Жанр: Социология и антропология
Социологическое воображение
...els F. The German Ideology. New York: International
Publishers, 1939. P. 42ff.
"- Более подробный эмпирический анализ "ценностей", которые стремятся,
в частности, афишировать американские бизнесмены, содержится
в публикации Саттона, Харриса, Кейсена и Тобина (Sutton Н.,
Kaysen, Т. The American Business Creed. Cambridge, Mass.: Harvard University
Press, 1956.
членов институционального порядка признают его легитимным,
когда с помощью конкретной легитимации успешно достигается
повиновение или, по крайней мере, сдерживается недовольство. В
этом случае символы используются при "определении ситуаций",
выражающих конкретные роли, и служат той меркой, по которой
оценивают лидеров и их последователей. Естественно, что социальные
структуры, располагающие универсальными основополагающими
ценностями, являют собой предельные "чистые" типы.
На другом конце шкалы находятся общества, в которых доминирующий
комплекс институтов, осуществляя тотальный контроль
над обществом, навязывает свои ценности с помощью насилия
или угрозы его применения. Это не обязательно ведет к распаду
социальной структуры, поскольку действия людей могут эффективно
обусловливаться формальной дисциплиной, и иногда, если
они не принимают институциональные требования соблюдать дисциплину,
у них может не оказаться шансов на выживание.
"Хороший журналист, работающий на реакционную газету,
например, может ради заработка и сохранения места подчиняться
хозяйским требованиям. В душе и за пределами редакции, он может
быть агитатором-радикалом. Многие немецкие социалисты
позволили себе стать дисциплинированными солдатами и воевать
под знаменами кайзера, несмотря на то, что субъективно они придерживались
революционных марксистских ценностей. Между символами
и человеческим поведением пролегает большая дистанция
и не всякая интеграция базируется исключительно на символах" '.
Подчеркивать наличие такого ценностного конфликта не значит
отрицать "силу рациональных соответствий". Расхождения
между словом и делом встречаются часто, но столь же часто проявляется
и тяга к соответствию. Какое явление доминирует в данном
конкретном обществе, нельзя решить apriori, основываясь на "человеческой
природе", "принципах социологии" или велении "Высокой
теории". Можно вообразить "чистый тип" общества, абсолютно
дисциплинированную социальную структуру, в которой
подданные по самым разным причинам не могут выйти за пределы
предписанных им ролей, несмотря на то, что они не разделяют
ни одной из ценностей властителя и, таким образом, совершенно
не верят в легитимность порядка. Такое общество напоминало бы
' Gerth Н. Н., Mills С. W. Ор. cit. P. 300.
52
галеру, приводимую в движение рабами, где слаженные движения
весел превращают самих гребцов в шестеренки огромной машины,
и нужда в кнуте надсмотрщика возникает сравнительно редко. Галерникам
не нужно даже знать, куда движется корабль, несмотря
на то, что каждое отклонение от курса вызывает ярость капитана -
единственного на судне, кто способен смотреть вперед. Но это уже
скорее описание, чем воображение.
Между двумя чистыми типами - "системой общих ценностей"
и принуждением к дисциплине - существует множество форм
"социальной интеграции". Большинство западных обществ инкорпорируют
разнородные "ценностные ориентации", единство которых
обеспечивается различными комбинациями легитимаций и
принуждений. И это, разумеется, может относиться к любому институциональному
порядку, а не только к экономическому или
политическому. Глава семьи может навязывать свои требования
всей семье под угрозой лишения наследства, или используя иной,
дозволенный ему политическим порядком вид насилия. Даже в
таких священных малых группах как семья единство "общих ценностей"
совсем не обязательно: недоверие и ненависть друг к другу
могут быть необходимы для единения любящего семейства. Точно
также может процветать и общество, лишенное "нормативной структуры",
в универсальность которой верят представители "Высокой
теории".
Я не хотел бы предлагать здесь собственное решение проблемы
социального порядка. Я только ставлю вопросы. В противном
случае мы должны, как велит достаточно произвольное определение,
допустить существование "нормативной структуры", которую
Парсонс вообразил душой "социальной системы".
О
В соответствии с нынешним употреблением в общественных
науках слова "власть" оно подразумевает любые решения людей
относительно социальных условий их жизни и тех событий, которые
составляют историю их времени. События, выходящие за рамки
этих решений, все равно происходят; социальные установления
все равно претерпевают изменения независимо от намерений конкретных
людей. Но в той степени, в какой общественно значимые
решения принимаются (или могли бы приниматься, но не прини53
мались), проблема того, кто участвует в принятии решений (а кто
не участвует) остается фундаментальной проблемой власти.
Сегодня у нас нет оснований говорить о том, что в конечном
счете управление людьми должно основываться на их взаимном
согласии. В настоящее время в качестве средств власти преобладают
управление и манипулирование согласием. То, что мы не знаем
пределов власти, но надеемся, что таковые существуют, не отменяет
того факта, что сегодня власть зачастую успешно обходится
без санкций со стороны разума и совести подвластных.
Безусловно, в наше время нет нужды доказывать, что насилие
представляет собой "решающее" средство власти. Но мы далеко не
всегда испытываем на себе насилие. Вместе с насилием нужно
рассматривать и авторитет (власть, которой сознательно и добровольно
подчиняются) и манипулирование (власть, о механизме
действия которой подчиненные ничего не знают). Фактически, рассуждая
о природе власти, мы должны постоянно различать эти три
вида ее действия.
Нужно учитывать, что в современном обществе власть зачастую
не столь авторитетна, какой она казалась в средние века. Похоже,
что нынешние правители для осуществления своей власти
больше не нуждаются в оправдании со стороны населения. По
крайней мере при принятии многих решений эпохального значения,
особенно в международной сфере, "убеждать" массы не считается
"обязательным" - их просто ставят перед фактом. Более
того, властные структуры зачастую не дают себе труда предварительно
разрабатывать идеологическое обоснование решений или
прибегать к соответствующим клише. Обычно к идеологии прибегают
лишь в ответ на эффективные разоблачения действий власти.
А, например, в Соединенных Штатах конца пятидесятых - начала
шестидесятых не существовало эффективной оппозиции, достаточной
для возникновения потребности в новых идеологических
представлениях о формах правления.
Конечно, сегодня многие люди, освободившись от приверженности
к господствующим политическим ценностям, не обретают
новых и потому теряют всякий интерес к политике. Их настроения
не революционнны и не реакционны. Они неакционны.
Если мы воспользуемся древнегреческим определением "идиота"
как человека, который полностью замкнут в своей частной жизни,
то должны будем сделать вывод, что большинство граждан во
многих странах самые настоящие идиоты. Такое, выражаясь осторожно,
духовное состояние представляется мне ключом ко многим
болезням нашего времени среди интеллектуалов от политики, равно
как и к политической неразберихе современного общества. Для
сохранения и даже процветания структуры власти ни тем, кто
правит, ни тем, кем правят, не нужны больше ни сознательная
"убежденность", ни "моральная" уверенность. Если говорить
о роли идеологии, то регулярное отсутствие реальной легитимации
и преобладающая апатия масс несомненно являются двумя
главными политическими феноменами современных западных обществ.
В ходе любого серьезного исследования тем, кто придерживается
развиваемой мною точки зрения на власть, приходится сталкиваться
с многими проблемами. Но решить их едва ли помогут
уводящие от сути дела предположения Парсонса, который просто
утверждает, что в любом обществе якобы существует воображаемая
им "ценностная иерархия". Более того, выводы из его теории систематически
затрудняют ясное формулирование важных проблем
развития общества.
Чтобы принять его схему, требуется вычеркнуть из картины
мира реальное существование власти, а на деле и наличие всех
институциональных структур, в частности экономической, политической
и военной. В этой странной "общей теории" таким структурам
доминирования не находится места.
В предлагаемых Парсонсом терминах мы не можем толком
поставить эмпирически вопрос о том, насколько легитимны те или
иные социальные институты, и каким образом достигается в каждом
случае их легитимность. Идея нормативного порядка в том ввде, в
каком ее используют сторонники "Высокой теории", приводит нас
к выводу о том, что всякая власть фактически легитимна. В самом
деле, в социальной системе "поддержание установленной взаимодополняемости
ролевых ожиданий не является проблематичным...
Для объяснения того, как происходит поддержание комплементарной
ориентации на взаимодействие не нужно никаких особых механизмов"'.
Parsons Т. Ор. cit. P. 205.
При таком понимании нельзя эффективно сформулировать
идею конфликта. Невозможно также представить структурные антагонизмы,
массовые волнения, революции. Фактически сторонниками
"Высокой теории" делается вывод, что "система", раз установившись,
является не только стабильной, но внутренне гармоничной.
На языке Парсонса это означает, что нарушения должны
"вводиться в систему извне"'. Таким образом идея нормативного
порядка приводит к признанию гармонии интересов как естественной
характеристики любого общества. Данная мысль оказывается
таким же метафизическим постулатом, что и весьма сходная идея о
естественном порядке у философов XVIII века^.
Магическое устранение конфликта и чудесное достижение гармонии
лишают "систематическую" и "общую" теорию возможности
иметь дело с социальными изменениями, то есть с историей. В
нормативно порожденных социальных структурах сторонников
"Высокой теории" не находит себе места не только "коллективное
поведение" доведенных до крайности людей, взвинченных толп и
массовых движений, чем наша эпоха столь богата. "Высокой теории"
вообще недоступны какие-либо систематические представления
о действительном ходе истории, о ее механике и процессах.
Все это, как утверждает Парсонс, вообще недоступно для социальной
науки: "Когда построение такой теории станет возможным,
для социальной науки наступит золотой век. Он не наступит в
наше время и, скорее всего, не наступит никогда"^. Необычайно
смутное утверждение.
Фактически никакую существенную проблему невозможно ясно
сформулировать в терминах "Высокой теории". Хуже того: ее постулаты
часто нагружены оценочным содержанием и затемнены
словами-паразитами. Трудно представить себе более никчемного
занятия, чем, например, анализ американского общества в терминах
"ценностного стандарта", "универсальности достижения" без
учета понимания успеха, изменения его природы и форм, харак'
Ibid. P. 262.
"- CM.: Becker С. The Heavenly City. ; CoserL. Conflict. Glencoe, Illinois:
The Free Press, 1956.
" Цит. по: GouldnerA. Some Observations on Systematic Theory, 1945 -
55 // Sociology in the United States of America. Paris: UNESCO, 1956.
P. 40.
терныхдпя современного капитализма. Невозможно провести анализ
изменения структуры самого капитализма, стратификационной
структуры Соединенных Штатов в терминах "господствующей системы
ценностей" без учета известных статистических данных о
жизненных шансах людей в зависимости от величины их собственности
и уровня доходов'.
Думаю, не будет большим преувеличением сказать, что, когда
представители "Высокой теории" реалистично подходят к проблемам,
они используют терминологию, которой не только нет места
в их теории, но которая часто противоречит ей. "В самом деле, -
отмечал Олвин Гоулднер, - то, что стремление к теоретическому и
эмпирическому анализу социальных изменений вынуждает Парсонса
прибегнуть к целому корпусу марксистских терминов и базовых
допущений, просто ставит в тупик... Складывается впечатление,
что Парсонс имел под рукой сразу две подборки книг: одну
для анализа равновесия, другую для исследования изменений'^.
Гоулднер, далее, замечает, что при анализе поражения Германии
во второй мировой войне Парсонс рекомендует направить огонь
критики на социальную основу юнкерства как "явление исключительно
классовой привилегии" и анализирует состав германского
государственного аппарата с точки зрения "классового подхода к
рекрутированию". Короче говоря, неожиданно обнаруживается и
экономическая, и профессиональная структуры, которые осмысливаются
в последовательно марксистских терминах, а не в терминологии
воображаемой "Высокими" теоретиками нормативной структуры.
Это оставляет надежду, что они еще не совсем утратили
связь с исторической реальностью.
@
Теперь я возвращаюсь к проблеме порядка, которая у Парсонса
в его "Социальной системе", по-видимому, является главной и
представлена, скорее всего, в гоббсовской трактовке. Эту проблему
можно рассмотреть вкратце, поскольку в ходе развития социальных
наук она не раз переформулировалась и наиболее подходящим
образом может быть названа проблемой социальной интеграции.
CM.: LockwoodD. Ор. cit. P. 138.
GouldnerA. Ор. cit. P. 41.
Разумеется, для ее рассмотрения необходима рабочая концепция
социальной структуры и ее исторического изменения. В отличие
от представителей "Высокой теории" у большинства обществоведов,
как я полагаю, эта концепция выглядит примерно следующим
образом.
Прежде всего, вопрос о том, "что объединяет социальную структуру"
не имеет единого ответа. Его и быть не может, потому что
социальные структуры существенно различаются между собой по
степени и способу объединения. Фактически типы социальной
структуры полезно рассматривать в терминах различных способов
интеграции. Когда мы спускаемся с уровня "Высокой теории" к
историческим реалиям, мы сразу же осознаем неадекватность ее
монолитных "Понятий". При их помощи мы не можем осмыслить
разнообразие человеческих обществ: нацистскую Германию 1936 г.,
Спарту VII века до н. э., США в 1836 г., Японию в 1866, Великобританию
в 1950, Рим при правлении Диоклетиана. Это простое
перечисление уже предполагает, что, если эти общества и имеют
нечто общее, то оно должно быть обнаружено путем тщательного
изучения эмпирического материала. Выносить какие-либо общие
суждения, кроме пустых формальных определений, относительно
совершенно различных конкретно-исторических социальных структур
- значит преувеличивать свои возможности в понимании того,
что составляет смысл социального исследования.
Различные типы социальных структур можно плодотворно
рассматривать в терминах родовых отношений, политических, военных,
экономических, религиозных и других институтов. Выявив
наиболее характерные черты каждого институционального порядка
конкретно-исторического общества, можно ставить вопрос о том, в
каких отношениях находятся между собой эти институциональные
порядки, или, иначе говоря, как они образуют единую социальную
структуру. По результатам рассмотрения конкретно-исторических
обществ найденные ответы сеставдзиотся в некоторую совокупность
"рабочих моделей", с помощью которых достигается лучшее
понимание связей, которыми "скрепляются" общества.
Одну из таких "моделей" можно представить в виде процесса
выработки различными институциональными порядками сходного
структурного принципа. Вспомним, например, описанную Токвилем
Америку. В этом классическом либеральном обществе каждый от58
дельный институциональный порядок представляется автономным,
причем такая свобода обеспечивается координацией со стороны
других социальных институтов. В экономике господствует принцип
laissez-faire', в религиозной сфере на рынке спасения душ идет
свободная конкуренция между различными конфессиями и сектами;
формирование институтов родства происходит на брачном рынке,
где отдельные индивиды выбирают друг друга. Человек независимо
от семейной принадлежности делает сам себя и поднимается
по статусной лестнице. В политических институтах партии соревнуются
за голоса избирателей. Даже в военной области каждому
штату предоставлена значительная свобода в формировании своей
милиции, а в более широком смысле принят очень важный принцип:
один человек - один ствол. Принцип интеграции общества,
обеспечивающий также основу его легитимности, заключается в
том, что внутри каждого институционального порядка соревнуются
за продвижение обладающие свободой инициативы независимые
люди. Именно этот процесс позволяет понять как складывается
классическое либеральное общество.
Но такое положение представляет собой лишь один тип
интеграции, является одним из решений "проблемы порядка".
Есть и другие типы единства. Нацистская Германия, например,
интегрировалась посредством "координации". Общую модель
можно описать следующим образом. Экономический порядок
предполагает высокую степень централизации соответствующих
институтов; несколько крупнейших объединений контролируют
все операции. В рамках политического порядка фрагментация
выражена в большей степени: многие партии конкурируют за
влияние на государство, но ни одна из них не обладает достаточным
могуществом, чтобы контролировать последствия сверхконцентрации
в экономике, в том числе спад производства.
Нацистское движение умело использовало в условиях экономического
спада отчаяние масс, в частности, низших слоев средних
классов, и приводит в более тесное соответствие политические,
военные и экономические институциональные системы.
Одна партия монополизирует и перестраивает политический
порядок, запрещает или присоединяет к себе все остальные партии,
которые могли бы составить конкуренцию в борьбе за
власть. Для осуществления этого нацистской партии необходи59
мо было найти общие интересы с крупнейшими монополиями
и, кроме того, с представителями военной элиты. Поначалу в
каждом из этих главенствующих институтов концентрируется
соответствующая власть; затем они сближаются и действуют
совместно при захвате власти. Армия президента Гинденбурга
не была заинтересована ни в защите Веймарской республики,
ни в разгоне марширующих колонн популярной партии войны.
Большой бизнес охотно оказывал финансовую поддержку нацистской
партии, которая, кроме всего прочего, обещала подавить
рабочее движение. Наконец, три элиты с трудом объединяются
в коалицию ради сохранения власти в своих институциональных
системах и для координированного управления всем
остальным обществом. Конкурирующие партии подавляются,
объявляются вне закона, либо самораспускаются. Нацизм проникает
в семейные и религиозные институты, а также во все
организации, функционирующие как внутри институциональных
структур, так и между ними, координируя или, по крайней
мере, нейтрализуя их деятельность.
Тоталитарная партийно-государственная машина становится
средством, с помощью которого высшие представители
каждого из трех главенствующих социальных институтов координируют
как свои, так и другие институциональные системы.
Она превращается во всеобъемлющую "организационную рамку",
которая навязывает цели всем без исключения институциональным
системам вместо того, чтобы просто гарантировать
"законное правление". Сама партия расширяется, обрастая "вспомогательными"
и "дочерними" организациями. Она либо разрушает
общество, либо проникает внутрь его, но в любом случае
захватывает контроль над всеми типами социальной организации,
в том числе и над семьей.
Символические сферы всех институтов контролируются партией.
За некоторым исключением религиозных институтов, всякие
конкурирующие претензии на легитимную автономность пресекаются.
Устанавливается партийная монополия на официальные ввды
коммуникаций, включая образовательные институты. Все символы
перекраиваются под фундаментальное оправдание координированного
общества. Принцип абсолютного и магического лидерства (харизматического
правления) в рамках жесткой иерархии повсемест60
но внедряется в социальную структуру, которая в значительной
степени скрепляется сетью рэкета'.
Сказанного достаточно чтобы сделать очевидной и без того
простую мысль: нет никакой "Высокой теории", никакой универсальной
схемы, которая бы могла объяснить интеграцию социальной
структуры, никакого единого ответа на набившую оскомину
старую проблему социального порядка, взятую tiberhaupt '. Изучение
этой проблемы будет плодотворным, если рассматривать ее в
рамках разнообразия тех рабочих моделей, которые я наметил выше.
Эти модели могут применяться вместе с непосредственным эмпирическим
анализом разнообразных исторических и современных
социальных структур.
Важно понять, что подобные "способы интеграции" можно
рассматривать и как рабочие модели исторических изменений. Если,
например, мы рассмотрим американское общество времен Токвиля,
а затем середины XX века, мы сразу увидим, что способ, которым
"сцепляется" социальная структура в XIX веке, совершенно
отличается от нынешних форм ее интеграции. Нам нужно будет
изучить каждый институциональный порядок с точки зрения произошедших
изменений внутри него и во взаимоотношениях со
всеми и каждой в отдельности институциональными системами.
Требуется выяснить, с какой скоростью происходили структурные
изменения в различных институтах и в каждом институте в отдельности,
каковы необходимые и достаточные причины этих
изменений. Ясно, что установление адекватной причины требует,
как минимум, некоторой работы сравнительного и исторического
плана. Мы можем обобщить подобный анализ социальных
изменений и таким образом обеспечить более экономичную постановку
ряда крупных проблем, показав, что изменения привели к
смене одного "способа интеграции" другим. Например, последние
сто лет американской истории демонстрируют переход от социальной
структуры, интегрированной преимущественно взаимным со'
Книга Франца Нойманна (Neumann F. Behemoth. New York; Oxford,
1942) являет собой прекрасный образец того, каким должен быть
структурный анализ конкретно-исторического общества. Об этой книге
см.: Gerth Н. Н., Mills С. W. Ор. cit. P. 363ff.
' Cberhaupt(нем.) - здесь "в качестве первостепенного принципа". -
Прим. ред.
ответствием элементов, к социальной структуре, подчиненной скорее
координации.
Общую проблематику теории истории нельзя отделять от общей
проблематики теории социальной структуры. Мне кажется совершенно
ясным, что в своих нынешних исследованиях обществоведы
не испытывают серьезных теоретических трудностей в
понимании этой связи. Вероятно поэтому один "Бегемот"
Ф. Нойманна' для общественной науки значит несравненно больше,
чем двадцать "Социальных систем" Парсонса.
Разумеется, в своих суждениях я не претендую на то, чтобы
давать окончательную трактовку проблемы социального порядка и
социальных изменений, то есть проблем социальной структуры и
истории. Моя цель - дать общий обзор этих проблем и отметить
кое-что из того, что уже сделано в этой области. Возможно, мои
замечания будут способствовать выделению еще одного специфического
аспекта перспектив развития общественной науки. Формулируя
свои замечания, я прежде всего хотел показать, сколь неадекватно
представители "Высокой теории" обращаются с одной из центральных
проблем обществоведения. В "Социальной системе" Парсонс
оказался не в состоянии спуститься на уровень общественной
науки потому, что им овладела идея, будто та единая модель социального
порядка, которую он сконструировал, является универсальной,
потому что фактически фетишизировал свои "Понятия". Если
в его, так сказать, "Высокой теории" и есть что-либо "систематическое",
так это систематическое избегание любой конкретной эмпирической
проблемы. Его теория не направлена на более точную
и адекватную постановку какой-либо новой проблемы, значение
которой получило бы признание. Автор исходил не из потребности
окинуть взглядом общую панораму социального мира с тем, чтобы
более отчетливо рассмотреть какую-то его часть, решить какую-то
проблему в контексте исторической реальности, в котором люди и
институты обретают конкретное бытие. Постановка проблем, пути
их разработки и сами решения слишком теоретичны.
Систематическая разработка понятий должна быть лишь формальным
моментом в работе обществоведа. Полезно вспомнить,
' В монографии Ф. Нойманна "Бегемот" рассматривается становление
нацизма в Германии. - Прим. ред.
что в Германии результат такой формальной работы быстро нашел
себе энциклопедическое и историческое применение. Это применение,
вдохновленное блестящим примером Макса Вебера, было
высшей точкой развития классической традиции немецкой исторической
науки. Во многом это стало возможным благодаря большой
социологической работе, в которой общие социальные концепции
тесно соединились с историческим анализом. Классический марксизм
сыграл очень важную роль в развитии современной социологии.
М. Вебер, как и многие другие социологи, работал, во многом
полемизируя с Марксом. Однако амнезия американских гуманитариев
всегда дает о себе знать. В "Высокой теории" мы вновь сталкиваемся
с уходом в формализм, и снова то, что должно быть
промежуточной фазой в работе ученого, становится перманентным.
Как гласит испанская пословица, "чтобы уметь тасовать колоду,
не обязательно уметь играть в карты"'.
' Очевидно, что особенный взгляд на общество, который можно
обнаружить в парсонсовских текстах, имеет непосредственное идеологическое
звучание; традиционно подобные взгляды ассоциируются с консервативным
типом мышления. Представители "Высокой теории" не
часто спускаются на политическую арену; безусловно они редко рассматривают
проблемы в политическом контексте современного общества.
Однако это не лишает их работу идеологического значения. Я не
стану анализировать Парсонса в этой связи, ибо политическая направленность
"Социальной системы" при е
...Закладка в соц.сетях
