Жанр: Социология и антропология
Социологическое воображение
...ии является
все общество в целом, или, как его называют антропологи,
"культура". Специфически "социологическим" элементом изучения
любой отдельной черты общества было постоянное стремление
соотнести эту черту с другими с тем, чтобы достичь понимания
целого. Как я уже отмечал, социологическое воображение в
значительной своей части является результатом усилий осуществить
эту цель. Но в настоящее время подобный взгляд и соответствующая
практика ни в коем случае не свойственны только социологам
и антропологам. То, что являло собой перспективное направление
в этих дисциплинах, превратилось в непоследовательные
попытки осуществить это намерение в общественных науках в
целом.
Мне не кажется, что культурная антропология, в своей классической
традиции и в развитии современных направлений, чемто
принципиально отличается от социологического исследования.
В те времена, когда современные общества практически не обследовались,
антропологам приходилось собирать материалы о дописьменных
народах в труднодоступных местностях. Другие общественные
науки, особенно история, демография и политическая
158
наука, с самого своего зарождения основывались на документальных
материалах, накопленных в письменную эпоху. Это обстоятельство
и привело к разделению дисциплин. Но сейчас всякого
рода "эмпирические обследования" проводятся во всех общественных
науках; фактически, их техника наиболее полно разрабатывалась
психологами и социологами в связи с историей обществ. В
последние годы антропологи также включились в изучение развитых
сообществ и даже национальных государств; в свою очередь
социологи и экономисты взялись за изучение "неразвитых народов".
В настоящее время ни особенности метода, ни границы объекта
исследования по существу не отделяют антропологию от экономики
и социологии.
Экономические и политические науки большей частью связаны
с отдельными институциональными сферами социальной структуры.
В большей степени экономисты, в меньшей - политологи
рассуждают о "хозяйстве" и "государстве", развивая "классические
теории", сохраняющие свое влияние на многие поколения ученых.
Одним словом, экономисты создают модели, тогда как политологи
(вместе с социологами) их построению по традиции уделяют меньше
внимания. Создать классическую теорию - значит разработать систему
понятий и исходных предположений, из которых следуют
выводы и обобщения. Последние, в свою очередь, сравниваются с
различными эмпирическими заключениями. При выполнении этих
задач понятия, процедуры и даже вопросы, по крайней мере неявно,
кодифицируются.
Все это вроде бы прекрасно. Однако, прежде всего в экономике,
а потом уже в политологии и социологии значение формальных
моделей государства и экономики, имеющих строгие, непрозрачные
границы, умаляют две тенденции: 1) экономический и
политический прогресс развивающихся стран и 2) появление характерных
для XX века форм "политической экономии", в одно и
то же время тоталитарных и формально демократических. Послевоенный
период был одновременно и разрушительным, и плодотворным
для встревоженных экономистов-теоретиков и, фактически,
для всех обществоведов, достойных этого звания.
В любой чисто экономической "теории цен" можно достичь
логической строгости, но не эмпирической адекватности. Для построения
такой теории необходимо знать, как осуществляется ру159
ководство институтами бизнеса, как руководители этих институтов
принимают решения по вопросам их внутренней деятельности и
отношений с другими институтами; нужно с психологической точки
зрения изучить ожидания, касающиеся затрат, в частности, на
заработную плату; знать последствия противозаконного установления
фиксированных цен картелями мелких торговцев, к лидерам
которых необходимо относиться с должным пониманием и т. д.
Точно также, чтобы понять степень заинтересованности участников
экономического процесса, часто необходимо знать об официальном
и межличностном взаимодействии банкиров и правительственных
чиновников, равно как и о безличных экономических
механизмах.
Полагаю, что в общественных науках, преимущественное
внимание исследователей медленно, но верно смещается к сравнительному
анализу. Сравнительные исследования, как теоретические,
так и эмпирические, являются сегодня наиболее перспективным
направлением; такую работу лучше всего проводить в рамках
объединенной общественной науки.
О
По мере развития каждой из общественных наук, их взаимодействие
с другими науками усиливается. Предметом экономики,
как и при ее возникновении, снова становится "политическая экономия",
которая все больше используется для изучения части целостной
социальной структуры. Это характерно и для экономиста
Джона К. Гэлбрейта, и в неменьшей степени для политологов
Роберта Даля и Дэвида Трумэна. В работе Гэлбрейта о современной
структуре американского капитализма фактически представлена
такая же социологическая теория политической экономии, как
во взглядах Шумпетера на капитализм и демократию или в идеях
Эрла Лэтэма о политике групп. Гарольда Лассуэлла, Дэвида Рисмена
и Габриэля Элмонда можно в равной степени считать социологами,
психологами и политологами. Они, работая в рамках этих
дисциплин, выходят за их пределы. Это свойственно всем ученым,
ибо, когда овладеваешь какой-либо одной дисциплиной, тебя влечет
вторгнуться в область других наук, то есть работать в классической
традиции. Конечно, социологи могут специализироваться
на одной из институциональных систем, но как только схватыва160
ешь сущность одной системы, одновременно приходит понимание
ее места внутри совокупной социальной структуры и, следовательно,
ее отношения к другим институциональным системам. Ибо
становится ясно, что в значительной степени именно из этих отношений
складывается сама реальность.
Разумеется, не следует думать, что, имея дело с огромным
разнообразием социальной жизни, обществоведы рационально распределяют
свое внимание между дисциплинами. Во-первых, каждая
из них развивалась самостоятельно, реагируя на специфические
запросы и условия; ни одна из них не развивалась как часть
какого-то единого плана. Во-вторых, конечно, есть множество разногласий
относительно взаимоотношений между различными дисциплинами,
а также по поводу разумной степени специализации.
Однако сегодня многие недооценивают, что все эти разногласия
могут рассматриваться скорее как факты академической жизни, чем
трудности на пути познания. Даже как явления академической
жизни эти разногласия, по-моему, сегодня часто преодолеваются
сами собой, перерастают сами себя.
В интеллектуальном плане, главную особенность сегодняшней
ситуации в науке составляет размывание границ; концепции
переливаются из одной дисциплины в другую с возрастающей легкостью.
Известно несколько примечательных случаев, когда карьера
специалиста основывалась почти исключительно на искусном
владении терминологией одной отрасли знания и ее ловком применении
к традиционной области другой дисциплины. Специализация
в науке есть и будет, но не обязательно в рамках более или
менее случайно прочерченных границ между известными сейчас ее
отраслями. Специализация, скорее, будет осуществляться в границах
проблем, для решения которых потребуется интеллектуальное
оснащение, традиционно относящееся к разным дисциплинам. Все
больше и больше появляется концепций и методов, которые используются
всеми обществоведами.
Формирование каждой общественной науки осуществляется в
ходе внутренних процессов развития определенного интеллектуального
стиля; кроме того, каждая наука испытывает на себе существенное
влияние институциональных "случайностей", что ясно
проявилось в различиях, характерных для формирования каждой
науки в ведущих странах Запада. Терпимость или безразличие со
стороны представителей уже учрежденных дисциплин, включая
философию, историю и другие гуманитарные науки, часто сопутствовали
возникновению таких дисциплин, как социология, экономика,
антропология, политология и психология. Фактически в
некоторых высших учебных заведениях наличие или отсутствие
факультетов общественных наук зависит от субъективного отношения
к ним. Например, в Оксфорде и Кембридже нет "факультетов
социологии".
Опасность слишком серьезного отношения к "департаментализации"
общественных наук заключается в предположении, что
каждый из экономических, политических и других социальных
институтов представляет собой автономную систему. Разумеется,
как я уже говорил, это предположение использовали и используют
для конструирования "аналитических моделей", которые на самом
деле часто бывают очень полезны. Обобщенные и замороженные в
виде факультетов высшей школы, классические модели "государственного
устройства" и "экономики", возможно, действительно
отражают ситуацию в Великобритании начала XIX века и, особенно,
в Соединенных Штатах. В самом деле, историю экономических
и политических наук как специальностей следует, до некоторой
степени, интерпретировать в контексте того исторического периода
развития современного Запада, в течение которого каждый
институциональный порядок провозглашался автономной сферой.
Но совершенно очевидно, что модель, представляющая общество в
виде конгломерата автономных институциональных систем, не является
единственно возможной для общественных наук. Мы не
можем ограничиться типологией в качестве основания для всеобщего
разделения интеллектуального труда. Осознание этого является
одним из толчков к нынешнему объединению социальных
наук. Очень активно происходит слияние некоторых политологи.
ческих дисциплин с экономическими, культурной антропологии с
историей, социологии, по крайней мере, с одним из основных
разделов психологии как в деле подготовки учебных курсов, так и
в проектировании идеальных моделей исследований.
Интеллектуальные проблемы, возникающие благодаря единству
социальных наук, главным образом, связаны с отношениями
институциональных систем - политической и экономической,
военной и религиозной, семейной и образовательной - в данных
обществах и в конкретные периоды времени. Это, как я уже говорил,
- важные проблемы. Многие практические трудности взаимоотношений
различных социальных наук связаны с планированием
учебной деятельности и академической карьеры, с терминологической
путаницей и сложившимися рынками труда для выпускников
по каждой специальности. Одним из наиболее серьезных
препятствий на пути к совместной работе в сфере общественных
наук является то, что для каждой дисциплины пишутся отдельные
вводные курсы. Именно в учебниках чаще, чем в любом
другом виде интеллектуальной продукции, происходят интеграции
или дробления "областей знания". Менее подходящее поле для
этого трудно представить. Но оптовые продавцы учебников имеют
весьма реальную заинтересованность в производстве подобных книг.
Наряду с интеграцией, придуманной в учебниках, попытки интегрировать
общественные науки предпринимаются, скорее, в области
концепций и методов, чем в рамках проблем и предмета исследований.
Соответственно, различия между "отраслями" основываются
не на выделении реальных проблемных областей, а на идеальных
"Понятиях". Эти понятия тем не менее трудно преодолеть,
и я не знаю, будет ли это сделано. Но, как мне кажется, сейчас
есть шанс, что тенденции определенных структурных изменений в
развитии академических дисциплин со временем преодолеют сопротивление
тех, кто, глубоко окопавшись, с завидным упорством
до сих пор отстаивает свою узкоспециализированную ячейку.
В то же время, несомненно, что многие обществоведы осознают,
что в "своей собственной дисциплине" они могут гораздо лучше
реализовывать поставленные цели в том случае, если открыто
признают общие задачи, служащие ориентиром для общественной
науки. Сейчас у каждого ученого имеются все возможности, чтобы
игнорировать "случайности" в развитии своих факультетов, выбирать
и формировать круг собственных занятий, не слишком заботясь
о том, к какому факультету он принадлежит. Когда ученый
приходит к подлинному осознанию каких-либо серьезных проблем
и у него появляется горячая заинтересованность в их решении,
он часто вынужден овладевать представлениями и методами,
которым было суждено сформироваться в другой дисциплине.
Никакая общественно-научная специальность с точки зрения перспектив
познания не будет казаться ему закрытым миром. Кроме
того, он понимает, что фактически занимается общественной наукой,
а не какой-то одной из них и, что совершенно не имеет
значения, какую конкретную область социальной жизни ему интереснее
всего изучать.
Часто утверждают, что, обладая подлинными энциклопедическими
знаниями, невозможно избежать дилетантизма. Я не знаю,
так ли это, но если это так, разве мы не можем хотя бы что-нибудь
почерпнуть из энциклопедизма? Действительно, практически
невозможно овладеть всеми данными, концепциями, методами
каадой дисциплины. Более того, попытки "интегрировать общественные
науки" при помощи "концептуального перевода" или представления
подробных данных обычно оказываются полным вздором;
это относится к большей части того, что содержится в "общих"
университетских курсах по "социальным наукам". Однако
такое владение предметом, такой перевод, такое представление данных
и такие учебные курсы не имеют отношения к тому, что ^
подразумевается под "единством общественных наук". ч
А подразумевается следующее. Постановка и решение любой
значительной проблемы нашего времени требует подбора материа- ^
ла, концепций и методов не из одной, а из нескольких дисциплин. ._
Обществоведу не обязательно "владеть всей отраслью науки", достаточно
знакомства с ее данными и подходами, чтобы использо- -!
вать их при разработке тех проблем, которыми он непосредственно
занимается. Именно по содержанию проблем, а не по междисциплинарным
границам должна проходить научная специализация. И
именно это, как мне кажется, сейчас и происходит.
8.0 пользе истории
Общественная наука имеет дело с биографиями, историей и
их пересечениями в социальных структурах. Эти три измерения -
биография, история и общество - составляют систему координат
для объективного изучения человека. В этом заключается основа
позиции, на которой я стою, подвергая критике современные школы
в социологии, последователи которых отошли от данной классической
традиции. Проблемы современности - в их число входит
проблема самой человеческой природы - не могут быть адекватно
сформулированы, если на практике не будет последовательно осуществляться
идея о том, что история является стержнем обществоведения.
Также должна быть признана необходимость дальнейшего
развития этой науки с учетом конкретно-исторических контекстов
социологически обоснованной психологии человека. Обществовед
не может обойтись без привлечения истории и без исторического
осмысления психологических аспектов явлений для адекватной
постановки тех проблем, которые должны в настоящее
время задавать направление исследовательской работе.
О
Утомительные дискуссии о том, является ли история социальной
наукой и следует ли считать ее таковой, не имеют существенного
значения и не представляют никакого интереса. Очевидно,
что вывод из подобных споров зависит от того, о каких историках
и о каких обществоведах идет речь. Некоторые историки просто
собирают якобы достоверные факты и стараются воздерживаться
от "интерпретаций"; они занимаются, часто весьма плодотворно,
отдельными фрагментами истории и, как кажется, не желают размещать
свой предмет в каком бы то ни было широком контексте.
Иные пребывают вне истории, затерявшись - часто не менее плодотворно
- в трансисторических видениях неумолимого рока или
грядущей славы. История как дисциплина не только побуждает к
уточнению деталей, но также вдохновляет исследователя расши165
рить свой кругозор и увидеть поворотные события эпохи в развитии
социальных структур.
Пожалуй, большинство историков занято "подтверждением
фактов", необходимых для понимания исторической трансформации
социальных институтов, а также их интерпретацией, выполненной,
как правило, в повествовательной форме. Кроме того,
многие историки не стесняются обращаться в своих исследованиях
к изучению всех сфер социальной жизни. Границы их исследований,
таким образом, совпадают с границами обществоведения, хотя
они могут специализироваться на политической истории, истории
экономики или истории идей. В той мере, в какой историки изучают
типы социальных институтов, они склонны сосредоточивать
внимание на происходящих в них изменениях за определенный
период времени, не обращаясь к сравнительному методу, тогда как
многие обществоведы в изучении типов социальных институтов
чаще обращаются к сравнительному анализу, чем историки. Но
очевидно, что это различие касается лишь направления внимания
и специализации в рамках общей задачи.
Именно сегодня многие американские историки испытывают
на себе сильное влияние концепций, проблем и методов различных
социальных наук. Ж. Барзун и X. Графф не так давно предположили,
что, может быть, "обществоведы постоянно вынуждают
историков модернизовать свои методики" потому, что они "слишком
заняты, чтобы изучать историю" и "не могут распознать необходимые
данные, если они представлены в непривычной форме" ^
Конечно, в любой исторической работе возникает больше методологических
проблем, чем многие историки могли бы вообразить.
Но некоторые из них действительно мечтают не столько о
методе, сколько об эпистемологии, - что может привести к довольно
странному уходу от исторической реальности. Влияние определенных
версий "общественной науки" на историков зачастую
оказывается плачевным, но это влияние все же не настолько велико,
чтобы его нужно было долго здесь обсуждать.
Основной задачей историка является точное описание фактов
человеческой жизни, но на самом деле такая упрощенная поста'
Bar^un J., GraffH. The modem researcher. New York: Harcourt, Brace,
1957. P. 221.
новка проблемы обманчива. Историк воплощает в своей работе
организованную память человечества, и эта память, письменная
история, чрезвычайно изменчива. Она меняется, часто совершенно
радикально, от одного поколения историков к другому - и не
просто потому, что более поздние конкретные исследования вводят
в оборот новые факты и документы. Она меняется также благодаря
смене интересов и критериев, на основе которых производятся
описания. Так формируются критерии отбора фактов из бесчисленного
множества событий и, одновременно, их основные интерпретации.
Историк не может избежать отбора фактов, хотя в
его силах попытаться отрицать это, сохраняя ловкость и осторожность
при собственных интерпретациях. Не нужно великолепных
прозрений Джорджа Оруэлла, чтобы понять, как легко можно извратить
историю входе ее беспрестанного переписывания. Оруэлловский
"1984 год" показал это наглядно и, будем надеяться, основательно
напугал некоторых наших коллег-историков.
Все эти опасности исторического предприятия делают эту науку
одной из наиболее теоретизированных гуманитарных дисциплин,
из-за чего безмятежное неведение многих ученых производит
еще более удручающее и тревожное впечатление. Я полагаю, что
бывают периоды, когда главенствует одна жесткая и монолитная
точка зрения, принимая которую как должную, историки могут не
задумываться о многих других вещах. Но наше время не таково.
Если у историков нет "теории", они, предоставляя материалы для
написания истории, сами быть авторами не могут. Они в состоянии
продолжать записывать, но не способны точно отразить события.
Для выполнения этой задачи сегодня недостаточно все
внимание уделять "фактам".
Работы историков можно рассматривать как огромную картотеку,
крайне необходимую для всех общественных наук, и я полагаю,
что это верный и плодотворный взгляд. Иногда считают, что
история как дисциплина включает все общественные науки, но так
думают лишь несколько заблуждающихся "гуманитариев". Наиболее
фундаментальной из всех прочих является идея, что каждая общественная
наука, или, лучше сказать, каждое хорошо продуманное
социальное исследование, требует исторической концептуализации
и максимально полного использования исторических материалов.
Эту простую идею я и отстаиваю.
Для начала мы, пожалуй, рассмотрим одно постоянное возражение
против использования обществоведами исторических материалов.
Утверждается, что такие материалы не настолько точны
или что они недостаточно известны, чтобы можно было сравнивать
их с более надежными, доступными и точными современными
данными. Безусловно, подобное возражение указывает на весьма
щекотливую проблему социального познания, но это верно только
в том случае, если ограничить виды используемой в исследовании
информации. Как я уже говорил, рассмотрение какой-либо конкретной
проблемы должно определяться требованиями классического
социального анализа, а не жесткими ограничениями избранного
метода. Более того, это возражение уместно только для определенного
круга проблем, и зачастую на него можно ответить: по
многим вопросам адекватную информацию мы можем получить
только о прошлом. Государственные и негосударственные тайны,
усиление^оли общественности - все это современные факты, которые,
вне сомнения, необходимо принимать во внимание, когда
мы судим о достоверности информации о прошлом и настоящем.
Одним словом, это возражение является лишь очередной версией
методологического самоограничения и часто сопутствует вдеолотии
политически бездеятельного "ученого незнания".
@
По сравнению с вопросами о научности истории и как должны
себя вести историки, более важен и более дискуссионен вопрос,
являются ли сами социальные науки историческими дисциплинами.
Для выполнения своих задач и даже для правильной их постановки,
обществоведы должны использовать исторические материалы.
Если не признавать трансисторическую теорию и теорию о
внеисторической сущности человека в обществе, никакая общественная
наука не может выйти за пределы истории. Вся социология
достойна называться "исторической социологией". Она, как превосходно
выразился Пол Суизи, пытается записывать "настоящее
как историю". Существует несколько причин для такой тесной
связи между историей и социологией.
1) Требуется более широкая постановка вопроса "Что объяснять?",
которая обеспечивается только пониманием исторического
многообразия типов человеческого общества. То, что, например,
на конкретный вопрос о соотношении между формами национализма
и типами милитаризма нужно по-разному отвечать применительно
к разным обществам и разным историческим периодам,
означает необходимость переформулировать сам вопрос. Мы нуждаемся
в многообразии предоставляемых историей фактов скорее
для того, чтобы ставить социологические вопросы, нежели отвечать
на них. Ответы или объяснения, которые мы могли бы предложить,
часто, если не всегда, строятся на сравнении. Сравнение
требуется для того, чтобы понять, каковы могут быть основные
условия существования объекта, который мы исследуем, будь то
формы рабства или трактовка преступлений в различных обществах,
типы семьи, крестьянские общины или колхозы. Какое бы
явление нас ни интересовало, мы должны наблюдать его в самых
разнообразных обстоятельствах. В противном случае мы ограничимся
плоским описанием.
Для того чтобы преодолеть это, мы должны изучить все доступное
многообразие социальных структур, как исторических, так
и современных. Если мы не будем стремится к этому, что, конечно,
не подразумевает исчерпание множества конкретных случаев,
то наши утверждения не будут эмпирически адекватными. Ограничившись
анализом нескольких признаков только одного общества,
нельзя четко выявить действующие в нем закономерности и
отношения. Исторические типажи составляют весьма важную часть
наших изысканий и играют незаменимую роль в трактовке рассматриваемых
событий. Исключить из исследований исторический
материал - сведения о том, что люди сделали и какими стали,
- было бы равносильно изучению процесса рождения без учета
материнства.
Если мы ограничиваемся примером одного какого-либо государства
современного (обычно западного) общества, то у нас нет
основании надеяться, что сможем уловить многие подлинно фундаментальные
различия между человеческими типами и общественными
институтами. Эту общую истину можно конкретизировать
применительно к общественной науке. Различным секторам
одного общества часто присуще так много общих знаменателей
веры, иерархии ценностей, институциональных форм, что сколь
бы детальным и педантичным ни было наше исследование, мы не
найдем действительно значимых различий среди людей и между
институтами в один отдельно взятый момент отдельно взятого
общества. Фактически, синхронный срез одного общества часто
подразумевает однородность, к которой, даже если суждения о ней
истинны, необходимо подходить как к проблеме. Ее нельзя, как
это часто делается в современной исследовательской практике, свести
к проблеме построения выборки или сформулировать как проблему
в терминах "здесь" и "теперь".
Общества, по-видимому, различаются разнообразием своих
специфических явлений, а также, в более общем плане, по степени
социальной однородности. Как заметил Моррис Гинзберг, если то,
что мы изучаем, "демонстрирует существенные индивидуальные
вариации внутри одного общества или в один исторический период,
то установление реальных связей возможно, без выхода за пределы
данного общества или периода" '. Часто это действительно
так, но не настолько безапелляционно, чтобы принять без проверки.
Для проверки обычно приходится предусматривать в исследованиях
сравнение социальных структур. Полноценное сравнительное
исследование требует привлечения всех имеющихся многообразных
материалов. Проблему социальной однородности, если ее
ограничить рамками современного массового или же рамками традиционного
общества, нельзя правильно сформулировать и, тем
более, должным образом
...Закладка в соц.сетях
