Жанр: Научная фантастика
Шериф
..., удалить из заветной комнаты. Его взгляд остановился на полках с
одеждой.
- Эй! - громко окликнул он зеленоглазого. - Ты не хочешь одеться? Я понимаю,
сейчас не так уж и холодно, но... человек, - он через силу заставил себя произнести это
слово, потому что был абсолютно не уверен в том, что зеленоглазый является человеком, -
разгуливающий по улицам в таком виде, вызывает подозрения.
Кажется, он попал в цель! Зеленоглазый перестал раскачиваться из стороны в сторону,
метавшиеся под прикрытыми веками глаза остановились. Наконец он открыл их. Черты лица
сложились в улыбку.
Странное дело: в лице зеленоглазого не было ничего отталкивающего, и все же...
Казалось, что оно -лишь маска, скрывающая под собой нечто страшное, темная вода,
скрывающая клубок водяных змей. Это нечто постоянно проглядывало, стремилось
вырваться наружу, и только кожа и мышцы удерживали его внутри. Но оно НАПОМИНАЛО
о себе.
Зеленоглазый уставился на Рубинова, и тому показалось, что тараканов в голове сразу
стало больше: десятки, а то и сотни. Они быстро бежали, сметая все на своем пути:
распахивали с треском любые дверцы, топтали милые образы, грызли воспоминания...
Рубинов в ужасе огляделся. Взгляд остановился на зеленой стройотрядовской форме -
ее запасы остались у Рубинова еще с незапамятных времен. Эта одежда, благодаря своей
дешевизне и практичности, неизменно пользовалась большим спросом. Он смотрел на
зеленую форму, не отрываясь, и одна дурацкая мысль бешено крутилась в голове, как юла,
пущенная сильной рукой: "Она бы пошла к твоим глазам... Она бы пошла к твоим глазам...
Она бы пошла к твоим глазам..."
Тараканы, исследующие его голову, постепенно затихли. Наконец они замерли, и
Рубинов уловил - различил вполне явственно - громкий шорох, будто в бумажный пакет
насыпали крупу. Мгновением позже Рубинов ощутил, как эта крупа непонятно откуда
сыплется ему в горло. Он поперхнулся и закашлялся. Запахло чем-то горелым. Изо рта
вылетело несколько маленьких черных точек. Размерами они были значительно меньше
тараканов, которых он себе представлял, но они все же были! Рубинов не мог хорошенько их
разглядеть. Черные точки упали на пол и неподвижно застыли, но основная масса, больно
царапая пищевод, провалилась внутрь и улеглась там свинцовой тяжестью.
На желудке у него было тяжело, словно после хорошего обеда за щедрым праздничным
столом, но от мысли, ЧТО именно он съел, Рубинову становилось не по себе.
Голова была совершенно опустошенной, звенела, как пустой котел.
Зеленоглазый смотрел на него ехидно и с нескрываемой угрозой. Он бы мог сказать,
мол, смотри, со мной шутки плохи, но это было понятно и без слов.
- Одежда, - проскрипел он. - Да, одежда. И еще... Мне нужна веревка. Крепкая
веревка.
Он двинулся прямо на Рубинова. Толстый старик попятился, изо всех сил цепляясь за ту
единственную мысль, которая могла его спасти. Которая могла спасти его план: "Она бы
пошла к твоим глазам... Слышишь? Она бы пошла к твоим глазам..."
Зеленоглазый шел, на ходу срывая с себя обрывки Петиной одежды: она была мала и
сильно стесняла движения. Причина в том, что он очень быстро рос. И поэтому он торопился.
Представители низшего разума сильно зависели от своего белкового носителя - они
называли его телом. Но у них тело росло медленно, потому что разум их был примитивен и
находился в зачаточном состоянии. Чаще бывало так: низший разум успевал полностью
износить тело, так до конца и не развившись.
Теперь же белковая оболочка досталась более мощному разуму. Несравненно более
мощному. И Микки нравилось командовать ею, видеть, как она подчиняется, растет и
становится сильнее. Ему нужно быть сильнее, чтобы выполнить свою ЗАДАЧУ.
Он не знал ни жалости, ни страха, он вообще был лишен этих глупых и мешающих
эмоций. Перед ним была ЦЕЛЬ, и он должен был до нее добраться. Раньше, чем чужое тело,
которое теперь принадлежало ему... (Микки поморщился. Ну, или ПОЧТИ принадлежало
ему: маленький ублюдок затаился где-то внутри и боялся высунуться.) Он должен достичь
цели раньше, чем тело начнет разваливаться на куски, гниющие и дряблые.
Микки быстро понял примитивную механику строения белка. Низшему разуму не дано
постичь этого никогда, иначе они станут бессмертными, то есть - бесконечными во
времени. Но ведь это абсурд. То, что имеет начало, просто обязано быть КОНЕЧНЫМ. Таков
основополагающий принцип бытия. Бесконечна сама ЖИЗНЬ. Бесконечен ВЫСШИЙ
РАЗУМ. Но мысль, что любой отдельно взятый представитель низшего разума может стать
бесконечным, даже не смешна. Она никчемна.
Микки умело управлял ферментами, отвечающими за строительство белка, из которого
состояла его нынешняя оболочка. Он ускорял реакции в несколько тысяч раз. Он становился
больше и сильнее с каждой минутой. Он был почти готов выполнить то, зачем его послали.
Здесь, в магазине, Микки встретил забавного представителя низшего разума. Его тело
было чрезмерным. Микки. Даже не мог представить, для выполнения какой ЗАДАЧИ мог
потребоваться такой огромный живот. И лысина на голове.
Он пролистал все свои файлы памяти и не нашел никакого упоминания о пользе
большого живота.
Дело в том, что он не может управлять своим телом. Его тело живет отдельно от его
зачаточного разума - такое объяснение было единственно возможным. Единственно
правильным.
Микки без труда залез в мысли этого толстяка. Все они были примитивными и лежали
на поверхности. И только одну он не смог прочитать до конца.
Глупый обладатель чрезмерного тела думал о том, что лежало у него под прилавком,
рядом с предметами, которые файлы памяти определяли как "инструменты". Все
"инструменты" имели одинаковое строение: кусок металла и кусок дерева. То, что лежало
под прилавком - это он смог уловить, - тоже было построено подобным образом. Но,
почему-то пузатый именно на него возлагал большие надежды. Что это могло означать?
Микки не знал. Он попытался залезть в мысли чуть глубже. Занятие неприятное, потому что
оно требовало больше энергии, которую приходилось отбирать у собственного белкового
носителя, но ведь... Он в "магазине", не так ли? А "магазин" для белкового носителя - это
что-то вроде заправочной станции, здесь всегда сосредоточены запасы энергии.
Глубокое проникновение в мысли низшего разума вызывало необратимое повреждение
матрицы, на которой этот самый разум был построен. Здесь его называли "мозгом". Но
почему он должен заботиться о мозгах старика? Он не собирался использовать его тело. Он
просто хотел получить немного информации.
Он залез в самую глубь, но там оказалась только одна мысль: о зеленой "одежде", то
есть - защитном слое для белкового носителя, который помогает поддерживать постоянную
температуру тела и предохраняет его от мелких повреждений.
Ну что же? Пожалуй, "одежда" ему нужна. Это - единственная стоящая мысль,
которую он обнаружил у толстяка.
Правда, где-то на заднем плане он нашел упоминание о "жене": субъекте, с которым
толстяк обменивался информацией о строении собственного белка. "Жена" дополняла
полученную информацию своей и предоставляла белковый носитель для выращивания
получившейся комбинации. Такой процесс здесь называли половым размножением.
Но сейчас толстяк думал о жене не в связи с размножением, он ждал, что она ему чемто
поможет.
Да. Пусть поможет, решил Микки. Пусть. Свидетелей оставлять нельзя.
Он пошел к прилавку, на ходу освобождаясь от старой, негодной одежды. Белковый
носитель тут же отреагировал увеличившейся теплопродукцией.
Он оставил толстяка в покое, полностью переключившись на его "жену". Сладить с ней
оказалось гораздо легче, энергетические затраты были совсем небольшие.
Он не ожидал никакого подвоха, поэтому смело шел к прилавку. Если бы он прямо
сейчас залез в мозг толстяка, то нашел бы там много интересного. Например, коротенький
фильм о том, как острый конец инструмента, называемого "киркой", пробивает его череп,
разрушая матрицу низшего разума.
Рубинов напрягся, выжидая удобного момента. Он ждал, когда зеленоглазый окажется в
пределах досягаемости: на расстоянии вытянутой руки плюс длины ручки. Он должен был
ударить наверняка. Права на ошибку больше не было.
Зеленоглазый подходил все ближе и ближе. Наконец, момент настал: Рубинов ждал его
очень долго - десять лет.
Он стремительно - насколько это позволял грузный живот - нагнулся, крепко схватил
кирку обеими руками и, выпрямляясь, замахнулся.
Какое-то мгновение, которое показалось ему вечностью, кирка, удерживаемая
инерцией, висела неподвижно над его головой, как солнце в зените, но потом, увлекаемая
силой тяжести и отчаянным сокращением старческих мышц, набирая скорость, понеслась
вниз.
Расчет был верным, и прицелился он точно. Четырехгранное острие с пятнами
ржавчины летело прямо в череп зеленоглазого. Рубинов уже был готов услышать хруст.
Веселье, охватившее Шерифа и Тамбовцева, прошло так же неожиданно, как и
появилось.
- Что будем делать? - спросил Тамбовцев, отсмеявшись.
Шериф пожал плечами, похлопывая себя по карманам в поисках сигарет. Достал из
пачки одну и ловко прилепил ее к нижней губе.
- Задача ясна. Надо найти его и... - Углом рта Шериф издал громкий стреляющий
звук, что-то вроде "крэк!". - Но как это сделать, я пока не знаю. Черт, где мои спички?
- Кирилл, зачем он опять пришел? Что ему от нас надо? - В голосе Тамбовцева
слышались страх и отчаяние. Шериф нашел коробок и прикурил.
- Николаич, - сказал он, прищурив от дыма правый глаз, - ты же сам знаешь: это
логика кирпича. Разве мы сможем ее понять?
- Неужели... - Тамбовцев перешел на сдавленный шепот, - ему нужна еще одна...
жертва? Лицо Шерифа сразу стало жестким:
- В прошлый раз я не успел спросить ЕГО о планах на ближайшие десять лет. Думаю,
в этот раз дам ему пару минут. Пусть расскажет.
Тамбовцев мелко закивал, словно соглашаясь с Шерифом.
Баженов аккуратно взял его за плечо и подтолкнул к двери:
- Ладно, чего стоять? Пошли.
- Оставим ее здесь? - Тамбовцев кивнул на тело Ирины, накрытое покрывалом.
- Времени нет возиться. Пусть лежит.
Шериф почти насильно вытолкал Тамбовцева в коридор, сам вышел следом и плотно
затворил дверь, будто Ирина просто спала и он не хотел, чтобы кто-нибудь потревожил ее
сон.
- Валерку надо взять с собой, - сказал он, как о чем-то давно решенном.
Тамбовцев, шедший впереди него, обернулся:
- Ты полагаешь, ему будет интересно принять участие в охоте на сына?
Баженов вполголоса выругался.
- У него больше нет сына. Ты знаешь об этом ничуть не хуже меня. Зачем начинаешь?
На жалость давишь?
- Ладно, извини. - Тамбовцев виновато пожал плечами и снова засеменил к лестнице.
- Валерку возьмем с собой. А куда девать этого Пинта? - вслух размышлял Шериф.
Услышав его слова, Тамбовцев остановился на месте как вкопанный. Он даже
вздрогнул, будто его неожиданно ударили. Указательным пальцем он постучал по губам,
повторяя:
- Пинт, Пинт... Кирилл! - внезапно громко сказал он. - Ну и ослы же мы с тобой!
Шериф тоже остановился. Недовольно нахмурился. Неужели он что-то упустил из
виду?
- Это почему?
- Пинт! Пинт! - Тамбовцев говорил громко, будто подзывал собаку, а не повторял
чью-то фамилию. - Мы совсем забыли про него!
- Что забыли? - Шериф никак не мог взять в толк, о чем говорит Николаич.
- Ну, вспомни его рассказ! У нас же все было, все прямо в руки легло! А мы -сдуру -
пальцы развели!
- Николаич, говори нормально. Оставь ты эти свои... образы.
- Хорошо. Вспомни, что Лена ему сказала? Он - ТОТ, КТО ЧИТАЕТ ЗНАКИ. Так
ведь?
Шериф напрягся. Разговор в ординаторской, состоявшийся не более часа назад, совсем
вылетел у него из головы. Теперь он стал постепенно проявляться, как фотокарточка в
проявителе: сначала нечетко, потом все резче и резче.
- Да, было. Еще она вроде бы сказала: "ОН уже здесь. ОПАСНОСТЬ". Выходит, она
все знала заранее?
- Может, знала, может, чувствовала... Какая разница? Вспомни ВСЮ его историю. Про
фотографии... Что там было написано?
Это Шериф помнил. Зрительная память у него была развита гораздо лучше, чем
слуховая, сказывалась привычка писать нудные отчеты и протоколы. За свою службу он
исписал не меньше тонны бумаги.
- "Девятнадцатое августа. Горная Долина", "Будь осторожен. Угол Молодежной и
Пятого" и э-э-э... И еще... "Доверься. ОПАСНОСТЬ", - процитировал он.
- Вот! - Тамбовцев торжествующе поднял палец. - А про тетрадь ты забыл? Он ее в
точности описал, хотя ни разу не видел. Не мог видеть! Как ты это объяснишь?
Шериф хотел что-то вставить или возразить, но Тамбовцев не позволил себя перебить.
Он должен был выговориться до конца, потому что считал это очень важным:
- Девятнадцатое августа... Почему именно девятнадцатое августа, то есть - сегодня?
И эти предупреждения? "Будь осторожен". "ОН уже здесь". И самое главное:
"ОПАСНОСТЬ!" И Лена повторила: "ОПАСНОСТЬ!" Разве это может быть простым
совпадением? Или случайностью?
- Ты хочешь сказать?.. - осторожно начал Шериф.
- Я хочу сказать, что он не сам приехал сюда. Его привели.
- Кто?
- Та девушка, которая на фотографии.
- То есть Лена?
Баженов не хотел сдаваться до последнего. Рациональная часть его натуры была
слишком сильна, он по-прежнему хотел установить четкие причинно-следственные связи,
выстроить их, как ребенок строит домик из кубиков.
- Нет. - Тамбовцев говорил решительно и жестко, может быть, немного жестче, чем
следовало, но другого способа ДОСТУЧАТЬСЯ до Шерифа он не видел. - Она ему
представилась. Сама. Ты же помнишь, она сказала: Лиза. Воронцова. Вот кто привел его
сюда. Ты слеп, Кирилл, если не видишь этого. Потому что... Мне кажется... В этом- спасение.
Может быть, единственное.
Тамбовцев видел, какая мучительная борьба происходила в душе Шерифа. С одной
стороны, он хотел разделить с кем-нибудь бремя ответственности, которое давило его,
прижимало к земле тяжким грузом, настолько тяжким, что, казалось, еще немного - и он не
выдержит, сломается. Но, с другой, почти мальчишеская, непомерная гордость не позволяла
ему просить о помощи. "В конце концов, я здесь Шериф, если вы понимаете, о чем я толкую.
Ружье-то - в МОИХ руках".
- Ты должен, Кирилл, - смягчился Тамбовцев. Он говорил с ним, как мудрый отец с
непутевым сыном. - Пойдем. Расскажи ему все. Может быть, еще не поздно. Для Ирины -
уже поздно. И для Пети тоже. Подумай о других. Вспомни, что было написано на
фотографии, которую ты нашел на кладбище. "Доверься". Доверься, Кирилл.
Баженов вздохнул, сдвинул шляпу на затылок:
- Ладно, Николаич. Думаю, ты прав. Я... Мы с тобой действительно были ослами. В
основном, конечно, ты. - Тамбовцев согласно улыбнулся. - Надо было сказать мне об этом
раньше. Ты же знаешь, - Шериф доверительно понизил голос, - меня иногда клинит. Дыра
в голове, что поделаешь? Пошли. Расскажу ему все. Даже то, чего, кроме меня, никто больше
не знает.
И Шериф решительно направился к лестнице. Сейчас он выглядел совсем как в тот
момент, когда с громким криком "Уру-ру!" входил в заведение усатой Белки.
К нему вернулась былая уверенность и сила. Но не только это. Он понимал, что обрел
нечто большее. "Доверься!" Он вдруг почувствовал, что это слово наполнилось каким-то
новым смыслом. Он должен довериться. Кому? Пинту, Тамбовцеву, самому себе? Или -
тому тонкому голосу, который всегда звучал в его душе и от которого он всегда отмахивался,
как от надоедливого скрипа ковбойских сапог после дождя? "Доверься". Безусловно, это был
ЗНАК. Знак, адресованный им всем. И ему - в первую очередь. Просто доверься. Не поверь,
но доверься. Сделай хотя бы это, хотя бы самую малость, приоткрой свое сердце, не бойся
стать чуть-чуть мягче, слабее, нежнее... Во время урагана первыми погибают самые крепкие
деревья.
Но ему погибать было еще рано. Он еще не сделал всего, что должен был сделать.
Шериф даже не понял, что с ним произошло, он просто почувствовал, что немного
отступил от КРАЯ. На полшага. Но отступил.
Все происходило, как в замедленной съемке. Острие кирки, точно нацеленное в темя
зеленоглазого уродца, со свистом рассекало застоявшийся воздух. Рубинов остро ощущал
перемешавшиеся запахи железа, сырости и солидола.
Зеленоглазый снова опустил веки, будто спал на ходу. В голове Рубинова промелькнула
мысль о вечном сне, который он сейчас устроит этому маленькому яичному засранцу.
Четырехугольная дырка в круглой голове, из которой вырывается фонтан алых брызг. Ноги
слабеют, подкашиваются, зеленоглазый падает на колени, и Рубинов, с усилием вытащив
застрявшую кирку, размахивается и всаживает ее снова, стараясь загнать поглубже.
Но за долю секунды до этого яркая вспышка боли взорвалась в его собственной голове.
Из спины, точнее - из загривка (его слабое местечко, ахиллесова пята между лопаток, о
которой хорошо знала жена, кусая или целуя ее - в зависимости от того, чего хотела
добиться) забила струя кипятка. Она с шипением ударила вверх, окрасив потолок. Горячая
темно-красная капля упала ему на лысину.
Рубинов словно увидел себя чужими глазами со стороны, на один лишь краткий миг. Но
и этого мига ему хватило, чтобы понять: все кончено.
Пинт с Ружецким сидели на кухне. Пинт успел заварить чай и теперь прихлебывал из
большой кружки с разноцветными грушами на пузатых боках. Видимо, профессия брала
свое. Ему было явно не по себе: лицо осунулось, и глаза блестели каким-то болезненным
лихорадочным блеском, но он постарался забыть о том, что на втором этаже лежит труп
молодой женщины, и не упустил возможности попить горячего сладкого чаю с бергамотом.
Ружецкий сидел за столом, подперев обеими руками голову. Волосы его были
взъерошены, усы топорщились. Пинту он почему-то напоминал только что вымытого
котенка.
Время от времени Ружецкий устремлял взгляд в потолок, тяжело вздыхал и снова
упирался подбородком в сложенные ладони.
За все время, что они сидели вдвоем, Ружецкий сказал только три слова: "Я не хотел".
Пинт не сказал и этого - он молча кивнул в ответ. Если честно - ему было все равно,
хотел убивать Ружецкий жену или не хотел... Если уж на то пошло, это его личное дело. У
Пинта и без того забот хватало.
Сегодняшний безумный день никак не мог закончиться. Начался он хорошо - Пинт
прекрасно помнил то радостное возбуждение, которое испытывал, садясь на поезд в
Александрийске. Он ждал встречи с Лизой, мечтал увидеть ее светящиеся от радости глаза,
хотел крепко сжать ее в своих объятиях, прикоснуться к ее мягким прохладным губам... Но
все пошло совсем не так, как он предполагал.
Сначала - встреча с Шерифом, чье настроение было переменчиво, как лондонская
погода. (Какая в Лондоне погода, Оскар не имел ни малейшего представления, но почему-то
думал, что переменчивая.)
Пинт так и не составил о Шерифе окончательного мнения. Одно он понял наверняка:
что-то его очень сильно грызет. Гложет. Пожирает изнутри. И еще: при всей своей удали,
властности и силе Шериф такой же человек, как и все. И точно так же может бояться. Но чего
боится Шериф - осталось для Пинта загадкой. Это была запретная земля, терра инкогнита,
куда вход посторонним был закрыт. Шериф начал рассказывать ему свою историю и, может,
даже рассказал бы ее до конца (насколько честно и искренне - это еще вопрос), если бы не
Ружецкий. Чего он, дурак, схватился за ружье? Лучше бы забодал всех - и жену и ее
любовника - своими рогами.
Пинт украдкой взглянул на Ружецкого. Тот снова закатил глаза к потолку и вздохнул.
Тамбовцев окончательно сбил Пинта с толку: сестренки-близнецы, их немая мать,
появившаяся неизвестно откуда. Общая картина никак не желала приобретать цельность, она
напоминала куски рассыпанной мозаики: только Оскар начинал их складывать, как - бац! -
возникал новый кусочек, который никуда не вписывался.
А странная сцена на кладбище? Могильный камень, под которым лежала маленькая
девочка, погибшая десять лет назад? Казалось бы, при чем здесь она, если бы не одна деталь:
ее тоже звали Лиза Воронцова. И другой Лизы, если верить Шерифу и Тамбовцеву, в Горной
Долине не было. Что это? Чей-то нелепый розыгрыш? Глупая жестокая шутка? Или обман,
наваждение? Как все это понимать? И как к этому относиться?
Пинт не знал. Он не знал, досадовать ему или сетовать, убиваться или радоваться. Ну,
уж точно не радоваться. Чего-чего, а поводов для радости не было. Ни единого.
Правда, было одно обстоятельство, которое если и не объясняло происходящее, то, по
крайней мере, хоть как-то успокаивало Пинта. Он ЧИТАЛ ЗНАКИ. Первый знак он прочел
еще в Александрийске, два с лишним месяца назад, и знал точно, что ни Шериф, никто
другой не мог это подстроить. Значит, все-таки Лиза была? Значит, она действительно хотела,
чтобы он приехал? Значит, это все не случайно?
Тогда ему остается только одно: последовать ее указанию, которое он прочел на
обороте третьей фотографии. (Которое мы с Шерифом прочли, мысленно поправил он себя.)
Доверься! Так там было сказано. И еще: "ОПАСНОСТЬ". Опасность, про которую,
похоже, Тамбовцев и Шериф кое-что знали. (Пинт снова покосился на Ружецкого: нет, этот
вряд ли.) Знали, но пока молчали. Почему?
Шериф вошел на кухню, громыхая сапогами. Он огляделся, взял из буфета кружку,
зачерпнул чистой воды.
Пинт отчетливо слышал каждый глоток, будто в горле у Шерифа перекатывались
мелкие камешки. Он допил, крякнул, вытер тыльной стороной ладони губы.
Баженов обошел вокруг стола, раздумывая о чем-то. Казалось, он хочет что-то сказать,
но не знает, с чего начать.
Начинать нужно с самого главного, мысленно подсказал ему Пинт. Шериф словно
услышал его. Он с грохотом отодвинул стул, грузно сел и положил шляпу на стол.
- Мы в полном дерьме, - без обиняков заявил Шериф. Пинту показалось, что это -
самая правильная мысль. Не совсем конкретная, но абсолютно правильная.
- Валера, ты помнишь, что случилось десять лет назад?
Ружецкий в это время, приоткрыв рот, смотрел в потолок. Шерифу пришлось окликнуть
его второй раз:
- Эй, Валера! Я спрашиваю, ты помнишь, что случилось десять лет назад?
Ружецкий молча кивнул и принялся терзать свой ус.
- Так вот. ОН вернулся.
Ружецкий замер. Пинт перехватил взгляд, которым Ружецкий посмотрел на Шерифа, и
улыбнулся. Выходит, не один я считаю, что у Шерифа поехала крыша! Похоже, наш олень
думает то же самое!
От Шерифа это не укрылось.
- Ну что вы смотрите на меня, как на идиота?! - Баженов начал сердиться. - Если я
что-то говорю, значит, так оно и есть.
Его железная аргументация напомнила Пинту одно известное изречение, которое еще
недавно можно было встретить повсюду: "Учение Маркса всесильно, потому что оно верно!"
Он готов был рассмеяться, если бы не выражение лица Тамбовцева", обыскивавшего
кухонные шкафы: в холодильнике оказалось пусто. Тамбовцев обернулся и грустно покачал
головой, и от этого Пинту почему-то расхотелось смеяться.
- Да, - обронил Тамбовцев и продолжил поиски. Оскар подумал, что ищет он отнюдь
не конфеты. Шериф повернулся к Пинту.
- Послушайте меня, док. Вы этой истории не знаете. Я начал ее рассказывать, но... -
он кивнул на Ружецкого, - последовало неожиданное продолжение. Вы сейчас поймете, что
я имею в виду.
- Это случилось в тот год, когда мы родили Ваську, - начал Баженов.
Пинту почему-то сразу понравилось это "мы". Шериф не сказал: "жена родила", хотя,
конечно, так оно и было, он намеренно использовал местоимение "мы", желая подчеркнуть
крепость их семьи. Оскар украдкой взглянул на Ружецкого, для него это "мы" - лишняя
соль на свежую рану.
- Так вот... В тот самый год... - Он откинулся на спинку стула и закурил.
"Он курит так, словно это входит в обязанности Шерифа. Интересно, сколько он
выкуривает за день? - подумал Пинт. - Впрочем, я сам грешен, лекции о вреде табака
отложим на потом".
РАССКАЗ ШЕРИФА
- В тот самый год... солнце палило так, что рыба вялилась прямо в реке. Мне было...
двадцать пять, и я только стал участковым. Тогда я еще не был Шерифом. И тогда у меня еще
не было дыры в голове.
Я получил новую форму и новый уазик. Не помню, чему радовался больше: форма для
служивого человека - как ошейник для собаки.
Спасибо Валеркиному отцу, Семену Павловичу, земля ему пухом! Поверил в меня. А то
ведь, знаете, как говорят: "От худого семени жди худого племени". Это про папашку моего.
Знаменитый был человек. На весь город. Ну да ладно, семейный альбом полистаем в другой
раз. Сейчас речь не о том.
Семен Павлович помог мне стать участковым: замолвил где надо словечко. Ну, я и
старался. Как мог.
Так вот: в конце июля, по-моему, в четверг... Хотя... Врать не буду. Может, и в среду.
Еду я по городу. Ну, вроде как патрулирую. Слежу за порядком. Молодой еще - на ходу
подметки рву. Да и проблем с бензином тогда не было, не то что сейчас. Еду я, значит. По
Центральной. Смотрю - идет кто-то. Ну, своих-то я всех знаю. А этот- чужой. И одет не понашему.
По-городскому. Голубые джинсы, белая рубашка. Высокий такой, молодой... Но чтото
мне в нем не понравилось. Сразу не понравилось, скажу честно.
Подъезжаю, останавливаюсь. Выхожу, представился по форме, как положено.
Спрашиваю, мол, кто такой. Откуда.
А он, гад, лыбится. Щерится, как параша. Чему он так рад? Что меня увидел?
Я говорю: как зовут? Он отвечает: зовите меня Микки. Микки, понимаете? Плакатик-то
помните? Ну вот. Я, конечно, хоть и серый, но в кино был. Когда за Настасьей ухаживал, я ее
в Ковель возил на фильмы разные. И в Ковеле мы этого самого Микки видели. Фамилию
сейчас не вспомню, хоть убейте.
Ну, я его фотокарточку срисовываю и вижу: похож. Ладно, думаю: Микки так Микки.
На зоне все равно будешь Светой или Марусей. Документы есть? Нет, отвечает. И смеется.
Ну что ж. Поехали дальше. Откуда ты взялся?
Он отвечает: какая разница, откуда я взялся? Я был всегда. И я буду всегда.
Ну что тут делать? Вижу, парень не в себе. И под мышкой - здоровый моток веревки.
Нормально, думаю. Еще не дай бог повесится на моем участке, а мне потом отвечать.
Только... все оказалось гораздо хуже. Если б знать, я бы его сам повеси
...Закладка в соц.сетях
