Жанр: Социология и антропология
Социологическое воображение
...ить, что слово "обществоведение" ("the social
studies") для меня более предпочтительно, чем "социальные науки"
("social sciences"), и не потому, что я не люблю ученых-естественников
(напротив, они мне очень импонируют), а потому, что слово "наука"
приобрело огромный престиж и весьма неопределенное значение.
Мне не хотелось бы покушаться на завоеванный ею престиж или еще
более размывать значение слова "наука", употребляя его как философскую
метафору. Но я подозреваю, что если бы я писал об "обществоведении",
читатель мог бы подумать, что я имею в виду только чиновников
высшей школы, ассоциации с которыми из всего того, что составляет
систему обучения, мне бы хотелось избежать. Употреблять сочетание
"поведенческие науки" просто невозможно, ибо оно было изобретено,
я полагаю, как пропагандистский инструмент для выколачивания
денег на социальные исследования из руководителей фондов и
28
Разумеется, в любой момент исторического развития "социальные
науки" впитывают результаты деятельности тех, кого
по праву считают обществоведами. Однако это не означает, что
все они занимаются одним и тем же. На самом деле эти ученые
исследуют совершенно разные предметы. Кроме того, социальные
науки включают в свой оборот и то, что сделали обществоведы
прошлого, хотя свои построения они основывали на разных
традициях. Надеюсь, ясно, что рассуждая о том, "что обеконгрессменов,
которые путали "социальные науки" с социализмом' .
Наиболее подходящее определение должно включать историю (и психологию
- в той мере, в какой она имеет отношение к человеческим
существам) и иметь максимально недискуссионное содержание, поскольку
мы должны, рассуждая, использовать термины, а не бороться за них.
Пожалуй, термин "гуманитарные дисциплины" мог бы удовлетворить
этому требованию. Я все же надеюсь, что не введу своих читателей в
заблуждение, если буду использовать общепринятый стандартный термин
"социальные науки".
И еще одно замечание. Я надеюсь, что мои коллеги благожелательно
примут термин "социологическое воображение". Политологи, прочтя
эту рукопись, говорили о "политическом воображении", антропологи
- об "антропологическом" и так далее. Термин, вынесенный в
название книги, менее значим, чем идея, которая, надеюсь, прояснится
в ходе изложения. Применяя его, я, конечно, не свожу социологию
только к учебной дисциплине. О многом из того, что я вкладываю в это
понятие, писали отнюдь не социологи. В Англии, например, социология
как учебная дисциплина по сей день занимает несколько маргинальное
положение, в то время как в английской журналистике, художественной
литературе и прежде всего в исторической науке социологическое
воображение получило мощное развитие. Сходная ситуация
во Франции. Отсутствие междисциплинарных границ и смелость французской
послевоенной мысли проистекают из внимания последней к
социологическим параметрам человеческой судьбы в наше время. Тем
не менее я использую понятие "социологическое воображение" потому,
что, во-первых, всякий кулик свое болото хвалит, а я, к добру или к
худу, ~ социолог; во-вторых, я искренне полагаю, что на протяжении
истории общественное сознание с большим постоянством и живостью
выражалось социологами-классиками, чем представителями других социальных
наук; в-третьих, поскольку я собираюсь критически рассмотреть
некоторые социологические школы, для обозначения своей позиции
мне необходим некий термин, на котором я мог бы основывать
свои аргументы.
щают нам социальные науки", я руководствуюсь собственными
представлениями.
Ныне среди обществоведов широко распространена озабоченность,
как интеллектуального, так и морального плана, вызванная
неуверенностью в том, в правильном ли направлении ведутся исследования.
Думаю, эта озабоченность, усугубляемая другими неблагоприятными
тенденциями, проистекает из общего болезненного
состояния современной интеллектуальной жизни. Вместе с тем,
эта озабоченность наиболее остро ощущается именно обществоведами
ввиду еще недавно ожидавшейся от них существенной отдачи
и самой природой исследуемого предмета и настоятельной необходимостью
что-либо сделать для решения актуальных проблем
сегодняшнего дня.
Не все разделяют это беспокойство, но сам факт, что его многие
игнорируют, порождает еще большее беспокойство людей, у которых
хватает честности признать претенциозную посредственность
большинства предпринимаемых ныне усилий. Я искренне надеюсь
стимулировать эту озабоченность, вскрыть некоторые ее источники,
постараться обратить ее в специфическую настоятельную потребность
реализовать возлагаемые на социальные науки надежды,
прояснить основания для новых начинаний, короче говоря, указать
некоторые очередные задачи и доступные средства выполнения
той работы, которую необходимо сделать в настоящее время.
Нельзя сказать, что концепция общественной науки, которой
я придерживаюсь, переживает подъем. Моя позиция противостоит
взгляду на общественную науку как на набор бюрократических
процедур, которые опутали социальное познание своими "методологическими"
претензиями, переполняют его схоластическими концепциями
и опошляют мелкотемьем, не имеющим отношения к
общественно значимым проблемам. Эти путы, схоластичность и
пошлость ввели обществоведение в кризисное состояние и не содержат
даже намека на пути выхода из него.
Одни ученые ратуют за организацию "узкопрофильных исследовательских
команд", другие - за приоритет исследователейодиночек.
Одни затрачивают массу энергии на усовершенствование
исследовательских методов и процедур, другие думают о необходимости
реабилитировать старых мэтров с их забытыми способами
гуманитарных исследований. Одни следуют в своей работе
жесткому набору механических процедур, другие стремятся развить
и использовать социологическое воображение. Одни, заразившись
крайним формализмом чистой теории, разлагают и синтезируют
понятия в такой манере, которая другим кажется чудачеством,
а те, в свою очередь, берутся за разработку терминов только
тогда, когда ясно видят, что они расширят границы познания и
осмысления предмета исследования. Одни ограничиваются изучением
мелкомасштабных сфер социальной жизни в надежде на "восхождение"
к более крупным структурам, другие тщательно изучают
социальные структуры, в которых пытаются "разместить" мельчайшие
сферы человеческой жизнедеятельности. Одни, пренебрегая
сравнительными исследованиями, занимаются синхронным
изучением какой-либо одной общности в конкретной стране, другие,
целиком следуя сравнительному методу, непосредственно изучают
социальные структуры разных стран мира. Одни ограничиваются
скрупулезным установлением связи между сиюминутными
событиями, другие занимаются проблемами, которые, возможно,
дадут о себе знать лишь в отдаленной исторической перспективе.
Одни организуют свою работу строго в соответствии с делением
на учебные факультеты, другие, черпая сведения из всех отраслей,
специализируются на определенной теме или проблеме, нимало не
заботясь о том, к компетенции какой академической дисциплины
относятся их работы. Одни сопоставляют многообразные факты
истории, личных биографий и целых обществ, другие этого не
делают.
Эти и многие другие контрасты предпочтений могут не исключать
друг друга, хотя в пылу кулуарных баталий и ленивой
неуязвимости специализаций их нередко принимают за подлинные
противоположности. Здесь я даю лишь предварительные формулировки
и намерен вернуться к ним в конце книги. К тому
времени я надеюсь обнаружить собственные предпочтения и предубеждения,
ибо полагаю, что критику нужно выражать открыто.
Но, несмотря на свое особое мнение, я попытаюсь установить культурное
и политическое значение общественной науки. Мои пристрастия
являются, разумеется, такими же субъективными, как и
те, которые я собираюсь критиковать. Пусть тот, кто не разделяет
моих пристрастий, отвергнет их и таким образом выразит и признает
свои собственные столь же вразумительно, как это намерен
сделать я. Тем самым моральный аспект обществоведения - общественная
значимость социальных наук - получит свое признание,
что даст возможность для его обсуждения. Это будет способствовать
повышению самосознания, которое является необходимым
предварительным условием объективности общественной науки как
научной дисциплины.
Короче говоря, я считаю, что классический социальный анализ
составляет определенный комплекс традиций, которые могут быть
осмыслены и использованы, а его существенной особенностью является
связь с конкретно-историческими социальными структурами.
Исследуемые с его помощью явления имеют прямое отношение
к требующим безотлагательного решения проблемам общества
и человека. Кроме того, я считаю, что, несмотря на наличие серьезных
препятствий на пути развития этой традиции как в самих
социальных науках, так и в соответствующих образовательных и
политических установлениях, определенные качества интеллекта,
конституирующие ее, постепенно становятся общим знаменателем
культурной жизни в целом и что потребность в них, пусть еще
смутно и через обманчивую многоликость, начинает осознаваться.
Многие из тех, кто работает в области общественных наук,
особенно в Америке, к моему удивлению, отказываются принимать
брошенный им вызов. Одни фактически отрекаются от выполнения
присущих социальному анализу интеллектуальных и политических
задач; другие без тени сомнения просто не готовы к
той роли, для которой они предназначены. Иногда кажется, что
они едва ли не сознательно прикрываются старыми уловками и
выдумывают новые отговорки. И все же, несмотря на отказ,
внимание интеллектуалов и широкой общественности сейчас столь
явно обращено к многообразию социальных миров, которое они
изучают, что нельзя не согласиться с тем, что перед ними возникла
уникальная возможность новых открытий. В реализации этой возможности
раскрывается интеллектуальное предназначение социальных
наук, культурное значение социологического воображения и
политическое значение общество- и человековедения.
О
Мне, как социологу, довольно неловко осознавать, что все
печально известные интеллектуальные направления (возможно, за
исключением одного), которые я собираюсь критически рассмотреть
в следующих главах, принято относить к "области социологии",
хотя скрытое в них отречение от политических и культурных задач
безусловно присуще и каждодневной научной деятельности представителей
других социальных наук. Как бы ни обстояло дело в
политологии и антропологии, исторической и экономической науках,
очевидно, что в Соединенных Штатах именно то, что понимается
под социологией, стало сегодня центром осмысления социальных
наук. Именно социологи усиленно разрабатывают методы
исследования и именно они обнаруживают живейший интерес к
"общей теории". Поистине замечательно разнообразие интеллектуальных
направлений, внесших свой вклад в развитие социологической
традиции. Интерпретировать это разнообразие как единую
традицию само по себе дерзость. Многие, наверно, согласятся, что
все, чем занимаются сегодня социологи, более или менее укладывается
в одно из трех направлений, искажение каждого из которых
заводит в тупик.
Первое направление ведет к теоретическому осмыслению истории.
У О. Конта, например, как и у К. Маркса и М. Вебера,
социология представляет собой попытку энциклопедически охватить
всю целостность общественной жизни человека. В то же время
она является исторической и систематической дисциплиной:
исторической, поскольку изучает и использует факты прошлого, а
систематической, потому что, занимаясь историей, пытается выделить
"стадии" исторического процесса и повторяющиеся явления
социальной жизни.
Теорию исторического процесса легко превратить в трансисторическое
прокрустово ложе для многообразия фактов человеческой
истории, из которого рождаются пророчества (обычно мрачные)
относительно будущего. Сочинения Арнольда Тойнби и Освальда
Шпенглера - хорошо известные тому примеры.
Направление второе ведет к систематической теории "природы
человека и общества". Например, начиная с трудов формалистов,
в частности Г. Зиммеля и Л. фон Визе, в социологии стали
разрабатываться концепции, с помощью которых можно было бы
классифицировать все социальные отношения и проникать в существо
их предполагаемых инвариантных свойств. Короче говоря,
этому направлению на высоком уровне обобщения свойственно
статичное и абстрактное представление о компонентах социальной
структуры.
В этом случае отказ от истории можно рассматривать как реакцию
на искажения, допущенные первым направлением, однако
систематическая теория о сущности человека и общества также легко
может превратиться в доведенный до совершенства бесплодный
формализм, где основное внимание уделяется умножению понятий
и бесконечному манипулированию ими. У сторонников этого
направления, которое я буду называть "Высокой теорией", понятия
по существу заменяют действительность. Работы Толкотта Парсонса
- наиболее характерный пример систематической теории в
современной американской социологии.
Направление третье - эмпирические исследования социальных
фактов и проблем. Несмотря на то, что примерно до 1914 г.
столпами американской социальной науки оставались О. Конт и
Г. Спенсер, а также на сильное влияние немецкой теоретической
традиции, в Соединенных Штатах очень рано ведущее положение
заняли эмпирические исследования. Отчасти это явилось результатом
более ранней академической институциализации экономики
и политической науки. При этом социология, которой отводилось
изучение особой сферы общества, среди социальных наук быстро
превратилась в своего рода разнорабочего, взяв на себя всевозможные
исследования, за которые не брались представители "солидных"
дисциплин: исследования города и семьи, расовых и этнических
отношений и, конечно, "малых групп". Как мы увидим
впоследствии, получившаяся в результате смесь преобразовалась в
своеобразный стиль мышления, который я буду называть "либеральным
практицизмом".
Изучение современного положения дел легко может обернуться
нагромождением не связанных между собой и часто малозначимых
фактов о локальных сферах человеческой деятельности. Это доказывают
многие разработанные в Америке учебные курсы по социологии,
но, пожалуй, наилучшим примером могут служить учебные
пособия по проблемам социальной дезорганизации. В то же
время, социологи хотят быть специалистами по методике исследования
едва ли не всего, что происходит в обществе, и именно они
подняли разработку методов на уровень методологии. Многие работы
Джорджа Ландберга, Сэмюэля Стауффера, Стьюарта Додда,
Пола Лазарсфельда являются примерами этого направления. Склонность
заниматься мелочами и культивирование метода ради самого
метода хорошо совмещаются, хотя и не всегда идут рука об руку.
Особенности современного состояния социологии можно трактовать
как результат искажения одного или нескольких из перечисленных
традиционных направлений. Однако и то, что на социологические
исследования возлагаются большие надежды, также
находит объяснение в русле названных направлений. В настоящее
время в Соединенных Штатах происходит нечто вроде эллинистического
соединения разнородных элементов и целевых установок,
взятых из социологий различных западных обществ. Если от такого
изобилия социологических подходов представители других общественных
наук начнут проявлять нетерпение, а социологи в ответ
постараются всюду поспеть со своими "исследованиями", то
они рискуют выпустить из рук бесценное наследие прошлых
поколений. Однако такое положение дел заключает в себе и определенные
возможности, поскольку в социологической традиции
наилучшим образом представлена перспектива дальнейшего развития
социальных наук в целом и некоторых уже имеющихся достижений.
Невозможно в нескольких словах описать все, что может
дать изучение традиционных направлений социологии, но любой
ученый, взявший на вооружение накопленные знания, будет щедро
вознагражден. Овладение этими знаниями поможет открыть
новые ориентиры для конкретной работы на ниве социальных наук.
К вопросу о том, какие перспективы открывают перед нами
социальные науки, я вернусь (в главах 7 - 10) после того, как
подробно рассмотрю некоторые из наиболее распространенных заблуждений
социологов (в главах 2 - 6).
2. "Высокая теория"
D качестве типичного примера "Высокой теории" рассмотрим
некоторые положения из "Социальной системы" Толкопа Парсонса.
По распространенному мнению, это весьма важная книга,
написанная наиболее выдающимся представителем этого интеллектуального
стиля.
"Элемент общепризнанной символической системы, представляющий
собой критерий или стандарт отбора альтернатив ориентации,
которые внутренне полагаются ситуацией, можно назвать
ценностью... Но от этого мотивационно-ориентационного аспекта
тотальности действия, ввиду той роли, которую играют символические
системы, необходимо отличать "ценностно-ориентационный"
аспект. Этот аспект имеет отношение не к тому, как
ожидаемое положение дел может повлиять на баланс вознаграждений-деприваций
актора, а к содержанию самих стандартов отбора.
При таком подходе понятие ценностных ориентаций является
логическим инструментом для формулирования одного из основных
аспектов артикуляции культурных традиций в системе действия.
Из производной природы нормативной ориентации и той
роли, которую ценности, как показано выше, играют в действии,
следует, что во всех ценностях присутствует то, что можно назвать
социальной референцией... Одним словом, "нормативная ориентированность"
действия внутренне присуща самой системе действия.
Это вытекает, как было показано, из понятия ожиданий и
его места в теории действия, в особенности в "активной" фазе, в
которой актор преследует свои цели. Далее, ожидания в сочетании
с тем, что выше я называл "двойной контингентностью" процесса
взаимодействия, порождают принципиально важную проблему
порядка. В свою очередь, в этой проблеме можно различить два
аспекта: порядок в обеспечивающих возможность коммуникации
символических системах и порядок во взаимности мотивационной
ориентации на нормативный аспект ожиданий - гоббсову проблему
порядка.
Проблема порядка и, тем самым, проблема природы интеграции
стабильных систем социального взаимодействия, то есть социальной
структуры, сводится, таким образом, к интегрированию
мотивов акторов с нормативными культурными стандартами, интегрирующими
систему действия в данном случае на межличностном
уровне. Эти стандарты являются, в терминологии предыдущей
главы, типовыми образцами ценностных ориентаций и в этом
своем качестве составляют принципиально важный компонент
культурной традиции социальной системы'".
Если некоторые читатели почувствовали желание немедленно
перейти к следующей главе, надеюсь, они не поддадутся этому^
Как процесс сочетания и различения понятий, "Высокая теория"
все же заслуживает внимания. Правда, она не получила такого
значительного влияния, как рассматриваемое в следующей главе
"методологическое самоограничение", поскольку возможность использования
"Высокой теории" как особого стиля научной работы
довольно ограничена. Это объясняется тем, что ее весьма нелегко
понять, и может возникнуть подозрение, что она вообще непостижима.
Непонятность обеспечивает ей надежную защиту, однако по
этой же причине ее pronunciamentos', предпринимающиеся с
целью повлиять на исследовательскую манеру обществоведов, не
достигают успеха. Не ради забавы, а следуя фактам, мы должны
признать, что среди обществоведов продукция "Высокой теории"
воспринимается неоднозначно.
По крайней мере для некоторых, кто претендует на ее
понимание, и для тех, кому она нравится, "Высокая теория" являет
собой одно из величайших достижений во всей истории общественной
науки.
Для других, которые тоже претендуют на ее понимание, но
которым она не по вкусу, эта теория представляется неуклюжей
высокопарной бессмыслицей. (Таких очень немного, хотя бы потому,
что неприязнь и отсутствие терпения отвращают от попыток
распутывать "Высокую теорию".)
Для тех) кто не претендует на ее понимание, но кому она
очень нравится - а таких довольно много - "Высокая теория"
служит волшебным лабиринтом, чарующим именно своей восхитительной
непостижимостью.
' Parsons Т. The Social System. Glencoe: Free Press, 1951. P. 12, 36 - 37.
' Pronunciamentos (исп.) - торжественное обнародование доктрины
или личных заслуг. - Прим. ред.
Те же, кто не претендует на понимание "Высокой теории" и
не любит ее, если им хватает духу стоять на своем, почувствуют,
что "король-то голый".
Разумеется, многие высказывают свои взгляды, но еще больше
тех, кто сохраняет молчаливый нейтралитет в ожидании, не
принесет ли "Высокая теория" значимые с профессиональной точки
зрения результаты, если вообще следует их ждать. И, хотя это
может показаться крамолой, многие обществоведы ничего не знают
о ней, либо знают понаслышке.
Закономерно возникает неприятный вопрос о вразумительности
"Высокой теории", который, конечно же, выходит за рамки самой
теории'. Однако адепты столь сильно увлечены ею, что, боюсь, нам
остается только выяснить, является ли "Высокая теория" простым нагромождением
слов или в ней все-таки содержится рациональное зерно.
Думаю, рациональное зерно есть, но оно очень глубоко зарыто.
Поэтому мы поставим вопрос следующим образом: если из "Высокой
теории" убрать все, препятствующее ее пониманию, что же можно
узнать из нее, иными словами, о чем собственно говоря, там вдет речь?
О
Есть только один способ ответить на этот вопрос: "перевести"
один из фрагментов этого стиля мышления, а затем разобраться в
"переводе". Выше я уже привел такой отрывок. Хочу только отметить,
что не стремлюсь оценивать парсонсовское творчество в целом.
Если я и буду обращаться к другим его сочинениям, то только за
тем, чтобы с наименьшими издержками прояснить некоторые моменты,
содержащиеся в "Социальной системе". Переводя текст "Социальной
системы" на английский язык, я не претендую на совершенство
перевода, но постараюсь не упустить ничего того, что выражено
в книге ясно и отчетливо. При этом я утверждаю, что только
то, что сказано ясно, является и вразумительным. В частности, я
попытаюсь отсортировать содержательные утверждения от словесной
игры. Сделать это важно, поскольку неразличение этих элементов
фатально для понимания текста. Чтобы наглядно это продемонстрировать,
я сначала приведу несколько фрагментов перевода, а
далее предложу два варианта сокращенного перевода всей книги.
' См.: Приложение, раздел 5
Перевод приведенного в начале главы отрывка выглядит следующим
образом: "Люди часто придерживаются определенных стандартов
и ожидают, что и другие будут им следовать. В той мере, в
какой они это делают, данное общество может быть упорядоченным".
Парсонс пишет:
"В свою очередь существует двойная структура этого "связывания".
Во-первых, благодаря интернализации стандарта конформность
приобретает для "Эго" личностную, экспрессивную и
(или) инструментальную значимость. Во-вторых, структурирование
реакций "другого" как санкций на действия "Эго" являет собой
функцию его конформности относительно стандарта. Поэтому
конформность как прямой путь удовлетворения собственных
потребностей-диспозиций имеет тенденцию к сочетанию с конформностью
как условием получения благоприятных и ухода от
неблагоприятных реакций со стороны других. В той мере, в какой,
по отношению к действиям некоторого множества акторов, подчинение
"ценностно-ориентационным стандартам" отвечает обоим
критериям, то есть, когда с точки зрения любого действующего в
этой системе актора конформность является одновременно и способом
удовлетворения собственных потребностей-диспозиций, и
условием "оптимизации" реакций других значимых акторов, такой
стандарт может быть назван "институционализированным".
Понимаемый таким образом ценностный стандарт всегда институционализируется
в контексте взедшодействия. Вот почему система
ожиданий всегда совмещает в себе два интегрированных по
отношению к нему аспекта. С одной стороны, имеются ожидания,
которые содержат и отчасти устанавливают стандарты поведения
"Эго", актора, взятого в качестве исходной точки, - это
"ролевые ожидания". С другой стороны, с точки зрения этого актора,
имеется некоторый набор ожиданий относительно контингентно
вероятных ответных реакций со стороны "других"; последние
будут называться "санкциями", которые, в свою очередь
могут подразделяться на позитивные и негативные в зависимости
от того, воспринимает их актор как влекущие за собой поощрения
или, наоборот, какдепривацию. Поэтому междуролевыми ожиданиями
и санкциями устанавливаются отчетливые взаимные отношения.
Что для "Эго" санкции, для "другого" - ролевые ожидания,
и наоборот.
Роль, следовательно, является одним из секторов тотальной
системы ориентации индивидуального актора, которая формируется
относительно ожиданий в специфическом контексте взаимодействия,
то есть интегрирована в специфический набор ценностных
ориентаций, управляющих взаимодействием с одним или более
"другими" во взаимодополняющих ролях. Эти "другие" не обяза39
тельно составляют определенную группу индивидов, но могут
включать любого "другого", если и когда последний вступает в
особенное дополнительное отношение взаимодействия с "Эго",
для которого характерна взаимность ожиданий относительно общих
стандартов ценностных ориентаций.
Явно, что степень институционализации тех или иных совокупностей
ролевых ожиданий и соответствующих им санкций может
быть разной. Эта степень является функцией переменных двух
видов: с одной стороны, тех, которые воздействуют на актуальное
принятие стандартных ценностных ориентаций, а с другой - тех,
которые детерминируют мотивационную ориентацию или сознательную
готовность следовать соответствующим ожиданиям. Как
мы увидим, через оба эти канала на степень институционализаци
...Закладка в соц.сетях
