Жанр: Социология и антропология
Очерки экологии человека
...положение в обществе и любых общественных системах
организации научной работы. В Германии, Швейцарии, Англии,
пожалуй, во Франции это всегда была более или менее самостоятельная
дисциплина, обслуживавшая нужды археологов и этнографов,
но при этом ориентировавшаяся преимущественно на родство с
биологическими науками. В США она и теоретически и практически
объединена с археологией и этнографией. В России было то же самое,
но после революции и особенно после Отечественной войны произошел
ее организационный распад между биологическим (исследовательская
работа в области конституциональной, физиологической и пракладаой
антропологий) и историческим (разработка этногенетических проблем
на материале физической антропологии) направлениями, пороки
которого мы переживаем до сих пор. Вся эта неопределенность
частично отразилась и в терминологии: антропология - русское
обозначение, физическая антропология - европейское и американское,
биология человека - более современное обозначение, возникшее
и распространившееся в 60-е годы, но по существу обозначающее
лишь новый этап в развитии физико-антропологического знания и
потому достаточно беспочвенное: науки не меняют своего названия
в зависимости от глубины проникновения в предмет исследования,
все фундаментальные дисциплины получили наименования на заре
своего развития в зависимости от самого предмета исследования.
162
Что же все-таки при сложном организационном положении физической
антропологии может извлечь из нее экология человека? Весь
комплекс данных о приспособлении биологических особенностей
человеческого организма к условиям окружающей среды, т.е. о
биологической адаптации человеческих популяций и ее микроэволюционном
значении в истории человеческого вида. Биологическая
адаптация в широоком эволюционном смысле слова осуществляется
как на уровне индивидуума, так и на групповом уровне, и в этом
коренное различие между акклиматизацией и адаптацией в узком
смысле слова, о чем автору уже приходилось писать в другом месте":
акклиматизация - индивидуальное, надо полагать, всегда наследственное
приспособление, возникающее как непосредственная охранительная
реакция человеческого организма на среду, адаптация - групповое,
в той или иной степени наследственное приспособление, формирующееся,
скорее всего, при участии и под давлением естественного отбора.
В рамках физической антропологии весь комплекс относящихся
сюда вопросов вызвал появление особого раздела - физиологической
антропологии, соответствующие факты неоднократно суммировались",
и в интересующем нас контексте на них нет надобности дальше
останавливаться. Следует только сказать, что космическая медицина в
этом контексте представляет собою не что иное, как физиологию
экспериментальных состояний, и должна рассматриваться внутри
физиологии и физиологической антропологии как одно из специальных
направлений исследования.
Что дает экологии человека медицинская география^. С моей
точки зрения, она представляет собою биологическую науку, почему
и включена при нашем анализе в число биологических дисциплин,
хотя споры о том, есть ли это какая-то периферийная медицинская
дисциплина или ответвление географии человека (когда-то весьма
удачно называвшейся антропогеографией, но потом на долгие годы
вообще 'расформированной и не разрабатывавшейся в нашей стране),
нельзя считать полностью законченными до сих пор. Не очень
определенно и ее организационное положение: у нас она организационно
близка к географии, за рубежом в этой области работают
чаще всего индивидуальные исследователи, не объединенные в какие-то
организационно оформленные группы, но эти индивидуальные
исследователи в основном биологи или врачи.
Нельзя не отметить, что в подавляющем большинстве случаев
до сих пор медико-биологическое исследование ограничивалось экологическими
вопросами, иными словами, стремилось вскрыть многообразные
зависимости распространения и характера эндемических
заболеваний от средовых воздействий", хотя в медико-биологической
литературе указывалось и на настоятельную необходимость
учета и изучения социальных факторов в географии даже эндемических
заболеваний'*. Для экологии человека, ее развития и утверждения
это обстоятельство сыграло положительную роль, так как
в высшей степени способствовало накоплению экологических фактов
и их первоначальному осмыслению под экологическим углом
зрения. Но содержание самой медицинской географии, конечно,
остается обедненным, коль скоро она ограничивается географией
здоровья и его неблагополучия или, напротив, благополучия, не
пытаясь понять взаимодействие, круговорот и динамику факторов
здоровья внутри самого общества. Эта последняя тематика выходит
за границы экологического знания, но собственно географическая
сторона медико-географического знания безусловно входит составной
частью в экологию человека.
Конкретно расшифровывая это утверждение, можно сказать, что
подобно тому, как в физической антропологии экология человека
решает проблему адаптации человеческих популяций к конкретной
среде их жизни, в медицинской географии она решает проблему
географической приуроченности и обусловленности статуса здоровья
населения и отклонений от него в конкретных группах, т.е. в общей
форме в тех же популяциях. Нужно, разумеется, иметь в виду, что
термин "популяция" в данном случае употребляется не в генетическом
смысле, а для обозначения любой географической или социальной
группы.
Популяционная генетика человека в отличие от физической антропологии,
подобно медицинской географии, сравнительно молодая
наука, хотя и старше ее: формирование ее падает на первую четверть
нашего столетия. Концепция если не полной, то практически
незыблемой неизменности гена и его независимости от среды, его
подчинения лишь законам селекции является до сих пор в популяционной
генетике человека широко распространенной, может быть,
даже преобладающей. Она положена в основу генетических сопоставлений,
вычисления скорости генного дрейфа и интенсивности
селекции, попыток определять генохронологию. Широко исследованный
спонтанный мутагенез и его колебания в разных средовых
условиях и изменениях генофонда, влияющих на взаимодействия
генов, при этом, как правило, не принимаются во внимание. Все
это делает из популяционной генетики человека весьма автономную
науку, результаты которой нелегко использовать в экологических
исследованиях.
Однако нельзя забывать и другого - в рамках общей генетики
успешно развивается экологическая генетика", достижения ее состоят
главным образом в выделении и исследовании таких ситуаций,
в которых формируются биологические или, иными словами, наследственные,
т.е. генетически обусловленные, адаптации. Как раз
это направление научной генетической работы и является при условии
ее проведения на уровне изучения человеческих популяций
(здесь этот термин употребен в его прямом генетическом смысле)
той частью популяционной генетики человека, которая должна
быть включена в экологию человека. Иными словами, речь идет
об изучении генетических механизмов биологических адаптаций в популяциях
человека, а также средовых условий, межпопуляционных
отношений и внутрипопуляционных перестроек, в которых эти
адаптации образуются и проявляются. Необходимо специально подчеркнуть,
что человеческие популяции представляют собою чрезвычайно
благополучную, можно даже сказать, уникальную базу для
подобных исследований в силу ряда обстоятельств. Одно из этих
обстоятельств - возможность достаточно четко фиксировать их
пространственные границы в настоящее время с помощью выявления
брачных кругов при фиксации пространственной удаленности одного
от другого мест рождения брачных партнеров. Другое - если и не
безграничные, то весьма широкие возможности при реконструкции
истории конкретных популяций и их взаимоотношений друг с другом.
Наконец, не последнюю роль играет и то обстоятельство, что
на неограниченную панмиксию внутри человеческого вида накладываются
не только географические генетические барьеры, как у других
видов, но и барьеры социальные, что усложняет внутривидовую
популяционную структуру, но и способствует ее пониманию, создает
дополнительные в познавательном отношении и неповторимые
эффекты в генетике биологических адаптаций.
Зоотехния с самых ранних этапов своего возникновения в XVIII в.
была самым тесным образом связана с общебиологической мыслью
и стремлением понять причины изменений животных организмов,
со второй половины прошлого века - с эволюционной теорией,
предоставляя в ее распоряжение наблюдения над изменением предков
домашних животных в морфофизиологическом отношении в ходе
доместикации. Классические труды Л. Адамеца, У. Дюрста,
Е.А. Богданова конца первой-начала второй четверти нашего
столетия - классические примеры эволюционно-биологических исследований.
На наших глазах в процессе развития научно-технической
революции произошла почти полная утрата достигнутого
уровня и технологизация сельского хозяйства, в первую очередь
животноводства, привела к его организации как инженерной отрасли,
практически не имеющей отношения к фундаментальным проблемам
и преследующей выполнение лишь утилитарных общественных функций.
Так поставила сейчас вопрос история, и в настоящее время
появляется лишь небольшое число работ, которые преследуют цели
научного описания животноводства той или иной географической
территории с идеей выяснения его генетических истоков, они сводятся
преимущественно к историко-генетической характеристике определенных
видов домашних животных" или к характеристике особо
замечательных пород' в противовес той глубокой и многосторонней
эволюционной картине, которая была присуща зоотехнии 3040-х
годов'*.
К счастью, эстафета, выпавшая в силу объективных обстоятельств
исторического развития общества в последние десятилетия из рук
зоотехников, была подхвачена с совершенно неожиданной стороны,
а именно в связи с археологическими исследованиями. Как рассказывали
мне американские коллеги, создатель метода радиоуглеродного
датирования У. Либби, разработав его предварительную модель,
обратился к Р. Брейдвуду с просьбой снабдить его непосредственно
происходящими из раскопок органическими материалами; последний
собрал группу специалистов, в результате чего при раскопках были
собраны и обработаны как зоологические, так и ботанические материалы'*.
С этого начинается современный интерес к зоологическим
находкам из археологических раскопок в США, приведший к значительному
накоплению данных и многим примечательным результатам
в отношении палеозоологических и палеоботанических реконструкций
. Область эта весьма удачно названа, с моей точки зрения,
археозоологией (по-иному ее можно было бы назвать палеозоотехнией)
и имеет самое непосредственное отношение к восстановлению
хозяйственной адаптации и пищевого режима в древних человеческих
коллективах. Вариации пищевого режима в связи с его
ролью в формировании морфологии соответствующих групп изучаются
особенно интенсивно^.
Чтобы быть объективным в воссоздании этого направления исследовательской
работы, отмечу, что традиция изучения костей
животных из раскопок разновременных памятников никогда не прерывалась
в германоязычных странах". В нашей стране ее можно
начать с последней четверти прошлого столетия", что на треть
столетия раньше, чем первое аналогичное исследование в США
(международная американская экспедиция по изучению древностей
Анау в Туркмении ). К обработке костей животных из раскопок
был привлечен швейцарец У. Дюрст, это свидетельствует о его уже
тогда выдающемся всемирном авторитете. Более или менее одновременно
с этими исследованиями выходили работы Д.Н. Анучина",
в послереволюционное время появились упомянутые выше
два тома весьма содержательных трудов совещаний по происхождению
домашних животных, организованных и проведенных по инициативе
Н.И. Вавилова, но после его убийства планомерная научная
работа в этой области почти прекратилась, и на протяжении 20 лет -
с конца 30-х и до конца 50-х годов - можно назвать лишь единичные
исследования: статью В.О. Витта^ о костных остатках лошадей
из Пазырыкских курганов на Алтае или книгу С.Н. Боголюбского",
опирающуюся больше на суммирование имевшихся в литературе
данных, чем на результаты собственных исследований. Лишь систематическая
деятельность В.И. Цалкина в Институте археологии
АН СССР ознаменовала существенное приращение фактических материалов^,
но после него дело опять замерло и, к сожалению,
более или менее стабильно пребывает в этом состоянии до настоящего
времени.
Каково значение всего собранного и собираемого материала для
экологической тематики? Совершенно очевидно, что его значение
целиком охватывает проблему доместикации животных, проблему
не только морфогенетическую и эволюционную, но, разумеется, и
экологическую, к тому же тесно связанную с проблемой производящего
хозяйства вообще. Но дело не только в этом - скот использовался
в разнообразных формах как тягловая сила, что тоже
имело экологическую обусловленность, а животный белок являлся
существенным компонентом пищи на протяжении всей истории человечества.
Для расчетов в этой сфере нужна информация о продуктивности
животных, что не дает возможности ограничиваться
в реконструктивной деятельности лишь археозоологией и требует
привлечения собственно зоотехнических данных. Да и в этологи166
ческом и морфофизиологическом отношении они чрезвычайно необходимы
при ретроспективном использовании. Этим в экологию
человека вносится понимание исторической динамики одной из важнейших
сторон человеческой жизни.
Сельскохозяйственное растениеводство не получило специального
терминологического обозначения как область ботаники, занимающаяся
изучением культурных растений: правда, ее называют еще
иногда сельскохозяйственной ботаникой, но это обозначение не
привилось широко. Тем интереснее, кстати говоря, существование
терминологических обозначений отдельных отраслей сельскохозяйственного
растениеводства, например ампелографии как науки о различных
сортах винограда. Репертуар культурных растений грандиозен,
на протяжении истории человечества были культивированы
тысячи видов, внутри которых выведены сотни тысяч необходимых
человеку сортов (пример подсчета сортов одного вида"). В сельскохозяйственном
растениеводстве трудами Н.И. Вавилова и других
подобных ему энтузиастов поиска и описания новых форм культурных
растений накоплена огромная информация, которая при ее
ретроспективном использовании дает возможность осветить многие
вопросы их происхождения. Это именно тот путь, по которому
традиционно шло исследование происхождения культурной флоры
начиная с пионерских трудов Р. Брауна и А. Декандоля'°. На этом
пути были достигнуты такие выдающиеся результаты, как теория
центров происхождения культурных растений Н.И. Вавилова, одновременно
развернулась полемика вокруг многих кардинальных вопросов
(количество и географическая приуроченность тех же центров,
их соотношение с периферией), демонстрирующая ограниченность
метода.
Новые данные пришли с развитием палинологии - отрасли ботаники,
трактующей ископаемые споры и пыльцу. Частью этих
данных являются материалы, поступающие из раскопок. Конечно,
в первую очередь они легли в основу того направления, которое
получило наименование "археоботаника", но далеко не исчерпывают
его: археоботаника включает также изучение косточек плодовых,
зерен злаков, ископаемой древесины, сопоставляет полученные
наблюдения с сортовым богатством культурной флоры, в удобных
для этого случаях прослеживает переход от диких форм к культурным,
уже внесла значительный вклад в понимание проблемы
вхождения растений в культуру и первоначальных путей их использования".
Совершенно очевидно, что вся область археоботаники непосредственно
служит экологии человека. И речь в данном случае идет
не только о реконструкции растительно-белковых, углеводных и витаминных
компонентов пищи, но и о широком спектре использования
растений в разных областях человеческой деятельности и культуры,
в первую очередь материальной. Разумеется, при этом используются
и дикорастущие растения, что увязывает археоботанику
с общей ботаникой и позволяет ей существенно обогатить ту ее
сферу, которая занимается вымершими растениями, а именно палео167
ботанику. Здесь взаимоотношение приблизительно то же, что и
между археозоологией и общей зоологией. И дикая и культурная
флора в подавляющей своей массе эндемична, исключительно важна
поэтому для реконструкции палеоландшафта и палеоклимата,
но и не менее важна для понимания локально приуроченных явлений
культуры, их экологической обусловленности и путей формирования
культурных адаптаций.
Конечно, перечисленными дисциплинами биологического цикла
не исчерпывается вклад биологической науки в целом в экологию
человека. Было бы наивным думать, что развитие экологии человека
независимо, скажем, от развития эволюционной теории: все новости
разработок в этой важной сфере естествознания самым непосредственным
образом влияют как на общеэкологическое, так и на
специально-экологическое мышление. Но все же основной корпус
данных экологии человека предоставляют пять перечисленных областей
знания.
Переходя к конкретно-историческому циклу, нужно сразу же сказать,
что собственно история человечества в узком смысле слова,
включая историю социальных институтов, юридическую историю
или историю борьбы классов, экономические и культурные этапы
развития человечества, дает, конечно, какую-то информацию, которая
может 6biTL использована в экологическом исследовании, но
это возможно лишь при особо тщательной и взвешенной оценке
исторических данных под экологическим углом зрения: без чего
они, в сущности говоря, немы в экологическом отношении. Однако
выбрать такой экологический угол зрения на исторические данные -
задача очень нелегкая, так как они в первую очередь есть данные
о событиях, более или менее независимых друг от друга, частично
случайных, а не о процессах, закономерных уже в силу того, что
они процессы. История полезна экологии человека как фон, как
общая панорама, на которой происходили исторические события,
но все же ее экологическая информативность чрезвычайно низка.
Другое дело - отдельные дисциплины исторического цикла,
в первую очередь этнография. На протяжении многих лет понятия
этнографии и этнологии в странах немецкого языка (Volkskunde,
V61kerkunde), а частично и в романских странах (Ethnographic,
Ethnologic) и социальной антропологии (Social antropology) воспринимались
как равновеликие и полностью обязанные своей терминологической
спецификой языковой стихии, пока не появилась попытка
найти в них смысловое различие и увидеть разные области знания.
Попытка эта, слава богу, не имела практического резонанса и осталась
кабинетной рекомендацией, она и не могла его иметь, ибо
полностью игнорировала сложившуюся традицию и опыт изучения
этнографической тематики в разных странах. Но и в традиционном
понимании этих терминов этнография остается не очень определенной
в своих границах наукой: специалисты-этнографы в зависимости
от вкусов предписывают ей заниматься историей народной
культуры, описывать внешние формы культуры, изучать народы
как таковые, т.е. так называемую этничность, обсуждение которой
занимает большое место в современной этнографической литературе
при неясности самого исходного понятия.
Однако при аморфности своего внутреннего содержания этнография
вполне определенна в том, какие из ее данных могут быть
использованы для экологических реконструкций. Практически говоря,
все или почти все элементы материальной культуры несут экологическую
нагрузку, а в совокупности образуют тот материальный
комплекс, который и представляет собою комбинацию культурных
адаптаций. Советские этнографы не очень удачно, с моей точки
зрения, попытались даже сопоставлять подобные локальные комплексы
впрямую с условиями географической среды и выделить так
называемые хозяйственно-культурные типы^. Но вне зависимости
от удачи или неудачи этой конкретной попытки экологический аспект
культуры, в первую очередь материальной, все равно остается
существенным. Здесь и материал для изготовления орудий труда,
и характер инвентаря, типы жилища и одежды, и сам хозяйственный
комплекс, наконец. Проблема культурной адаптации только при
исследовании всего локального богатства этих компонентов культуры
становится практически осязаемой и приобретает должную
фактическую оснащенность для теоретической интерпретации.
Существуют еще две стороны этнографической науки, которые
делают ее чрезвычайно важным, собственно говоря, даже единственным
источником экологической информации в четко очерченных
определенных сферах. Первая из этих сторон - реконструкция
адаптивно-экологических моментов в социогенезе, т.е. приспособительных
механизмов культурной динамики в социальной структуре
культуры, для чего этнографические наблюдения в их ретроспективной
трактовке дают практическую базу, а сравнительное изучение
разных отсталых обществ открывает формы, в которые отливается
процесс социальной адаптации в различных условиях географической
среды. Вторая сторона - экологический аспект этничности. Собрано
довольно много этнографических данных, свидетельствующих как
будто об этнической окраске многих экологических адаптаций в современных
обществах . Весьма возможно, что их роль была еще
больше в древних обществах, и это можно, в свою очередь, восстановить
только с помощью вдумчивой ретроспективной интерпретации
этнографических наблюдений.
Археология - до какой-то степени по существу своему этнография,
опрокинутая в прошлое, хотя в действительном своем
содержании она, конечно, шире и включает такие темы, которые
далеко выходят за рамки исторической этнографии вроде проблем
первоначальной урбанизации или истории городской архитектуры,
в современном обществе входящих в границы самостоятельных
научных дисциплин - экономической географии и архитектуроведения.
О хронологических границах археологии много спорят,
причем спор этот касается лишь верхней границы: нижняя i раница
очевидна - археология начинается там, где появляются первые
орудия труда. Гораздо менее очевидно, где проходит верхняя гра169
ница. По этому поводу есть ряд предложений, недостатком которых
являются выбор какой-то искусственной даты и идея решить спор
путем договора между специалистами, что достаточно спорно само
по себе. С моей точки зрения, археология кончается на городской
свалке, но это остается личным мнением. Так или иначе, археология
есть наука о громадном отрезке прошлой человеческой истории,
и ее роль неоценима поэтому в первую очередь для палеоэкологии.
Наверное, самым важным в археологии в гносеологическом аспекте
и контексте ее связи с другими дисциплинами являются ее
огромные возможности в получении принципиально новых и порою
совершенно неожиданных фактических данных не только для себя
самой, но и для многих смежных наук. Данные эти только и могут
быть получены из раскопок и составляют основной базис фактической
информации той или иной науки - примером тому служат
рассмотренные ранее археозоология и археоботаника. Пожалуй,
не преувеличивая, можно сказать, что и для палеоэкологии археологический
материал является вместе с палеоантропологическим
в количественном отношении основным источником сведений самого
разнообразного характера. Только он имеет разрешающую
способность реконструировать адаптивные явления в комплексе
культуры ушедшего от нас общества и снабжает нас более или
менее твердо установленными фактами о сфере культурно-природных
связей. Приуроченность поселений к определенным категориям ландшафта,
характер использования охотничьих, пастбищных угодий
и ирригационной сети, набор домашних животных и культурных
растений, материал для изготовления производственного инвентаря,
типы хозяйства - все это палеоэкологические проблемы, неразрешимые
при отсутствии соответствующей археологической информации.
Они вызвали к жизни "энвайроменталистскую археологию",
правда пока представляющую собою набор не очень связанных
друг с другом тем".
Но связь археологии с палеоэкологией не ограничивается только
перечисленными темами. Социологический аспект археологических
исследований, конечно, дальше от палеоэкологии, чем изучение
динамики материальной культуры, но все же только в этом случае
мы получим возможность судить о приспособительной динамике
социальных структур отдельных древних обществ и развитии этих
адаптивных социальных структур в истории общества в целом.
С появлением письменных документов примерно 5 тыс. лет назад
все реконструкции в этой сфере становятся и полнее, и достовернее.
До появления письменности в нашем распоряжении лишь цепь косвенных
соображений и рассуждений, для которых археологический
материал является если не единственным, то основным. Любопытно,
кстати говоря, отметить с гносеологической точки зрения, что
вполне современного обсуждения всех относящихся сюда процедур
нет, возможно, из-за того, что предлагаемые системы взглядов
быстро меняются, а сама тематика находится в процессе бурного
развития. Здесь именно уместно подчеркнуть известную роль палеолингвистических
данных в палеоэкологических реконструкциях, ска170
жем восстановлении при их помощи состава стада и полевых культур
у древних индоевропейцев", хотя в целом эта роль ограничена
специальными случаями, и палеолингвистику поэтому нельзя, с моей
точки зрения, включать в число наук, с которыми экология в целом,
палеоэкология в частности тесно связаны.
Я не знаю в литературе серьезных разработок, которые бы демонстрировали
тесную связь экологии с политической экономией
и конкретной экономикой. Между тем наличие такой связи представляется
несомненным. Целью политической экономии являются
изучение экономической структуры общества и восстановление ее
динамики во времени, т.е. общественное равновесие таких экономических
категорий, как труд, собст
...Закладка в соц.сетях
