь я совсем оправилась. Чем
ты благороднее, тем больше можешь перенести!
- Крак! - сказала яичная скорлупа: ее переехала ломовая телега.
- Ух, как давит! - завопила штопальная игла. - Сейчас меня стошнит!
Не выдержу! Сломаюсь!
Но она выдержала, хотя ее и переехала ломовая телега; она лежала на
мостовой, вытянувшись во всю длину, - ну и пусть себе лежит!
СУНДУК-САМОЛЕТ
Жил был купец, такой богач, что мог бы вымостить серебряными деньгами
целую улицу, да еще переулок в придачу; этого, однако, он не делал, - он
знал, куда девать деньги, и уж если расходовал скиллинг, то наживал целый
далер. Так вот какой был купец! Но вдруг он умер, и все денежки достались
сыну.
Весело зажил сын купца: каждую ночь - в маскараде, змеев пускал из
кредитных бумажек, а круги по воде - вместо камешков золотыми монетами.
Не мудрено, что денежки прошли у него между пальцев и под конец из всего
наследства осталось только четыре скиллинга, и из платья - старый халат
да пара туфель-шлепанцев. Друзья и знать его больше не хотели - им ведь
тоже неловко было теперь показаться с ним на улице; но один из них, человек
добрый, прислал ему старый сундук с советом: укладываться! Отлично;
одно горе - нечего ему было укладывать; он взял да уселся в сундук
сам!
А сундук-то был не простой. Стоило нажать на замок - и сундук взвивался
в воздух. Купеческий сын так и сделал. Фьють! - сундук вылетел с
ним в трубу и понесся высоко-высоко, под самыми облаками, - только дно
потрескивало! Купеческий сын поэтому крепко побаивался, что вот-вот сундук
разлетится вдребезги; славный прыжок пришлось бы тогда совершить
ему! Боже упаси! Но вот он прилетел в Турцию, зарыл свой сундук в лесу в
кучу сухих листьев, а сам отправился в город, - тут ему нечего было
стесняться своего наряда: в Турции все ведь ходят в халатах и туфлях. На
улице встретилась ему кормилица с ребенком, и он сказал ей:
- Послушай-ка, турецкая мамка! Что это за большой дворец тут, у самого
города, еще окна так высоко от земли?
- Тут живет принцесса! - сказала кормилица. - Ей предсказано, что она
будет несчастна по милости своего жениха, вот к ней и не смеет являться
никто иначе, как в присутствии самих короля с королевой.
- Спасибо! - сказал купеческий сын, пошел обратно в лес, уселся в
свой сундук, прилетел прямо на крышу дворца и влез к принцессе в окно.
Принцесса спала на диване и была так хороша собою, что он не мог не
поцеловать ее. Она проснулась и очень испугалась, но купеческий сын сказал,
что он турецкий бог, прилетевший к ней по воздуху, и ей это очень
понравилось.
Они уселись рядышком, и он стал рассказывать ей сказки: о ее глазах,
это были два чудных темных озера, в которых плавали русалочки-мысли; о
ее белом лбе: это была снежная гора, скрывавшая в себе чудные покои и
картины; наконец, об аистах, которые приносят людям крошечных миленьких
деток.
Да, чудесные были сказки! А потом он посватался за принцессу, и она
согласилась.
- Но вы должны прийти сюда в субботу! - сказала она ему. - Ко мне
придут на чашку чая король с королевой. Они будут очень польщены тем,
что я выхожу замуж за турецкого бога, но вы уж постарайтесь рассказать
им сказку получше - мои родители очень любят сказки. Только мамаша любит
слушать что-нибудь поучительное и серьезное, а папаша - веселое, чтобы
можно было посмеяться.
- Я и не принесу никакого свадебного подарка, кроме сказки! - сказал
купеческий сын.
Принцесса же подарила ему на прощанье саблю, всю выложенную червонцами,
а их-то ему не доставало. С тем они и расстались.
Сейчас же полетел он, купил себе новый халат, а затем уселся в лесу
сочинять сказку; надо ведь было сочинить ее к субботе, а это не так-то
просто, как кажется.
Но вот сказка была готова, и настала суббота.
Король, королева и весь двор собрались к принцессе на чашку чая. Купеческого
сына приняли как нельзя лучше.
- Ну-ка, расскажите нам сказку! - сказала королева. - Только что-нибудь
серьезное, поучительное.
- Ну чтобы и посмеяться можно было! - прибавил король.
- Хорошо! - отвечал купеческий сын и стал рассказывать.
Слушайте же хорошенько!
- Жила-была пачка серных спичек, очень гордых своим высоким происхождением:
глава их семьи, то есть сосна, была одним из крупных и старейших
деревьев в лесу. Теперь спички лежали на полке между огнивом и старым
железным котелком и рассказывали соседям о своем детстве.
- Да, хорошо нам жилось, когда мы были молоды-зелены (мы ведь тогда и
в самом деле были зеленые!), - говорили они. - Каждое утро и каждый вечер
у нас был бриллиантовый чай - роса, день-деньской светило на нас в
ясную погоду солнышко, а птички должны были рассказывать нам свои сказки!
Мы отлично понимали, что принадлежим к богатой семье: лиственные деревья
были одеты только летом, а у нас хватало средств и на зимнюю и на
летнюю одежду. Но вот явились раз дровосеки, и начались великие перемены!
Погибла и вся наша семья! Глава семьи - ствол получил после того
место грот-мачты на великолепном корабле, который мог бы объехать кругом
всего света, если б только захотел; ветви уже разбрелись кто-куда, а нам
вот выпало на долю служить светочами для черни. Вот ради чего очутились
на кухне такие важные господа, как мы!
- Ну, со мной все было по-другому! - сказал котелок, рядом с которым
лежали спички. - С самого появления на свет меня беспрестанно чистят,
скребут и ставят на огонь. Я забочусь вообще о существенном и, говоря по
правде, занимаю здесь в доме первое место. Единственное мое баловство -
это вот лежать после обеда чистеньким на полке и вести приятную беседу с
товарищами. Все мы вообще большие домоседы, если не считать ведра, которое
бывает иногда во дворе; новости же нам приносит корзинка для провизии;
она часто ходит на рынок, но у нее уж чересчур резкий язык. Послушать
только, как она рассуждает о правительстве и о народе! На днях,
слушая ее, свалился от страха с полки и разбился в черепки старый горшок!
Да, немножко легкомысленна она - скажу я вам!
- Уж больно ты разболтался! - сказало вдруг огниво, и сталь так ударило
по кремню, что посыпались искры. - Не устроить ли нам лучше вечеринку?
- Конечно, конечно. Побеседуем о том, кто из нас всех важнее! - сказали
спички.
- Нет, я не люблю говорить о самой себе, - сказала глиняная миска. -
Будем просто вести беседу! Я начну и расскажу кое-что из жизни, что будет
знакомо и понятно всем и каждому, а это ведь приятнее всего. Так
вот: на берегу родного моря, под тенью датских буков...
- Чудесное начало! - сказали тарелки. - Вот это будет история как раз
по нашему вкусу!
- Там в одной мирной семье провела я свою молодость. Вся мебель была
полированная, пол чисто вымыт, а занавески на окнах сменялись каждые две
недели.
- Как вы интересно рассказываете! - сказала метелка. - В вашем рассказе
так и слышна женщина, чувствуется какая-то особенная чистоплотность!
- Да, да! - сказало ведро и от удовольствия даже подпрыгнуло, плеснув
на пол воду.
Глиняная миска продолжала свой рассказ, и конец был на хуже начала.
Тарелки загремели от восторга, а метелка достала из ящика с песком
зелень петрушки и увенчала ею миску; она знала, что это раздосадует всех
остальных, да к тому же подумала: "Если я увенчаю ее сегодня, она увенчает
меня завтра!"
- Теперь мы попляшем! - сказали угольные щипцы и пустились в пляс. И
боже мой, как они вскидывали то одну, то другую ногу! Старая обивка на
стуле, что стоял в углу, не выдержала такого зрелища и лопнула!
- А нас увенчают? - спросили щипцы, и их тоже увенчали.
"Все это одна чернь!" - думали спички.
Теперь была очередь за самоваром: он должен был спеть. Но самовар отговорился
тем, что может петь лишь тогда, когда внутри у него кипит, -
он просто важничал и не хотел петь иначе, как стоя на столе у господ.
На окне лежало старое гусиное перо, которым обыкновенно писала служанка;
в нем не было ничего замечательного, кроме разве того, что оно
слишком глубоко было обмокнуто в чернильницу, но именно этим оно и гордилось!
- Что ж, если самовар не хочет петь, так и не надо! - сказало оно. -
За окном весит в клетке соловей - пусть он споет! Положим, он не из ученых,
но об этом мы сегодня говорить не будем.
- По-моему, это в высшей степени неприлично - слушать какую-то пришлую
птицу! - сказал большой медный чайник, кухонный певец и сводный брат
самовара. - Разве это патриотично? Пусть рассудит корзинка для провизии!
- Я просто из себя выхожу! - сказала корзинка. - Вы не поверите, да
чего я выхожу из себя! Разве так следует проводить вечера? Неужели
нельзя поставить дом на надлежащую ногу? Каждый бы тогда знал свое место,
и я руководила бы всеми! Тогда дело пошло совсем иначе!
- Давайте шуметь! - закричали все.
Вдруг дверь отворилась, вошла служанка, и - все присмирели, никто ни
гу-гу; но не было ни единого горшка, который не мечтал про себя о своей
знатности и о том, что он мог бы сделать. "Уж если бы взялся за дело я,
пошло бы веселье!" - думал про себя каждый.
Служанка взяла спички и зажгла ими свечку. Боже ты мой, как они зафыркали,
загораясь!
"Вот теперь все видят, что мы здесь первые персоны! - думали они. -
Какой от нас блеск, сколько света!"
Тут они и сгорели.
- Чудесная сказка! - сказала королева. - Я точно сама посидела в кухне
вместе со спичками! Да, ты достоин руки нашей дочери.
- Конечно! - сказал король. - Свадьба будет в понедельник!
Теперь они уже говорили ему ты - он ведь скоро должен был сделаться
членом их семьи.
И так, день свадьбы был объявлен, и вечером в городе устроили иллюминацию,
а в народ бросали пышки и крендели. Уличные мальчишки поднимались
на цыпочки, чтобы поймать их, кричали "ура" и свистели в пальцы; великолепие
было несказанное.
"Надо же и мне устроить что-нибудь!" - подумал купеческий сын; он накупил
ракет, хлопушек и прочего, положив все это в свой сундук и взвился
в воздух.
Пиф, паф! Шш-пшш! Вот так трескотня пошла, вот так шипение!
Турки подпрыгивали так, что туфли летели через головы; никогда еще не
видывали они такого фейерверка. Теперь-то все поняли, что на принцессе
женится сам турецкий бог.
Вернувшись в лес, купеческий сын подумал: "Надо пойти в город послушать,
что там говорят обо мне!" И не мудрено, что ему захотелось узнать
это.
Ну и рассказов же ходило по городу! К кому он не обращался, всякий,
оказывается, рассказывал о виденном по-своему, но все в один голос говорили,
что это было дивное зрелище.
- Я видел самого турецкого бога! - говорил один. - Глаза у него были
что твои звезды, а борода что пена морская!
- Он летел в огненном плаще! - рассказывал другой. - А из складок
выглядывали прелестнейшие ангелочки.
Да, много чудес рассказали ему, а на другой день должна была состояться
и свадьба.
Пошел он назад в лес, чтобы опять сесть в свой сундук, да куда же он
девался? Сгорел! Купеческий сын заронил в него искру от фейерверка, сундук
тлел, тлел, да и вспыхнул; теперь от него оставалась одна зола. Так
и не удалось купеческому сыну опять прилететь к своей невесте.
А она весь день стояла на крыше, дожидаясь его, да ждет и до сих пор!
Он же ходит по белу свету и рассказывает сказки, только уж не такие веселые,
как была его первая сказка о серных спичках.
ДОРОЖНЫЙ ТОВАРИЩ
Бедняга Йоханнес был в большом горе: отец его лежал при смерти. Они
были одни в своей каморке; лампа на столе догорала; дело шло к ночи.
- Ты был мне добрым сыном, Йоханнес! - сказал больной. - Бог не оставит
тебя своей милостью!
И он ласково-серьезно взглянул на Йоханнеса, глубоко вздохнул и умер,
точно заснул. Йоханнес заплакал. Теперь он остался круглым сиротой: ни
отца у него, ни матери, ни сестер, ни братьев! Бедняга Йоханнес! Долго
стоял он на коленях перед кроватью и целовал руки умершего, заливаясь
горькими слезами, но потом глаза его закрылись, голова склонилась на
край постели, и он заснул.
И приснился ему удивительный сон.
Он видел, что солнце и месяц преклонились перед ним, видел своего отца
опять свежим и бодрым, слышал его смех, каким он всегда смеялся, когда
бывал особенно весел; прелестная девушка с золотою короной на чудных
длинных волосах протягивала Йоханнесу руку, а отец его говорил: "Видишь,
какая у тебя невеста? Первая красавица на свете!"
Тут Йоханнес проснулся, и прощай все это великолепие! Отец его лежал
мертвый, холодный, и никого не было у Йоханнеса! Бедняга Йоханнес!
Через неделю умершего хоронили; Йоханнес шел за гробом. Не видать ему
больше своего отца, который так любил его! Йоханнес слышал, как ударялась
о крышку гроба земля, видел, как гроб засыпали: вот уж виден только
один краешек, еще горсть земли - и гроб скрылся совсем. У Йоханнеса чуть
сердце не разорвалось от горя. Над могилой пели псалмы; чудное пение
растрогало Йоханнеса до слез, он заплакал, и на душе у него стало полегче.
Солнце так приветливо озаряло зеленые деревья, как будто говорило:
"Не тужи, Йоханнес! Посмотри, какое красивое голубое небо - там твой
отец молится за тебя!"
- Я буду вести хорошую жизнь! - сказал Йоханнес. - И тогда я тоже
пойду на небо к отцу. Вот будет радость, когда мы опять свидимся!
Сколько у меня будет рассказов! А он покажет мне все чудеса и красоту
неба и опять будет учить меня, как учил, бывало, здесь, на земле. Вот
будет радость!
И он так живо представил себе все это, что даже улыбнулся сквозь слезы.
Птички, сидевшие на ветвях каштанов, громко чирикали и пели; им было
весело, хотя только что присутствовали при погребении, но они ведь знали,
что умерший теперь на небе, что у него выросли крылья, куда красивее
и больше, чем у них, и что он вполне счастлив, так как вел здесь, на
земле, добрую жизнь.
Йоханнес увидел, как птички вспорхнули с зеленых деревьев и взвились
высоко-высоко, и ему самому захотелось улететь куда-нибудь подальше. Но
сначала надо было поставить на могиле отца деревянный крест. Вечером он
принес крест и увидал, что могила вся усыпана песком и убрана цветами, -
об этом позаботились посторонние люди, очень любившие доброго его отца.
На другой день рано утром Йоханнес связал все свое добро в маленький
узелок, спрятал в пояс весь свой капитал, что достался ему в наследство,
- пятьдесят талеров и несколько серебряных монет, и был готов пуститься
в путь-дорогу. Но прежде он отправился на кладбище, на могилу отца, прочел
над ней "Отче наш" и сказал:
- Прощай, отец! Я постараюсь всегда быть хорошим, а ты помолись за
меня на небе!
Потом Йоханнес свернул в поле. В поле росло много свежих, красивых
цветов; они грелись на солнце и качали на ветру головками, точно говорили:
"Добро пожаловать! Не правда ли, как у нас тут хорошо?" Йоханнес еще
раз обернулся, чтобы взглянуть на старую церковь, где его крестили ребенком
и куда он ходил по воскресеньям со своим добрым отцом петь псалмы.
Высоко-высоко, на самом верху колокольни, в одном из круглых окошечек
Йоханнес увидел крошку домового в красной остроконечной шапочке, который
стоял, заслонив глаза от солнца правою рукой. Йоханнес поклонился
ему, и крошка домовой высоко взмахнул в ответ своей красной шапкой, прижал
руку к сердцу и послал Йоханнесу несколько воздушных поцелуев - вот
так горячо желал он Йоханнесу счастливого пути и всего хорошего!
Йоханнес стал думать о чудесах, которые ждали его в этом огромном,
прекрасном мире и бодро шел вперед, все дальше и дальше, туда, где он
никогда еще не был; вот уже пошли чужие города, незнакомые лица, - он
забрался далеко-далеко от своей родины.
Первую ночь ему пришлось провести в поле, в стогу сена, - другой постели
взять было негде. "Ну и что ж, - думалось ему, - лучшей спальни не
найдется у самого короля!" В самом деле, поле с ручейком, стог сена и
голубое небо над головой - чем не спальня? Вместо ковра - зеленая трава
с красными и белыми цветами, вместо букетов в вазах - кусты бузины и шиповника,
вместо умывальника - ручеек с хрустальной свежей водой, заросший
тростником, который приветливо кланялся Йоханнесу и желал ему и доброй
ночи и доброго утра. Высоко над голубым потолком висел огромный ночник
- месяц; уж этот ночник не подожжет занавесок! И Йоханнес мог заснуть
совершенно спокойно. Так он и сделал, крепко проспал всю ночь и
проснулся только рано утром, когда солнце уже сияло, а птицы пели:
- Здравствуй! Здравствуй! Ты еще не встал?
Колокола звали в церковь, было воскресенье; народ шел послушать священника;
пошел на ним и Йоханнес, пропел псалом, послушал слова божьего,
и ему показалось, что он был в своей собственной церкви, где его крестили
и куда он ходил с отцом петь псалмы.
На церковном кладбище было много могил, совсем заросших сорной травой.
Йоханнес вспомнил о могиле отца, которая могла со временем принять
такой же вид, - некому ведь было ухаживать за ней! Он присел на землю и
стал вырывать сорную траву, поправил покачнувшиеся кресты и положил на
место сорванные ветром венки, думая при этом: "Может статься, кто-нибудь
сделает то же на могиле моего отца".
У ворот кладбища стоял старый калека нищий; Йоханнес отдал ему всю
серебряную мелочь и весело пошел дальше по белу свету.
К вечеру собралась гроза; Йоханнес спешил укрыться куда-нибудь на
ночь, но скоро наступила полная темнота, и он успел дойти только до часовенки,
одиноко возвышающейся на придорожном холме; дверь, к счастью,
была отперта, и он вошел туда, чтобы переждать непогоду.
- Тут я и посижу в уголке! - сказал Йоханнес. - Я очень устал, и мне
надо отдохнуть.
И он опустился на пол, сложил руки, прочел вечернюю молитву и еще какие
знал, потом заснул и спал спокойно, пока в поле сверкала молния и
грохотал гром.
Когда Йоханнес проснулся, гроза уже прошла, и месяц светил прямо в
окна. Посреди часовни стоял раскрытый гроб с покойником, которого еще не
успели похоронить. Йоханнес нисколько не испугался, - совесть у него была
чиста, и он хорошо знал, что мертвые никому не делают зла, не то что
живые злые люди. Двое таких как раз и стояли возле мертвого, поставленного
в часовню в ожидании погребения. Они хотели обидеть бедного умершего
- выбросить его из гроба на порог.
- Зачем вы это делаете? - спросил их Йоханнес. - Это очень дурно и
грешно! Оставьте его покоиться с миром!
- Вздор! - сказали злые люди. - Он надул нас! Взял у нас деньги, не
отдал и умер! Теперь мы не получим с него ни гроша; так вот хоть отомстим
ему - пусть валяется, как собака, за дверями!
- У меня всего пятьдесят талеров, - сказал Йоханнес, - это все мое
наследство, но я охотно отдам его вам, если вы дадите мне слово оставить
бедного умершего в покое! Я обойдусь и без денег, у меня есть пара здоровых
рук, да и бог не оставит меня!
- Ну, - сказали злые люди, - если ты заплатишь нам за него, мы не
сделаем ему ничего дурного, будь спокоен!
И они взяли у Йоханнеса деньги, посмеялись над его простотой и пошли
своей дорогой, а Йоханнес хорошенько уложил покойника в гробу, скрестил
ему руки, простился с ним и с веселым сердцем вновь пустился в путь.
Идти пришлось через лес; между деревьями, освещенными лунным сиянием,
резвились прелестные малютки эльфы; они ничуть не пугались Йоханнеса;
они хорошо знали, что он добрый, невинный человек, а ведь только злые
люди не могут видеть эльфов. Некоторые из малюток были не больше мизинца
и расчесывали свои длинные белокурые волосы золотыми гребнями, другие
качались на больших каплях росы, лежавших на листьях и стебельках травы;
иногда капля скатывалась, а с нею и эльфы, прямо в густую траву, и тогда
между остальными малютками поднимался такой хохот и возня! Ужасно забавно
было! Они пели, и Йоханнес узнал все хорошенькие песенки, которые он
певал еще ребенком. Большие пестрые пауки с серебряными коронами на головах
должны были перекидывать для эльфов с куста на куст висячие мосты
и ткать целые дворцы, которые, если на них попадала капля росы, сверкали
при лунном свете чистым хрусталем. Но вот встало солнце, малютки эльфы
вскарабкались в чашечки цветов, а ветер подхватил их мосты и дворцы и
понес по воздуху, точно простые паутинки.
Йоханнес уже вышел из леса,
...Закладка в соц.сетях
