Жанр: Социология и антропология
Социологическое воображение
...решить без учета сравнительного изучения
современных и прошлых обществ.
Например, значение таких ключевых тем политической науки,
как "общественность" и "общественное мнение" нельзя понять
без подобной работы. Без расширения исследовательского горизонта
мы часто обрекаем себя на получение поверхностных и
ошибочных результатов. Не думаю, например, что кто-нибудь будет
оспаривать утверждение о том, что политическая индифферентность
является одним из главных фактов в политической жизни
современных западных обществ. Однако в тех научных работах по
"политической психологии избирателей", которые не опираются
на исторический и сравнительный анализ, мы не находим даже
классификации "избирателей", которая бы учитывала подобную
индифферентность. На самом деле конкретно-историческую идею
' Ginsberg М. Essays in sociology and social philosophy. Vol. II. London:
Heinemann, 1956. P. 39.
170
политической индифферентности и, тем более, ее смысл нельзя
сформулировать в терминологии большинства исследований поведения
избирателей.
Одно и то же утверждение о "политической индифферентности"
применительно к крестьянам доиндустриального и к человеку
современного массового общества имеет неодинаковый смысл.
Во-первых, значение политических институтов ддя образа жизни
людей и условия их существования абсолютно различны в этих
двух типах общества. Во-вторых, различны формальные возможности
участия в политической жизни. И, в-третьих, рост ожидания
политического участия на протяжении всей истории буржуазной
демократии современного Запада не всегда был характерен для
доиндустриального мира. Чтобы понять "политическую индифферентность",
объяснить ее, уловить ее смысл в современных обществах,
необходимо учитывать совершенно разные типы и условия
этой индифферентности, а для этого мы должны произвести сравнение
исторических данных.
2) Внеисторические исследования тяготеют к статике или к
разовому изучению ограниченных сфер повседневной жизнедеятельности.
Этого и следует ожидать, так как большие структуры
легче заметить, когда они находятся в процессе изменения. А изменения
мы начинаем замечать только тогда, когда расширяем кругозор
и охватываем достаточно большой исторический отрезок времени.
Поэтому единственный способ понять взаимодействие между
мельчайшими формами деятельности людей и более крупными
структурами, выяснить, как факторы макроуровня влияют на ограниченные
сферы повседневной жизни - это обратиться к историческим
материалам. Чтобы определить структуру во всех значениях
этого ключевого термина и адекватно сформулировать проблемы
и трудности ограниченных условий повседневности, необходимо
и на словах и на деле признать, что общественные науки мы
воплощаем в жизнь как исторические дисциплины.
Изучение истории не только увеличивает наши возможности
познания структуры общества. Мы не можем надеяться на понимание
даже отдельно взятого общества, даже в статике без использования
исторического материала. Образ всякого общества - это конкретно-исторический
образ. То, что Маркс называл "принципом исторической
определенности", можно изложить следующим образом:
любое данное общество должно быть понято в контексте того периода,
в котором оно существует. Как бы ни определялся "период",
общественные институты, идеологии, типы личностей, преобладающие
в любой данный период, составляют уникальные феномены.
Это не означает, что данный исторический тип нельзя сравнить
с другими и что его можно постичь только интуитивно. Но
это означает - и это уже вторая ссылка на приведенный выше
принцип, - что в рамках одного исторического типа различные
механизмы социальных изменений образуют определенное пространство
взаимодействия. Именно эти механизмы, которые Карл
Маннгейм вслед за Джоном Стюартом Миллем назвал "principia
media", и хотят описать обществоведы, изучающие социальную
структуру.
Ранние теоретики обществоведения пытались сформулировать
инвариантные законы общества - законы, которые бы имели силу
для всех обществ подобно тому, как процедуры абстрагирования в
физике,позволили сформулировать законы, отсекающие несущественное
для их действия качественное богатство "природы". По
моему мнению, ни одному обществоведу не удалось установить
какой-либо "закон", который был бы трансисторическим, действия
которого можно было бы распространить за пределы конкретной
структуры в конкретно-исторический период. Иначе "законы" превращаются
в пустые абстракции или весьма туманные тавтологии.
Единственный смысл "социальных законов" или даже "социальных
закономерностей" - это, как мы могли убедиться, principia
media, или, если угодно, конструкт для конкретной социальной
структуры в конкретно-историческую эпоху. Нам неизвестны универсальные
механизмы исторических изменений, а те механизмы,
которые уже описаны, варьируются в различных социальных структурах.
Исторические изменения касаются социальных структур общества
и отношений между образующими их компонентами.
Подобно тому, как существует разнообразие социальных структур,
существует и разнообразие принципов исторических изменений.
3) Абсолютная необходимость знания истории того или иного
общества для его понимания становится совершенно очевидной
любому экономисту, политологу или социологу как только он покидает
пределы развитого индустриального общества и исследует
институты какой-нибудь иной социальной структуры - Ближнего
Востока, Азии или Африки. При изучении "своей собственной
страны" исследователь, сам того не замечая, уже погружен в ее
историю, поскольку ее знание непосредственно присутствует в концепциях,
с которыми он работает. Когда он расширяет рамки исследования
и проводит сравнительный анализ, он начинает лучше
видеть внутреннюю историческую обусловленность того, что он
хочет понять, а не просто фиксирует "общий фон".
В наше время проблемы западного общества почти неизбежно
оказываются общемировыми проблемами. Пожалуй, одной из отличительных
характеристик современной эпохи является то, что
впервые в истории все разнообразные социальные миры находятся
в тесном, быстром и очевидном взаимодействии. Исследователь
должен заниматься сравнением этих миров и рассматривать взаимодействия
между ними. Возможно поэтому некогда экзотическая
заповедная зона антропологов теперь получила название "слаборазвитых
стран" и включается в число объектов исследования экономистами,
а также политологами и социологами. Вот почему наилучшие
социологические исследования сегодня - это работы глобального
и регионального масштаба.
Сравнительные и исторические исследования очень тесно переплетаются.
Нельзя понять политическую экономию слаборазвитых,
коммунистических и капиталистических стран, рассматривая
только их современное состояние, с помощью простых вневременных
сравнений. Нужно расширить временные границы анализа.
Чтобы понять и объяснить сегодняшнее состояние сравниваемых
фактов, нужно знать исторические фазы и причины различий в
скорости и направлении развития стран, а также причины препятствующие
их развитию. Нужно знать, например, почему основанные
в шестнадцатом и семнадцатом веках европейцами колонии в
Северной Америке и Австралии стали со временем промышленно
развитыми капиталистическими странами, а бывшие колонии в
Индии, Латинской Америке и Африке остаются бедными, аграрными
и отсталыми странами вплоть до конца двадцатого века.
Таким образом, историческая точка зрения ведет к сравнительному
исследованию обществ. Нельзя понять и объяснить основные
фазы, через которые прошла или проходит та или иная
западная страна, и современные ее очертания только в терминах
своей собственной национальной истории. И не только потому,
что в исторической реальности любая страна в своем развитии
взаимодействует с другими странами. Я также имею в виду, что
разум не может даже сформулировать исторические или социологические
проблемы отдельно взятой социальной структуры без ее
со- и противопоставления с социальными структурами других
обществ.
4) Даже если наша работа не является собственно сравнительной
и связана с каким-то узким сектором социальной структуры
одной страны, нам необходимы исторические материалы. Только
посредством абстрагирования, которое необязательно ведет к искажению
социальной реальности, мы можем избежать негативного
влияния на исследование некоторых острых моментов. В наших
силах, конечно, конструировать моментальные картинки и даже
панорамы, но в этом случае мы не придем ни к каким выводам.
Если известно, что объект нашего исследования претерпевает изменения,
то на самом простейшем описательном уровне мы обязаны
спросить, каковы основные тренды этих изменений? И чтобы
ответить на поставленный вопрос, по крайней мере, необходимо
наметить два ориентира: "куда" и "откуда".
Ответ может содержать формулировку долго- и краткосрочного
тренда, что, конечно же, зависит от задач исследования. Но в
работах любого масштаба обычно необходимы достаточно продолжительные
тренды. Долгосрочные тренды нужны хотя бы для того,
чтобы преодолеть исторический провинциализм - неявное допущение
о том, что настоящее является своего рода независимым
творением.
Для того чтобы понять динамику изменений в современной
социальной структуре, мы должны попытаться выделить долгосрочные
тенденции развития и в их терминах ответить на вопрос:
каков механизм тенденций, вызывающих изменения в социальной
структуре общества? Задавая подобные вопросы, мы доведем рассмотрение
трендов до кульминационной точки, которая связана с
историческим переходом от одной эпохи к другой и с тем, что
можно назвать структурой эпохи.
Обществовед хочет понять природу современной эпохи, найти
контуры ее структуры и выделить ее главные движущие силы.
Каждая эпоха, если ее верно определить, является "полем исследования",
которое дает возможность раскрыть присущую ей механику
исторического процесса. Роль властвующих элит, например, в
историческом процессе изменяется в зависимости от степени централизации
институциональных средств принятия и выполнения
решений.
Концепция структуры и движущих сил "современной эпохи",
а также ее сущностных уникальных признаков является центральной,
но часто непризнанной в общественных науках. Политологи
изучают современное государство, экономисты - современный
капитализм. Социологи, особенно в своей полемике с марксизмом,
ставят множество проблем в терминах "сущностных черт
нового времени", а антропологи применяют свои познавательные
способности к современному миру в исследованиях дописьменных
обществ. Пожалуй, наиболее классические проблемы современных
общественных наук в политологии и экономике не в меньшей
степени, чем в социологии, связаны с исторической интерпретацией
довольно частного процесса - зарождения, формирования и
состава городских промышленных обществ "Современного Запада",
как правило, в противопоставлении с "Эрой феодализма".
В обществоведении известно множество общеупотребимых
понятий для обозначения исторического перехода от сельской общины
феодальных времен к современному городскому обществу:
"статус" и "договор" Г. Мэна, "общность" и "общество" Ф. Тенниса,
"статус" и "класс" М. Бебера, "три стадии" А. Сен-Симона,
"военное" и "промышленное" общества Г. Спенсера, "циркуляция
элит" В. Парето, "первичные" и "вторичные группы" Ч. Кули,
"механическая" и "органическая солидарность" Э. Дюрктейма, "народное"
и "городское" Р. Редфилда, "священное" и "светское"
Г. Беккера, "гарнизонное государство" и "торговое общество"
Г. Лассуэлла, - все эти концепции, независимо от степени генера,-
лизации в употреблении, имеют конкретно-исторические корни.
Даже тот, кто думает, будто он не касается истории, употребляя
некоторые понятия исторических трендов, вносит в исследования
и историчность, и даже трактовку определенного исторического
периода.
Именно в контексте повышенного внимания к облику и движущим
силам "современной эпохи", к природе присущих ей кризисов
нужно понимать стандартную для обществоведа озабоченность
"трендами". Мы изучаем тренды, пытаясь заглянуть за со175
бытия и осмыслить их. В таких исследованиях часто делаются
попытки сосредоточить свое внимание на каждом тренде, забегая
немного вперед, и, что еще более важно, увидеть все тренды вместе,
как движущиеся части целостной структуры исторической эпохи.
Конечно, с интеллектуальной точки зрения гораздо легче (а с
политической - более благоразумно) рассматривать тренды отдельно
и одномоментно, как будто они не связаны друг с другом,
чем представить их все вместе. Для записного эмпирика, пишущего
маленькие сбалансированные эссе о том и о сем, любая попытка
"увидеть целое" часто представляется "крайним преувеличением".
Попытки "увидеть целое" безусловно таят много опасностей
интеллектуального плана. То, что одному видится как целое, другому
представляется лишь частью, и иногда, при отсутствии синоптического
зрения, попытка увидеть целое приводит лишь к
сплошному описательству. Определение целого, конечно, может
быть пристрастным, но я не думаю, что это пристрастие сильнее,
чем при выборе легко выделяемой при наблюдении детали безо
всякого представления о целом, ибо такой выбор всегда будет двойственным.
В исторически ориентированном исследовании мы, кроме
того, часто склонны путать "предсказание" и "описание". Эти две
операции не поддаются строгому разграничению и не являются
единственными при рассмотрении трендов. Мы можем изучать тренды,
пытаясь ответить на вопрос "куда мы идем?", и именно это
обществоведы и пытаются делать. При этом мы пытаемся изучать
историю, а не возвращаться в нее, отслеживать современные тренды,
чтобы не впасть в "журналистику", и выверять будущее, не
впадая в пророчество. Все это нелегко дается. Мы должны помнить,
что имеем дело с историей, что она очень быстро изменяется
и что существуют контргренды. И нам всегда приходится сочетать
узость непосредственно переживаемого настоящего с обобщениями,
необходимыми для раскрытия смысла конкретных трендов
для эпохи в целом. Но, кроме того, обществовед пытается увидеть
разные основные тренды вместе, то есть структурно, а не так, как
они проявляются в отдельной сфере жизнедеятельности. Именно
эта цель позволяет в исследовании трендов выходить на уровень
понимания определенной исторической эпохи, что требует полного
и искусного использования исторических материалов.
Есть еще один довольно распространенный сегодня способ
"обращения к истории", на деле скорее ритуальный, чем преследующий
содержательные цели. Я имею в виду короткие и скучные
скетчи "по истории", которыми часто предваряются исследования
современного общества, а также ad hoc процедуру, известную как
"историческое объяснение". Такие "объяснения", опирающиеся на
прошлое отдельной страны, редко бывают адекватными. По этому
поводу необходимо отметить несколько моментов.
Во-первых, признаем: изучение истории нам необходимо, чтобы
преодолеть ее. Здесь я подразумеваю следующее: то, что часто
принимается за исторические объяснения, лучше рассматривать как
часть того, что еще надлежит уяснить. Вместо того, чтобы "объяснять"
какое-то явление как "пережиток прошлого", мы должны
поставить вопрос, почему оно сохранилось. Обычно находят разные
ответы в зависимости от фаз, через которые прошел изучаемый
феномен, и для каждой фазы можно попытаться установить,
какую роль играл этот феномен, как и почему он перешел в свою
следующую фазу.
Во-вторых, в исследованиях современного общества, я думаю,
очень важно прежде всего пытаться объяснить его признаки
в терминах современных же функций. Это значит определить место
этих признаков в целом и во взаимосвязи с другими признаками.
Как только удается их определить, четко вычленить, поточнее
выделить их компоненты, можно переходить к рассмотрению более
или менее однородного и тем не менее исторического промежутка
времени.
В работах о личностных проблемах взрослых некоторые неофрейдисты
- пожалуй, наиболее заметно это проявляется у
К. Хорни - пришли, кажется, к сходным методам. К генетическим
и биографическим причинам обращаются только тогда, когда исчерпывающе
изучены наличные черты и свойства характера. Понятно,
что по поводу этой же темы идет классический спор между
функциональной и исторической школой в антропологии. Одной
из причин спора, по моему мнению, является то, что исторические
"объяснения" часто превращаются в консервативную идеологию:
институты эволюционировали в течение долгого времени, и поэтому
не следует торопиться изменять их. Другая причина состоит
в том, что историческое сознание довольно часто становится источником
радикальной идеологии: институты по своей сути эфемерны,
соответственно, конкретные институты не вечны и не "естественны"
для человека, они тоже изменяются. Обе эти точки
зрения часто опираются на особый род исторического детерминизма
или даже исторической неизбежности, которые легко ведут к
пассивной позиции и ошибочному пониманию роли человека в
историческом процессе. Я не хочу заглушать в себе историческое
чутье, ради обретения которого я упорно работал, но я также не
хочу основываться в своих объяснениях на консервативном или
радикальном употреблении понятия "историческая судьба". Я не
принимаю "судьбу" как универсальную историческую категорию,
о чем собираюсь поговорить позже.
Итог моих рассуждений довольно противоречив, но если он
верен, то это будет иметь большое значение. Я полагаю, что исторические
периоды и общества различаются по тому, нужно ли для
их понимания непосредственно обращаться к "историческим факторам"
или нет. Историческая природа данного конкретного общества
в данный период времени может быть такова, что "историческое
прошлое" имеет лишь косвенное значение для его понимания.
Совершенно ясно, что для того, чтобы понять медленно изменяющееся
общество, застрявшее на века в замкнутом круге бедности,
традиций, страданий и невежества, необходимо изучать его
историческое прошлое и устойчивые исторические механизмы, приводящие
к ужасающей зависимости от собственной истории. Объяснение
механизмов полного цикла, а также тех, которые действуют
на каждой его фазе, требует очень глубокого исторического
анализа.
Но, например, Соединенные Штаты или государства Северной
Европы и Австралия в настоящее время не застряли в железном
цикле истории. Этот цикл не держит их мертвой хваткой, подобно
миру пустыни у Ибн Хальдуна'. Всякая попытка понять динамично
развивающиеся страны в связи с их прошлым, как мне кажется,
' CM.: Mahdi М. lbn Khaldun's philosophy of history. London: George
Alien and Unwin, 1957; Historical Essays. London: Macrnillan, 1957. В этих
публикациях содержатся исключительно глубокие комментарии, подготовленные
X. Р. Тревором-Роупером.
заканчивается неудачей, фактически оборачиваясь трансисторической
бессмыслицей.
Короче говоря, релевантность истории сама подчинена принципу
исторической определенности. Конечно, о любом явлении
можно сказать, что оно "вышло из прошлого", но смысл этой
фразы как раз и является проблематичным. В мире иногда происходят
совершенно новые события, в некотором смысле история и
повторяется, и не повторяется. Это зависит от того, историю какой
социальной структуры и какой эпохи мы изучаем^
То, что этот социологический принцип можно применить сегодня
к Соединенным Штатам, что наше общество, возможно, переживает
такой период, для которого историческое объяснение менее
существенно, чем для других обществ и других исторических эпох,
по моему мнению, имеет далеко идущие последствия и может помочь
нам понять некоторые важные характеристики американской
общественной науки в целом. Во-первых, мы поймем причину
того, что многие обществоведы, изучающие только современные
западные общества, или даже еще уже, только Соединенные Штаты,
считают историю малополезной для своей работы. Во-вторых,
становится ясно, почему некоторые историки начинают говорить,
' Хочу сослаться на подтверждающее данный тезис рассуждение из
превосходного описания исторических типов Уолтером Галенсоном:
"Предельный доход от обработки старых земель остается небольшим...
при отсутствии... необходимых новых материалов... Но это не является
единственным оправданием, чтобы сосредоточиваться на более поздних
событиях. Современное рабочее движение отличается от рабочего
движения тридцатилетней давности не только количественно, но и качественно.
До тридцатых годов оно было по своему характеру замкнутым
на себя, его решения не имели большого влияния на экономику,
и оно больше было занято своими узкими внутренними проблемами,
чем проблемами национальной политики". (Galenson W. Reflections on
the writing of labor history // Industrial and Labor Relations Review. Oct.
1957). В антропологии спор между "функциональным" и "историческим"
объяснениями имеет давнюю историю. Антропологам чаще приходилось
быть функционалистами, так как им негде было брать исторические
материалы по исследуемым "культурам". Они действительно
должны стараться объяснять настоящее из настоящего, находя объяснения
в значимых переплетениях различных характеристик современного
им общества. Недавнее обсуждение этого вопроса см. в кн.: Gellner
Е. Time and theory in social anthropology // Mind. April. 1958.
и, по-моему, все чаще, о "Научной истории" и пытаются использовать
в работе крайне формальные, даже откровенно антиисторические
методы. В-третьих, мы объясним то, что историки другой
категории довольно часто дают понять, особенно в воскресных
приложениях, что история на самом деле чепуха, что историки
занимаются производством мифов о прошлом для достижения сиюминутных
идеологических целей, как либеральных так и консервативных.
Прошлое Соединенных Штатов и в самом деле является
прекрасным источником для счастливых образов, и, если мое мнение
о бесполезности большей части истории для понимания современности
верно, то сам этот факт еще больше облегчает идеологическое
использование истории.
Значение исторического исследования для задач и перспектив
общественной науки, конечно, не сводится к "историческому объяснению"
одного "американского типа" социальной структуры. Более
того, само представление об исключительной важности исторического
объяснения является идеей, которая должна обсуждаться и
проверяться на соответствующих данных. Даже рассматривая один
тип современного общества, отрицая роль исторического материала
можно зайти слишком далеко. Только на основе сравнительных
исследований мы можем убедиться в том, что отсутствие определенных
исторических фаз у общества оказывается зачастую совершенно
необходимым для понимания его современного состояния.
Отсутствие эпохи феодализма является неотъемлемым условием
формирования многих черт американского общества, в том числе
таких, как характер элиты и исключительная подвижность ее статуса,
которую часто смешивают с отсутствием классовой структуры
и "отсутствием классового самосознания". Обществоведы могут
попытаться отказаться, а фактически многие и отказываются, от
истории посредством чрезмерной формализации "Концепта" и методики.
Но для этого им необходимо принять такие базовые допущения
о природе истории и общества, которые не являются ни
плодотворными, ни истинными. Такой отход от истории в лучшем
случае позволит понять самые новейшие черты этого одного общества,
являющегося одной из исторических структур, надеяться
на понимание которой мы не можем, если не будем руководствоваться
социологическим принципом конкретно-исторической определенности.
о
Самыми интригующими сегодня во многих отношениях являются
проблемы социальной и исторической психологии. Именно
в этой области происходит поразительное слияние главных традиционных
интеллектуальных направлений нашего времени, точнее,
формирование западной цивилизации. Именно в области психологии
"природа человеческой натуры" и унаследованный от Просвещения
образ человека подверглись сомнению в связи с появлением
тоталитарных режимов, этнографическим релятивизмом, открытием
большого потенциала иррационального в человеке и самой
быстротой происходящей прямо на глазах исторической трансформации
людей.
Мы уже видели, что биографии мужчин и женщин, разнообразные
индивидуальные типы, к которым они принадлежат, нельзя
понять без связи с социальными структурой, организующими
их повседневную жизнь. Исторические трансформации влияют не
только на образ жизни индивида, но и на сам характер, на пределы
и возможности человеческого существа. Как субъект истории динамичное
национальное государство, кроме того, представляет собой
такое образование, внутри которого происходит отбор и формирование
всего разнообразия мужчин и женщин, свободных и
угнетенных. Национальное государство является также образованием,
производящим людей. В этом заключается причина того,
почему борьба между странами и военно-политическими блоками
является еще и борьбой за тот тип личности, который будет преобладать
на Ближнем Востоке, в Индии, Китае, Соединенных Штатах.
Вот почему сегодня культура и политика так тесно связаны
между собой. И именно поэтому существует столь настоятельная
необходимость в социологическом воображении. Ибо мы не можем
адекватно понять "человека" как изолированное биологическое существо,
как сплетение рефлексов и набор инстинктов, как "объект
познания" или как систему. Независимо от того, каким может
быть человек, он является социально-историческим актором, которого,
если и должно постигать, то только в тесном и непосредственном
взаимодействии с социальными и историческими структурами.
Конечно, можно бесконечно долго говорить об отношениях
межпу психологией и общественными науками. Большая часть рас181
суждений представляет собой формальную попытку интегрировать
различные идеи о "личности" и ''группе". Без всякого сомнения,
все они так или иначе кому-то полезны; к счастью, в нашей попытке
сформулировать предмет
...Закладка в соц.сетях
