Жанр: Социология и антропология
Социологическое воображение
...ную область общественной науки
их затрагивать не нужно. Однако психологи могут определить для
себя сферу исследований, а экономисты, социологи, политологи,
антропологи и историки в своих исследованиях человеческого общества
должны исходить из предварительных допущений о "человеческой
природе". Эти допущения в настоящее время попадают в
область социальной психологии.
Интерес к этой области растет, потому что психология, как и
история, является настолько фундаментальной для общественнонаучных
исследований, что, поскольку психологи не обращаются к
этим проблемам, обществоведы сами становятся ''психологами".
Экономисты, наиболее "формализованные" из обществоведов, сообразили,
что традиционный "экономический человек", расчетливый
гедонист, больше не может служить психологическим основанием
для адекватного изучения ими экономических институтов. В
антропологии в последнее время появился интерес к "личности и
культуре", для социологии, как и для психологии, "социальная
психология" стала новым полем для исследований.
В ответ на эти интеллектуальные течения некоторые психологи
предприняли ряд различных работ в области "социальной психологии".
другие самыми разными способами попытались дать
новое определение границ психологии с тем, чтобы оградить себя
от изучения факторов, имеющих явную социальную природу, а
третьи ограничили свою деятельность физиологией человека. Я не
хочу сейчас анализировать все академические специализации внутри
сильно раздробленной в настоящее время психологии и, тем
более, судить о них критически.
Существует один стиль психологических размышлений, который
академическими психологами открыто не используется, но
тем не менее оказывает на них влияние, также, впрочем, как и на
нашу интеллектуальную жизнь в целом. В психоанализе, особенно
в работах самого Фрейда, проблема человеческой природы ставится
предельно широко. Если подвести итог, то становится ясно, что
на протяжении последнего поколения менее ортодоксальные психоаналитики
и их, последователи сделали два шага вперед.
182
Во-первых, они преодолели рамки физиологии индивидуального
организма и стали изучать те малые семейные группы, в
которых и происходят жуткие мелодрамы. Можно сказать, что
Фрейд подошел к анализу индивида внутри родительской семьи с
неожиданной, медицинской точки зрения. Конечно "влияние"
семьи на человека было замечено давно. Новым оказалось то, что,
как социальный институт, семья, в соответствии с воззрениями
Фрейда, оказалась ответственной за характер и жизненную судьбу
человека.
Во-вторых, социальный элемент в объективе психоанализа был
существенно расширен особенно в результате включения, так сказать,
социологической проработки суперэго. В Америке к психоаналитической
традиции присоединилась другая, имеющая совершенно
иное происхождение и получившая развитие в социальном
бихевиоризме Дж-Г.Мида. Но затем в исследованиях наступила
полоса ограниченности и нерешительности. Непосредственный фон
"межличностных отношений" сейчас изучен хорошо, но более широкий
контекст, в котором размещаются сами эти отношения, а
следовательно, и сам индивид, не просматриваются. Конечно, есть
исключения, например Эрих Фромм, который прослеживал связь
между экономическими и религиозными институтами и определял
их воздействие на людей разных типов. Одной из причин общей
нерешительности этого направления является ограниченность социальной
роли психоаналитика. Его деятельность и научные перспективы
исследований в силу профессии ограничены отдельным
пациентом, и специфическими условиями своей практики. К несчастью,
психоанализ до сих пор еще не завоевал себе прочного
места в академической науке^
' Другой важной причиной склонности возвеличивать"межличностные
отношения" является всеохватность и ограниченность слова "культура"
, в терминах которой распознается и формулируется социальное
в психологических глубинах человека. В противоположность социальной
структуре, понятие "культура" является одним из самых расплывчатых
по своему значению в общественных науках, хотя, возможно,
благодаря этому оказывается чрезвычайно полезным для экспертов. На
практике понятие "культура" употребляют для общего соотнесения с
повседневной жизнедеятельностью вместе с "традицией", а не как синоним
"социальной структуры".
Следующим шагом психоаналитических исследований стало
распространение на другие институциональные сферы метода, с
помощью которого Фрейд начал свой превосходный анализ отдельных
типичных институтов родства. Нужна была идея социальной
структуры как некая композиция институциональных порядков,
каждый из которых предстояло подвергнуть такому же
психологическому исследованию, какое Фрейд предпринял по отношению
к институтам родства. В психиатрии, непосредственно
занимающейся терапией "межличностных" отношений, уже начали
ставить под сомнение фундаментальную идею о возможности
отыскать истоки норм и ценностей в потребностях, якобы присущих
индивиду perse. Но поскольку без соотнесения с социальной
реальностью нельзя понять саму природу индивида, мы и должны
исходить в нашем анализе из такого сопоставления. Изучение
индивида включает не только его положение, как биографической
единицы, внутри различных сфер жизнедеятельности на уровне
межличностного взаимодействия, но и размещение самих этих сфер
внутри той социальной структуры, которую они формируют.
@
На основе развития психоанализа, как и социальной психологии
в целом, теперь можно кратко обрисовать психологические
проблемы общественных наук. Здесь я коротко перечислю только
те пункты, которые считаю наиболее плодотворными или, как минимум,
приемлемыми для работы обществоведа^
Жизнь индивида нельзя адекватно понять без учета особенностей
тех институтов, внутри которых протекает его биография,
поскольку именно она фиксирует точки принятия роли, изменения
и выхода из нее, а также непосредственный процесс перехода
от одной роли к другой. Ребенок воспитывается в такой-то семье,
играет с детьми определенного круга, становится студентом, рабочим,
мастером, генералом, матерью. Большая часть человеческой
жизни состоит из подобных ролей внутри специфических институтов.
Чтобы понять биографию индивида, мы должны понять
' Подробное обсуждение высказываемого здесь взгляда см. в кн.:
Gerth Н., Mills Ch. Character and social structure. New York: Hareourt,
Brace, 1953.
значение и смысл тех ролей, которые он играл и играет до сих пор.
Чтобы понять эти роли, мы должны понять те институты, куда
эти роли входят.
Но взгляд на человека как на продукт общества позволяет
увидеть за внешними биографическими событиями нечто большее,
чем последовательность социальных ролей. Для этого нам
необходимо проникнуть в самые глубинные, "психологические"
свойства человека, в частности, в его представление о себе, его
сознание и, фактически, в становление человеческой личности. Если
психология и социальные науки откроют механизмы, посредством
которых общество задает и даже внедряет образцы самых сокровенных
свойств личности, это будет самым выдающимся открытием
последних десятилетий. Все проявления эндокринной и нервной
системы, эмоции страха, ненависти, любви, гнева в самых
разнообразных формах должны быть поняты в тесной и непрерывной
связи с социальной биографией и социальным контекстом,
в которых эти эмоции переживаются и выражаются. Физиология
органов чувств, наше восприятие физического мира: цвета,
которые мы различаем, запахи, которые мы чувствуем, звуки, которые
слышим, - все они социально сформированы и предписаны.
Различные мотивы действий людей и даже сугубо индивидуальную
способность осознавать их необходимо понимать в контексте
преобладающих в данном обществе мотивационных словарей
и в зависимости от происходящих социальных изменений, а
также от взаимопроникновения этих словарей.
Биографию и характер индивида нельзя целиком объяснить
условиями жизни и тем более влиянием социального окружения в
прошлом, в младенчестве и детстве. Для адекватного понимания
необходимо уловить взаимодействия непосредственного окружения
с более широкой структурой, учесть трансформации этой структуры
и ее влияние на непосредственные жизненные условия. Поняв
социальную структуру и структурные изменения, их влияние
на жизненные ситуации и переживания индивида, мы сможем понять
причины поведения людей и тех настроений, которые они
переживают в повседневной жизни, остающиеся необъяснимыми
для них в терминах непосредственного социального окружения.
Концепцию конкретно-исторического типа личности нельзя проверить,
основываясь лишь на том, что представители типа находят
ее приятной в соответствии со своим Я-образом. Поскольку люди
ограничены условиями своего существования, они не ожидают, да
и не могут ожидать, что будут знать все причины своих сложившихся
жизненных условий и границ своего личностного мира.
Крайне редко целые категории людей адекватно оценивали свое
положение в обществе. Убеждать себя в обратном, что обществоведы
часто делали под влиянием используемых методов, значит допустить
такую степень рационального самосознания и самопознания,
которую не допускали даже психологи восемнадцатого столетия.
Данное Максом Бебером описание "протестанта", его мотивов
и влияния, которое протестанты оказали на религиозные и экономические
институты, позволяет нам лучше понимать этих людей,
чем они сами себя понимали. Введение структурного контекста
позволило Веберу выйти за пределы осознания индивидом себя и
своих жизненных условий.
Важность самых ранних переживаний, сам по себе "вес" детства
в психологии характера взрослого человека зависит от типа
детства и типа социальной биографии, преобладающими в различных
обществах. Сейчас, например, очевидно, что роль отца в формировании
личности должна устанавливаться в рамках конкретных
типов семьи и в терминах того места, которое эта семья занимает
в социальной структуре общества, частью которого эта семья
является.
Описывая представления индивидов определенных категорий,
факты их жизни и их реакции на жизненные условия, нельзя
получить представление о социальной структуре, в которую он
вписан. Попытки найти объяснение социальных и исторических
событий в психологии "индивида" часто основываются на допущении,
что общество является лишь скоплением разрозненных
индивидов, а потому, если мы познаем все "атомы", то сможем
суммировать всю информацию и таким образом познать общество.
Это допущение ни к чему не ведет. На самом деле в отрыве от
общества, из психологического исследования, мы не можем узнать
даже самого элементарного об "индивиде". Только в построении
абстрактных моделей, которые, разумеется, могут быть полезны,
экономист может постулировать "человека экономического", а специализирующийся
на семейной жизни психиатр (а практически
все психиатры являются специалистами в этой области) постули186
ровать классического "человека с эдиповым комплексом". Ибо точно
так же, как структурные отношения при выполнении экономических
и политических ролей часто являются решающими для понимания
экономического поведения индиввда, огромные изменения
в роли отца, произошедшие со времен викторианской эпохи, надо
учитывать для понимания ролей внутри семьи и положения семьи
как института в современном обществе.
Принцип исторической конкретности применим также к психологии,
как и к общественным наукам. Даже самые сокровенные
особенности внутренней жизни человека лучше всего проблематизируются
в конкретно-историческом контексте. Чтобы осознать
обоснованность этого допущения, нужно лишь на мгновение задуматься
о том огромном разнообразии мужчин и женщин, которое
являла нам человеческая история. Психологам, как и обществоведам,
следует хорошенько подумать, прежде чем высказывать какую-либо
фразу, подлежащим в которой является "человек".
Человеческое разнообразие таково, что никакая "элементарная"
психология, никакая теория "инстинктов", никакие известные
нам принципы "сущности человеческой природы" не могут
охватить все громадное разнообразие человеческих типов и
индивидов. Любое утверждение о человеке, не учитывающее социально-исторических
реалий жизни людей, будет относиться к
биологическим представлениям о возможностях человеческого вида.
Но в рамках определенных пределов и в реализации этих возможностей
перед нами предстает широчайшая панорама человеческих
типов. Попытка втиснуть человеческую историю в каркас теоретических
"концептов" о "сущности человеческой природы" столь же
бесплодна, сколь и попытки сконструировать ее из точнейших, но
несущественных трюизмов по поводу поведения мышки в лабиринте.
Ж. Барзун и Г. Графф отмечали: "Заглавие знаменитой книги
доктора Кинси "Сексуальное поведение самца" являет собой поразительный
пример скрытого, в данном случае ложного, допущения,
так как в книге говорится не о самцах, а о мужчинах, проживавших
в Соединенных Штатах в середине двадцатого века... Само
представление о человеческой природе относится к числу неявных
допущений социальной науки и утверждать, что она составляет187
тальный вопрос. Не может быть ничего кроме "человеческой культуры",
в высшей степени изменчивой"^
Представление о "человеческой природе", общей для человека
как такового, является нарушением принципа конкретно-исторической
определенности, который необходим для тщательной исследовательской
работы в области изучения человека. В самом крайнем
случае, это абстракция, на которую обществоведы не имеют
права. Конечно, нам следует иногда помнить, что на самом деле
мы очень немного знаем о человеке, что все, что мы знаем, не
полностью очищено от элементов таинственности, которой окружено
разнообразие событий в истории общества и в биографиях
людей. Иногда нам хочется погрузиться в эту тайну, почувствовать,
что мы все-таки являемся ее частью, и, наверно, это правильно.
Но, будучи людьми западной цивилизации, мы исследуем
человеческое многообразие, то есть стремимся удалить из нашего
поля зрения все таинственное. При этом не надо забывать, что мы
как исследователи весьма мало знаем о человеке, истории, биографииях
людей и об обществах, в которых мы в одно и то же время
и твари, и творцы.
' Ваг^ип J., GraffH. The modem researcher. New York: Harcourt, Brace,
1957. P. 222 - 223.
9. Разум и свобода
-Кульминация в отношениях обществоведа с историей наступает
тогда, когда он приходит к пониманию эпохи) в которой
живет. В отношениях с биографией кульминация наступает с осознанием
сущности природы человека и ее границ, внутри которых
возможна трансформация человека в ходе истории.
Все классики общественной мысли обращались в своих трудах
к самым отличительным характеристикам своего времени,
поднимали вопрос о современных им путях формирования истории,
обращались к "характеру человеческой природы" и к
изучению преобладающих в конкретную эпоху типов личности.
Маркс, Зомбарт и Вебер, Конт и Спенсер, Дюрктейм и Веблен,
Маннгейм, Шумпетер и Михельс - каждый по-своему рассматривал
эти проблемы. Однако в наше время многие обществоведы
этого не делают, несмотря на то, что именно сейчас, во
второй половине XX века, изучение подобных вопросов и на
общественном, и на личностном уровне стало безотлагательным,
жизненно необходимым для выработки культурных ориентиров
нашего обществоведения.
Сегодня люди хотят осознать свое место в мире; они хотят
знать, что их ожидает, что они могут, если вообще могут, сделать
для истории и какую ответственность несут перед будущим.
На подобные вопросы нельзя ответить раз и навсегда.
Каждая эпоха дает свои ответы. Но именно сейчас, и именно
мы испытываем затруднение. Мы переживаем конец исторической
эпохи, а потому нам приходится искать ответы собственными
усилиями.
Мы переживаем конец так называемой современности. Подобно
тому, как вслед за античностью на несколько веков установилось
доминирование восточной культуры, которое европейцы по простоте
своей называют "Темными веками", так и сейчас современ189
ность сменяется эпохой постмодерна. Ее можно даже назвать "Четвертой
эпохой".
Установление границы между окончанием одной и началом
другой эпохи - это. разумеется, вопрос определения. Но определения,
как и всякий продукт общества, имеют конкретно-исторический
характер. А как раз сейчас наши базовые определения общества
и личности сталкиваются с новыми реалиями. Мало сказать,
что никогда еще в течение одного поколения люди ,не переживали
столь головокружительных социальных изменений. Мало
сказать, что, ощущая на себе смену эпох, мы изо всех сил стараемся
разглядеть очертания новой эпохи, в которую, как нам кажется,
мы вступаем. Говоря о смене эпох, я хочу сказать, что, когда мы
по-настоящему пытаемся сориентироваться, то обнаруживаем, что
многие ожидания и представления, в конечном счете, имеют историческую
привязку. Слишком часто многие привычные чувства и
категории мышления дезориентируют нас при попытке объяснить
то, что происходит вокруг. Свои объяснения, касающиеся смены
эпох, мы обычно выводим из имеющих громадное историческое
значение событий, например, из перехода от средневековья к Новому
времени. Но когда мы пытаемся распространить эти объяснения
на современную ситуацию, они оказываются громоздкими,
неуместными и неубедительными. Еще я хочу сказать, что главные
наши ориентиры - либерализм и социализм, - фактически
исчерпали свои возможности давать адекватные объяснения окру.
жающего мира и нас самих.
Обе эти идеологии вышли из эпохи Просвещения и имеют
много общих исходных посылок и ценностей. В обеих возрастание
рациональности считается первейшим условием распространения
свободы. Вера в освободительную силу прогресса на
основе разума, значение науки как безусловного блага, требование
общедоступного образования и признание его политического
значения для демократии - все эти идеи Просвещения
основываются на оптимистическом предположении о внутренней
связи между разумом и свободой. Мыслители, оказавшие
наибольшее влияние на наш образ мышления, исходили из этих
предположений. Каждая мысль и каждая подробность в наследии
Фрейда основываются на них. Ведь, чтобы быть свободным,
индивид должен более рационально осознавать себя, и
назначение терапии - дать его разуму шанс мыслить свободно
на протяжении всей жизни. На том же самом предположении
основана и главная линия марксизма: люди, охваченные иррациональной
анархией производства, должны оценить свое
положение в обществе, обрести "классовое самосознание", которое
в марксовом представлении не менее рационалистично,
ч^м любое понятие Бентама.
Либерализм превыше всего ставил фактическую свободу и
разумность индивида, марксизм превозносил роль человека в политическом
сотворении истории. Либералы и левые радикалы Нового
времени в целом верили в то, что свободный человек может сознательно
творить историю и свою собственную биографию.
Но, я полагаю, то, что в последнее время происходит в мире,
дает наглядное представление, почему идеи свободы и разума зачастую
воспринимаются столь неоднозначно как в современных
капиталистических, так и в коммунистических обществах. Марксизм
часто превращается в мрачную риторику самозащиты и злоупотреблений
бюрократии, а либерализм - в пошлое и никчемное
затушевывание социальной реальности. Думаю, что ни либеральная,
ни марксистская интерпретация политики и культуры не могут
дать верного понимания главных тенденций развития нашего
времени. Эти направления общественной мысли возникли, чтобы
побудить исследовать такие типы обществ, которые более не существуют.
Джон Стюарт Милль исследовал не те представления о
политической экономии, которые сейчас возникают в капиталистическом
мире. Карл Маркс не анализировал общества, которые
складываются сейчас в странах коммунистического блока. И никто
из них никогда не задумывался над проблемами так называемых
неразвитых стран, где сегодня семеро из десяти рождающихся борются
за выживание. Сейчас мы сталкиваемся с новыми типами
социальной структуры, которые, если придерживаться идеалов
Нового времени, не поддаются анализу в унаследованных нами
терминах либерализма и социализма.
Идеологическим признаком "Четвертой эпохи", который отделяет
ее от Нового времени, является то, что вопрос об отношении
разума и свободы стал дискуссионным, поскольку появилось
подозрение, что с возрастанием рациональности возвышение свободы
необязательно.
@
Идея о роли разума в делах человеческих и о свободной личности
как вместилище разума являются самыми важными идеями,
унаследованными обществоведами XX века от философов Просвещения.
Если идеалам разума и свободы суждено оставаться ключевыми
ценностями при фиксировании проблем личности и общества,
то их самих следует возвести в ранг проблем. Требуется их
переформулировать в более четкие операциональные термины по
сравнению с понятиями, развивавшимися предшествующими мыслителями
и исследователями. Ибо в настоящее время ценности
разума и свободы находятся в большой опасности.
Доминирующие тенденции хорошо известны. Наблюдается рост
крупных рационально организованных бюрократий, тогда как возможности
индивидуального разума по сути остаются прежними.
Ограниченные условиями повседневной жизни простые люди зачастую
не могут осмыслить как рациональные, так и иррациональные,
крупномасштабные структуры, в которых они занимают подчиненное
место. Поэтому часто кажется, что они последовательно
совершают рациональные действия, не имея ни малейшего представления
об их истинных последствиях. В связи с этим растет
предположение, что те, кто находится на вершине власти, подобно
толстовским генералам, лишь делают вид, что имеют такое представление.
С ростом бюрократических организаций по мере дальнейшего
разделения труда появляются все новые и новые сферы
жизни, досуга и труда, где рациональное мышление затруднено
или вообще невозможно. К примеру, солдат "аккуратно выполняет
целый ряд функционально рациональных действий, не имея
никакого понятия о конечной цели этих действий" и о функции
каждого акта внутри целого действия^ Даже люди с высочайшим
уровнем развития интеллекта в области техники выполняли порученную
им работу, не подозревая, что ее результатом окажется
первая атомная бомба.
Наука, оказывается, не является вторым - технологическим -
пришествием. То, что научным методам и научной рациональности
отводится в обществе центральное место, вовсе не означает, что
' CM.: Mannheim С. Man and society. New York: Harcourt, Brace, 1940.
P. 54.
жизнь людей устроена разумно, без мифов, обмана и суеверий.
Всеобщее образование приводит, скорее, к технологическому идиотизму
и националистической ограниченности, чем к информированному
и независимому мышлению. Массовое распространение
исторических знаний вместо того, чтобы поднять уровень восприимчивости
к культуре, может лишь опошлить ее и стать серьезным
препятствием на пути творческой инновации. Высокий уровень
бюрократической рациональности и технологии вовсе не означает
высокого уровня развития мышления у индивидов и общества.
Одно автоматически не следует из другого, поскольку социальная,
технологическая и бюрократическая рациональность есть не просто
сумма индивидуальных воль и способностей мыслить. Бюрократическая
рациональность, судя по всему, фактически ограничивает
саму возможность индивида обрести волю и способность к
самостоятельному мышлению. Рационально организованные общественные
установления не обязательно служат средством увеличения
свободы как для личности, так и для общества. На самом
деле эти установления зачастую являются средством тирании и
манипуляции, средством, с помощью которого людей лишают самой
возможности мыслить и способности действовать свободно.
Только занимая некоторые командные или же, в зависимости
от конкретного случая, просто выгодные для наблюдения позиции
в рациональной структуре, можно понять механику структурных
сил, которые, воздействуя на непосредственные условия жизни,
доступны для осознания простыми людьми .
Источник сил, формирующих эти условия, находится за пределами
повседневного обихода, и люди не могут их контролировать.
Более того, сами формы повседневной жизни все больше рационализируются.
Семья подобно фабрике, досуг подобно работе,
взаимоотношения с соседями подобно межгосударственнным отношениям,
- все стремятся стать частью функционально рациональной
целостности. В противном случае все выходит из-под контроля
или оказывается игрушкой в руках иррациональных сил.
Распространение рационализации общества, углубление противоречий
между рациональностью и разумом, разрушение некогда
предполагаемого совпадения разума и свободы, - все эти тенденции
выводят на историческую сцену "рационального", но лишенного
разума человека, который чем глубже себя рационализирует,
тем сильнее ощущает тревогу. В этом ключе и нужно ставить сейчас
проблему свободы, несмотря на то что упомянутые тенденции
и подозрения редко проблематизируются, и еще реже широко осознаются
как коренные вопросы, волнующие общество, и воспринимаются
как личные трудности. Фактически, острота проблем разума
и свободы в настоящий момент заключается в их непризнанности
и несформулированности.
@
С точки зрения индивида большинство окружающих его событий
являются результатом манипулирования, расчета, случайного
стечения обстоятельств. На ком или на чем лежит ответственность
за события, зачастую неизвестно, а властям обычно не нужна
известность. Это еще одна причина, почему простые люди,
испытывая личные трудности или ощущая свою готовность встать
на защиту интересов общества, не могут найти правильную мишень
для своих мыслей и действий, ибо не в состоянии определить,
кто именно несет угрозу ценностям, которые они неуверенно
принимают за свои.
Находясь под господствующим воздействием рационализации,
индивид делает все, что в его силах. Он применяет свои помыслы
и свой труд в сложившей
...Закладка в соц.сетях
