Жанр: Социология и антропология
Социологическое воображение
...и
влияют самые различные факторы. Прямую противоположность
полной институционализации составляет аномия, то есть отсутствие
структурной дополнительности в процессе взаимодействия, или,
что то же самое, полное разрушение нормативного порядка в обоих
указанных смыслах. Аномия, однако, является предельным понятием,
которое не применимо для описания какой-либо конкретной
социальной системы. Как и в случае с институционализацией,
можно говорить лишь о степени аномии. Последняя является обратной
стороной институционализации.
Институт можно определить как комплекс институционализированных
интегративных ролей, имеющий стратегическую
структурную значимость для конкретной социальной системы. Институт
следует рассматривать как социально-структурную единицу
более высокого порядка, чем роль, поскольку он состоит из
множества взаимозависимых ролевых образцов и их компонентов" '.
Изложим то же самое другими словами. Люди действуют либо
совместно с другими людьми, либо против них. Каждый учитывает
ожидания других. Когда такие взаимные ожидания достаточно
определены и устойчивы, мы называем их стандартами. Кроме
того, каждый ожидает реакции других на свои действия. Эти ожидаемые
реакции мы называем санкциями. Некоторые из них кажутся
нам поощряющими, другие - нет. Когда люди руководствуются
стандартами и санкциями, можно сказать, что они вместе
играют свои роли. Это - удобная метафора. В самом деле, то, что
мы называем институтом, пожалуй, лучше всего определить как
более или менее устойчивый набор ролей. Когда внутри некоторого
института, или в пределах состоящего из таких институтов об'
Parsons Т. Ор. cit. Р.38 - 39.
40
щества, стандарты и санкции перестают сдерживать людей, мы
можем говорить, вслед за Дюрктеймом, об аномии. Таким образом,
на одном полюсе институты со строго упорядоченными и приведенными
в полное соответствие стандартами и санкциями, а на
другом - аномия, о которой Иитс говорил как об отсутствии "центровки"
и которую я называю разрушением нормативного порядка.
Должен признать, что мой перевод не совсем точен. Отчасти
положение спасает тот факт, что в тексте содержались очень хорошие
мысли. В самом деле, многие идеи "Высоких теоретиков" при
переформулировании оказываются более или менее стандартными
положениями, которые можно найти во многих учебниках по социологии.
Однако, что касается "институтов", то приведенное выше
определение не совсем полное. Поэтому к нашему переводу нужно
добавить, что роли, составляющие институты обычно не являются
просто одним большим "взаимодополнением" "общепринятых
ожиданий". Вспомните службу в армии, работу на заводе или,
наконец, семью. Все это суть институты. Тем, кто находится внутри
них кажется, что соответствовать ожиданиям некоторых людей
важнее, чем ожиданиям всех остальных. Это происходит потому,
что они, как говорят, "имеют больше власти". Или изъясняясь
более социологически, институт представляет собой совокупность
ролей, упорядоченных по авторитету. Парсонс пишет:
"С точки зрения мотивации приверженность общим ценностям
означает, что при поддержке данных ценностных стандартов
акторы разделяют общие "чувства", смысл которых заключается
в том, что подчинение релевантным ожиданиям трактуется как
"благо" сравнительно независимо от любого специфически инструментального
"преимущества", извлекаемого из конформности,
например, неприятия негативных санкций. Более того, приверженность
общим ценностям, хотя и может соответствовать
удовлетворению непосредственных потребностей актора, всегда
имеет некоторый "моральный" аспект, и в этом плане конформность
в известной мере определяет "сферы ответственности" актора
в более широких, а именно социальных системах действия, в
которых он участвует. Очевидно, что специфической сферой ответственности
является коллективность, конституируемая особой
общей ценностной ориентацией.
При этом, совершенно ясно, что "чувства", которые испытывают
люди, поддерживающие подобные общие ценности, по
своей специфической структуре обычно не являются выражением
конститупиональных предрасположенностей организма. Они приобретаются
путем воспитания и обучения либо достигаются личными
усилиями. Более того, роль, которую играют эти "чувства"
в ориентировании действия, не совпадает, по преимуществу, с
ролью культовых объектов, которые должны быть опознаны и к
которым следует "приспособиться", скорее, речь идет о роли типовых
образцов культуры, которые должны быть интернализованы;
они конституируют часть структуры личностной системы самого
актора. Эти "чувства", которые можно назвать "ценностными
установками", являются, таким образом, внутренними потребностями-диспозициями
личности. Только посредством интернализации
институционализированных ценностей осуществляется подлинная
мотивационная интеграция поведения в социальной структуре,
и для того, чтобы выдержать ролевые ожидания, мобилизуются
"глубинные" уровни мотивации. Только когда этот процесс
достигает определенного уровня, можно говорить о высокой степени
интегрированности некоторой социальной системы и о примерном'
совпадении интересов коллективного образования и частных
интересов его членов.
Интеграция совокупности общих ценностных образцов с интернализованной
потребностно-диспозиционной структурой конституирующих
общество лиц является ключевым феноменом
динамики социальных систем. Если не принимать во внимание
процесс самых незначительных взаимодействий, стабильность любой
социальной системы зависит от степени такой интеграции -
это положение можно назвать фундаментальной динамической теоремой
социологии. Это отправная точка всякого анализа, претендующего
на рассмотрение динамики социальных процессов".
'Примечание Парсонса: "Полное совпадение следует считать предельным
случаем подобно пресловутому вечному двигателю. Хотя абсолютную
интеграцию социальной системы мотивации с полностью согласованным
набором типовых образцов культуры эмпирически наблюдать
невозможно, понятие подобным образом интегрированной социальной
системы имеет важное теоретическое значение"'.
Поясним то же самое другими словами. Котца люди придерживаются
одних и тех же ценностей, они склонны вести себя так,
как того от них ожидают другие. Более того, они часто считают
такую конформность самым благим делом даже тогда, когда она,
казалось бы, противоречит их непосредственным интересам. То
обстоятельство, что общие ценности воспитываются, а не наследуIbid.
P. 41 - 42.
ются, совсем не умаляет их значение для мотивации поведения и
образа мыслей человека. Напротив, они становятся частью самой
личности и в этом качестве соединяют людей в общество, поскольку
социальные ожидания становятся индивидуальной потребностью.
Это настолько важно для стабильности любой социальной
системы, что я буду прибегать к нему в качестве главной отправной
точки всякий раз, когда буду анализировать какое-нибудь общество
как функционирующую систему".
Мне кажется, аналогичным образом пятиссттяпвдесятипятистраничную
"Социальную систему" можно было бы перевести на вразумительный
английский язык на 150 страницах. При этом книга не
представляла бы ничего особенного. Однако в ней бы использовалась
терминология, способствующая наиболее ясному пониманию
изложенных ключевых проблем и путей их решения. Конечно, любой
замысел, любую книгу можно выразить как в одном предложении,
так и растянуть на двадцать томов. Вопрос заключается в том,
насколько пространным должно быть изложение, чтобы развернуть
ту или иную конкретную мысль, и насколько важной представляется
эта мысль: в какой мере она позволяет осмыслить наш
собственный жизненный опыт и насколько широк круг тех проблем,
которые она помогает решать или хотя бы сформулировать.
Изложить парсонсовскую книгу в двух-трех фразах можно,
например, следующим образом. "Нас спрашивают: каковы основы
социального порядка? Ответ, по всей видимости, таков: общепринятые
ценности". И это все, о чем говорится в книге? Конечно
нет, но это - главное. Разве это не так? Разве нельзя подобным же
образом переложить любую книгу? Конечно, можно. Моя книга'
может быть препарирована точно так же: "Кто, в конце концов,
правит Америкой? - Никто полновластно не правит, но если какаято
группа и правит, то это - властвующая элита". А вот книга,
которую вы держите в руках: "Что должны изучать социальные
науки? - Они должны изучать человека и общество; иногда они
этим и занимаются. Они пытаются помочь нам понять жизнь
отдельного индивида и историю, понять связь между ними, проявляющуюся
в разнообразии социальных структур".
Имеется в виду книга Ч. Райта Миллса "Властвующая элита".
Прим. ред.
Дадим перевод парсонсовской книги в четырех абзацах.
Вообразим себе нечто, что можно назвать "социальной системой",
в которой индивиды действуют с ориентацией друг на друга.
Многие их действия до некоторой степени упорядочены, ибо
индивиды в этой системе имеют общие ценностные стандарты и
соответствующие конкретные способы практической деятельности.
Некоторые из этих стандартов мы можем назвать нормами. Действующие
в соответствии с нормами индивиды в сходной ситуации
скорее всего будут действовать аналогичным образом. В той мере,
в какой это соблюдается, существуют "социальные регулярности",
которые обычно можно наблюдать в течение весьма продолжительного
времени. Устойчивые во времени регулярности я буду
называть "структурными". Все входящие в социальную систему
структурные регулярности можно рассматривать как всеобъемлющее,
чрезвычайно сложное равновесие. О том, что это метафора, я
собираюсь забыть, потому что хочу, чтобы читатель вполне реально
воспринимал употребляемое мной понятие "социальное равновесие".
Существуют два основных механизма, поддерживающие равновесие
в обществе. Если один из них или оба не срабатывают,
равновесие нарушается. Первый, механизм "социализации", включает
в себя все обстоятельства и условия, при которых новорожденный
превращается в социальную личность. Часть социального
утверждения личности заключается в усвоении ею мотивов для
выполнения требуемых или ожидаемых от нее другими социальных
действий. Второй - механизм "социального контроля", под
которым я понимаю все способы поддержания порядка в обществе
и посредством чего люди сами держатся в определенных рамках.
Под "рамками" я, разумеется, имею в виду любые типичные действия,
ожидаемые и одобряемые в социальной системе.
Первая задача по поддержке социального равновесия заключается
в том, чтобы заставить людей добровольно делать то, что
требуется и ожидается от них. Если это не удается, появляется
вторая задача - другими средствами заставить их делать то, "что
положено". Классификация и определение способов социального
контроля лучше всего сформулированы Максом Вебером, и мне по
существу нечего добавить к тому. что хорошо изложено им и некоторыми
другими авторами.
Однако меня несколько смущает следующее. Как возможно,
чтобы в условиях социального равновесия, поддерживаемого всеми
механизмами социализации и социального контроля, кто-нибудь делал
не то, "что положено"? Толком в терминах моей Систематической и
Общей Теории Социальной Системы я не могу этого объяснить.
Есть и другой пункт, который я не до конца прояснил для себя: чем
объяснить социальные изменения, то есть историю? Единственное,
что я могу порекомендовать тем, кто столкнется с этими проблемами,
- попробовать провести эмпирическое исследование.
Пожалуй, сказанного достаточно. Разумеется, можно дать и
более полную трактовку, но "более полная" не обязательно значит
"более адекватная". Поэтому я приглашаю читателя самому полистать
"Социальную систему" и найти в ней что-нибудь еще. Теперь
поставим перед собой три задачи: во-первых, охарактеризовать логический
стиль мышления, представленный "Высокой теорией";
во-вторых, развеять общее недоразумение на конкретном примере;
в-третьих, показать, как сейчас большинство обществоведов ставят
и решают парсонсовскую проблему порядка. Тем самым я намерен
помочь представителям "Высокой теории" спуститься с их заоблачных
высот.
@
Обществоведы делятся не на бездумных наблюдателей и ненаблюдающих
мыслителей, различия между обществоведами скорее
касаются того, как они мыслят, как наблюдают и как связывают
(если вообще связывают) свои мысли и наблюдения.
Главный признак "Высокой теории" заключается в исходной
ориентации на столь общий уровень рассуждений, что снизойти до
наблюдений становится логически невозможным. Оставаясь в рамках
"Высокой теории", ее последователи никак не могут спуститься с
высот своих генерализаций и рассмотреть конкретные проблемы в
их историческом и структурном контекстах. Из-за неспособности
этих ученых видеть подлинные проблемы реальность практически
исчезает со страниц их трудов, в результате чего начинает преобладать
надуманная и нескончаемая проработка дефиниций, которые
не расширяют наше познание и не способствуют лучшему осознанию
собственного опыта. Это, в свою очередь, находит выражение
в частично организованном отречении от какой-либо попытки дать
ясное описание и объяснение поведения человека и общества.
Когда мы выясняем, что обозначает то или иное слово, мы
имеем дело с его семантикой, когда мы рассматриваем его в соотношении
с другими словами, мы имеем дело с его синтаксическими
свойствами'. Я использую здесь эти узко специальные термины
потому, что они позволяют коротко и точно выразить мою
мысль: "Высокая теория" настолько упивается синтаксисом, что
остается слепа к семантике. Ее сторонники действительно не понимают,
что, когда мы даем определение какому-то слову, то просто
предлагаем другим употреблять его так, как нам бы того хотелось;
что цель определения заключается в том, чтобы сфокусировать
внимание на факте, и что искомый результат поисков точного
определения заключается в том, чтобы превратить спор о терминах
в дискуссию о фактах и, таким образом, открыть путь дальнейшему
познанию.
Представители "Высокой теории" настолько поглощены синтаксическими
построениями и мало заботятся о соотнесении их
семантики с реальностью, настолько жестко ограничивают себя
высокими уровнями абстракции, что их "типологии", и вся работа
по их построению, представляются скорее бесплодной игрой в
понятия, чем попыткой систематически, то есть ясно и последовательно,
определять насущные проблемы и направить усилия на их
решение.
Можно извлечь немало поучительного из того обстоятельства,
что "Высокие теоретики" систематически забывают о том, что
каждый ответственный и мыслящий человек должен постоянно
отдавать себе отчет, а следовательно, уметь контролировать, уровень
абстракции, на котором он работает. Способность легко и с полной
ясностью переходить с одного уровня абстракции на другой явля'
Кроме того, мы можем изучать слово с точки зрения того, кто его
использует - так возникает прагматический аспект, который нас здесь
не интересует. Таковы три "измерения значения", которые столь четко
выделил Чарльз Моррис в своей очень полезной книге "Основания
теории знаков" (Morns Ch. Foundation of the Theory of Signs // International
Encyclopedia of United Science. Vol. 1. No. 2. University of Chicago
Press, 1938.
ется отличительной чертой творческого и систематического мышления.
Вокруг таких терминов, как "капитализм", "средний класс",
"бюрократия", "властвующая элита", "тоталитарная демократия",
образуется множество затемняющих смысл коннотаций, которые
при употреблении этих терминов должны тщательно отслеживаться
и контролироваться. Подобные термины всегда "нагружены"
как комплексами фактов и отношений, так и простыми догадками
и непроверенными наблюдениями. Давая определения и употребляя
подобные термины, мы должны тщательно все прояснять и
просеивать.
Чтобы выявить синтаксические и семантические свойства подобных
понятий, мы должны четко представлять себе соотносящуюся
с ними иерархию значений по степени конкретности и
уметь учитывать все уровни этой иерархии. Мы должны ответить
на вопрос: действительно ли мы понимаем под "капитализмом",
как это мы намереваемся делать, только тот факт, что все средства
производства находятся в частной собственности? Или мы также
хотим Включить в содержание этого термина более далеко идущую
идею свободного ркщк^как механизма, определяющего уровень
цен, зарплат и прибыли? И в какой степени этот термин, по определению,
допускает, наряду с выводами об экономических институтах,
выводы, касщощиеся политического режима.
Я полагаю, что подобные установки сознания открывают путь
систематическому мышлению, тогда как их отсутствие приводит к
фетишизации термина "Понятие". К чему это может привести,
возможно, станет яснее, когда мы рассмотрим, теперь уже более
подробно, главное заблуящение Парсонса.
@
Претендуя на разработку "общей социологической теории",
представители "Высокой теории" на деле творят мир понятий, из
которого изгоняются многие структурные характеристики человеческого
общества, которые долгое время и совершенно справедливо
признавались фундаментальными для его понимания. Возможно,
это делается преднамеренно, чтобы придать социологической деятельности
специализированный облик, отграничив его от того, чем
занимаются экономисты и политологи. Социология, по Парсонсу,
должна изучать "тот аспект теории социальных систем, который
касается явлений институциализации типовых образцов ценностных
ориентаций в социальной системе, условий этой институциализации,
изменений этих типовых образцов, условий конформности и
девиации относительно совокупности типовых образцов, а также
мотивационных процессов в той мере, в какой последние включены
во все перечисленные выше явления'". Если переформулировать и
очистить это определение от неявных допущений, как того требует
всякое определение, его можно прочитать следующим образом: социологи
моего круга могли бы выяснять и изучать, что хотят и чем
дорожат люди. Мы бы также хотели установить причины разнообразия
ценностей и их изменений. Если действительно обнаруживается
более или менее однородная совокупность ценностей, мы хотели бы
установить, почему одни люди принимают их, а другие нет.
Как отмечал Дэвид Локвуд^, подобные утверждения избавляют
социолога от всякого соприкосновения с "властью", экономическими
и политическими институтами. Я бы высказался еще более
определенно. Приведенное утверждение, а наделе, и вся парсонсовская
книга, относятся скорее к тому, что традиционно называли
"легитимацией", чем к каким-либо институтам. Результат, я думаю,
должен заключаться в том, чтобы превратить все институциональные
структуры в своего рода моральную сферу или, точнее, в то,
что можно назвать "сферой символов"^ Чтобы прояснить это утверждение,
я, во-первых, попытаюсь дать некоторые разъяснения
относительно этой сферы, во-вторых, обсудить приписываемую
ей автономность и, в-третьих, показать, что парсонсовские концептуализации
крайне затрудняют саму постановку некоторых
наиболее важных проблем социальной структуры.
Власть имущие пытаются оправдать свое господство над институтами,
представляя его якобы необходимым следствием широко
распространенных верований в моральные символы, священ'
Parsons Т. Ор. cit. P. 552.
" См. прекрасную публикацию Д. Локвуда (Lockwood D. Some remarks
on "The Social System" // The British Journal of Sociology. Vol. VII. 2 June
1956).
" Gerth H. H., Mills C. W. Character and Social Structure. New York:
Harcourt, Brace & Co., 1953. P. 274 - 277. Фрагменты этой книги я использую
также в главе 5.
ные эмблемы и юридические формулы. Перечисленные виды социальных
концепций могут относиться к богу или богам, "голосам
большинства избирателей", "воле народа", "аристократии таланта
и богатства", "божественному праву монарха" или якобы сверхъестественным
дарованиям самого правителя. Обществоведы называют
вслед за М. Вебером подобные понятия "легитимациями",
или иногда "символами оправдания".
Для обозначения аналогичных реалий мыслители пользовались
разными терминами: Г. Моска говорил о "политической формуле"
и "великих предрассудках", Дж. Локк - о "принципе суверенитета",
Ж. Сорель - о "господствующем мифе", Т. Арнольд -
о "фольклоре", М. Вебер - о "легитимации", Э.Дюрктейм - о
"коллективных представлениях", К. Маркс - о "господствующих
идеях", Ж.-Ж. Руссо - о "всеобщей воле", Г. Лассуэлл - о "символах
власти", Э. Маннгейм - об "идеологии", Г. Спенсер - об
"общественном чувстве". Все эти термины и большое количество
им подобных свидетельствуют о том, какое важное место в общественной
науке занимают символы господства.
Аналогичным образом в психологическом анализе символы
господства, возобладавшие над частной сферой, выступают в качестве
объяснений и даже мотивов, побуждающих индивида к исполнению
определенных ролей и их санкционирующих. Если, например,
экономические институты получают общественное признание
посредством названных символов, то ссылка на личный
интерес может стать приемлемым оправданием индивидуального
действия. Но, если возникает общественная необходимость оправдывать
эти же институты в терминах "служения обществу и выполнения
долга", прежние мотивы и рассуждения, опирающиеся
на личную заинтересованность, могут породить у капиталистов
чувство вины или, по крайней мере, беспокойство. Легитимации,
получающие общественное оправдание, закономерно становятся
признанными формами личной мотивации.
Таким образом, то, что Парсонс и другие сторонники "Высокой
теории" называют "ценностными ориентациями" и "нормативной
структурой", относится, главным образом, к легитимирующим
символам господства. Безусловно, это полезный и важный
предмет исследований. Изучение отношений этих символов к структуре
институтов входит в число наиболее важных проблем общест49
венной науки. Однако эти символы не образуют какой-либо автономной
сферы внутри общества. Социальная природа символов
раскрывается в их использовании для оправдания или критики
существующих подсистем общества и отдельных позиций внутри
них. Психологическая природа символов господства проявляется в
том, что они становятся основой как для приверженности к власти,
так и для оппозиции.
Мы не можем утверждать, что для предотвращения распада
социальной структуры до.тжен преобладать какой-то комплекс ценностей
или легитимаций. Нельзя также считать, что социальная
структура должна быть связана или объединена какой-либо "нормативной
структурой". И уж, конечно, нельзя просто утверждать,
что подобная "нормативная структура", какой бы влиятельной она
не была, в каком-либо смысле является автономной. На самом
деле совершенно очевидно, что для современных западных обществ,
и, в особенности, для Соединенных Штатов, более верны
как раз обратные утверждения. Часто - хотя это и не относится к
послевоенным Соединенным Штатам - возникают очень хорошо
организованные символы оппозиции, которые используются для
оправдания мятежных движений и свержения правящих режимов.
Преемственность американской политической системы совершенно
уникальна, угроза внутреннего насильственного вмешательства
в нее наблюдалась всего один раз. Возможно, наряду с другими,
этот факт ввел Парсонса в заблуждение относительно "нормативной
структуры ценностных ориентаций".
Истоки государственного правления вовсе не обязательно, как
полагал Р. Эмерсон, коренятся в моральной природе людей. Верить
в это - значит смешивать формы легитимации с ее причинами.
Столь же часто, даже в большинстве случаев, моральное самосознание
людей в определенном обществе зиждется на тех символах
господства, которые официальные власти успешно монополизируют
и даже навязывают обществу.
Сто лет назад эту тему уже плодотворно обсуждали те, кто
верил в самоопределение символических сфер и в то, что "ценности"
на самом деле могут господствовать в истории. Оправдывающие
власть символы отрывались от конкретных личностей и социальных
слоев, непосредственно наделенных этой властью. Тогда
полагали, что правят идеи, а не пользующиеся идеями социальные
слои и отдельные личности. Чтобы придать сменяющим друг друга
символам видимость преемственности, их представляли так, будто
они как-то связаны между собой, и, таким образом, рассматривали
как "самоопределяющиеся". Чтобы придать этому странному представлению
больше правдоподобия, символы часто "персонифицируются",
или им придается "самосознание". При этом они уже
воспринимаются как "Идеи истории" или как ряд "философов",
чьими мыслями направляются движущие силы институционального
развития. Можно еще добавить, перефразируя высказывание
Маркса и Энгельса по поводу Гегеля, что Идея нормативного порядка
становится фетишем'.
Если "ценности" не оправдывают общественные институты и
не побуждают индивидов к выполнению институционализированных
ролей, они не представляют интереса ни с исторической, ни с
социологической точек зрения, сколь бы важным ни было их значение
для индивидуальных сфер деятельности. Разумеется, между
оправдывающими порядок символами, официальными институтами
власти и законопослушными гражданами происходит взаимодействие.
Иногда мы без колебаний должны приписывать действию
символов господства свойство причинности, но неправомерно
возводить эту идею в конкретную теорию социального порядка,
объясняющую как может быть достигнуто единство общества. Далее
мы увидим, что есть более адекватные способы конструирования
"единства", более пригодные для постановки актуальных проблем
социальной структуры и использования эмпирических данных.
Если мы хотим составить себе представление о том, что такое
"общие ценности", нужно изучить, как в различных социальных
структурах легитимируется институциональный порядок вместо того,
чтобы пытаться сначача постичь ценности, а затем из них "объяснять"
из чего состоит общество и что его объединяет^. Мы можем,
я полагаю, говорить об "общих ценностях" там, где большинство
' CM.: Marx К., Eng
...Закладка в соц.сетях
