Жанр: Научная фантастика
Шериф
...бъявился? Ну, там,
муж... Или родственники какие?..
Тамбовцев покачал головой:
- Никто. Никто ее никогда не искал.
- А она... Потом что-нибудь рассказала? Тамбовцев тяжело вздохнул. Видимо, это
были горькие воспоминания. Он сморщился, словно жевал лимон:
- Нет. Не сказала ни слова.
- Постойте. - Пинт сощурился. - Вы говорите, ее звали Екатерина... Екатерина
Воронцова. Значит, свое имя она вам назвала?
Тамбовцев рассмеялся:
- Как бы не так. Это я ее назвал Екатериной. Вид у нее был больно царственный. Она
не ходила, а плыла. И осанка, стать!.. Никогда не встречал ТАКУЮ женщину. - Тамбовцев
особенно выделил "такую".
- Да, Николаич, точно, - подтвердил Шериф. - Моя мать ее тоже называла
Екатерина Великая.
"Только без мозгов", - обычно добавляла мать, но Баженов не стал продолжать.
- Да. А Воронцова?.. - Тамбовцев пожал плечами. - Ну, не Ивановой же ей быть с
такой статью. Не Сидоровой. Я, правда, хотел, чтобы она стала Тамбовцевой... Но... Не
судьба. Пролежала она у меня в больнице два месяца. Говорить так и не начала. И никто не
искал ее, словно она возникла из пустоты. Понимаете? Откуда она появилась? С неба упала?
Или из-под земли вылезла? А вы говорите, ваш рассказ странный...
- Ладно, Николаич, - поторопил его Шериф. - Ты давай ближе к делу. Стемнело
уже, мне пора идти к штольне.
- К какой штольне? Что там ночью делать? - встрепенулся Пинт.
Баженов в ответ только махнул рукой. Тамбовцев заторопился:
- Сейчас, сейчас... Я уже почти закончил. На подробностях останавливаться не буду.
Главное, чтобы общий смысл был понятен. - Тамбовцев утер лоб тыльной стороной ладони.
- Ну, в общем, два месяца она у меня в больнице прожила. Но... Не оттаяла. Боялась попрежнему.
Девчонки-то меня признавать стали, а она - ни в какую. А я боялся ее отпускать
- из-за детей. Да и куда бы она пошла? У нее даже куска мыла не было. Ну, живет она в
больнице, а по городку слухи ползут: мол, Тамбовцев наконец-то зазнобу нашел.
Придурочную, да с двумя довесками. Кирсанов, конечно, молодец. Не позволял позорить: ни
меня, ни Екатерину. И он и Лиля. Но ведь на каждый роток не накинешь платок, правильно?
Ситуация действительно дурацкая: Екатерина занимала отдельную палату на втором этаже. Я
ей три раза в день еду приносил. Она при мне никогда не ела. Ждала, когда уйду. И все
молчала. Я терпел, а потом подумал: ну не может же так вечно продолжаться? Хоть что-то
она помнит? Я уже тогда жил в городе. Дай, думаю, переселю ее в домик для персонала.
Интересно, справится она с хозяйством или нет? Переселил.
- Ну и что?
- Вы не поверите. - Лицо Тамбовцева осветилось широкой улыбкой. Пинту на
мгновение показалось, что в уголках его глаз появились слезы. - Представьте себе самую
смешную и глупую няньку на свете. Так вот это был я. Больницу - если дел срочных нет -
закрою, на дверь-записку, мол, я в домике. Прихожу к ней, пиджак снимаю, рукава
засучиваю, и вперед! Мою, глажу, пеленки стираю, суп варю, девчонок пеленаю... А
Екатерина на меня из угла смотрит. Пристально так. И глаза у нее постепенно...
Понимаете, раньше они пустыми были. А тут - словно вспоминает что-то. Глаза более
осмысленными становятся. Оттаивает она потихоньку. А я ее все Екатерина да Екатерина.
Гляжу, начинает привыкать. Уже на имя отзывается. А потом... Подошла однажды ко мне -
я в тазу подгузники стирал - берет в руки мыло, подгузники... На меня смотрит и все
повторяет. Вот так помаленьку и пошло. Суп ее научил варить, котлеты жарить. Сам-то я все
умею - холостяцкая жизнь заставила.
В общем, поверила она мне. Бояться почти перестала. Одежду я ей купил: зима уж была
на носу. Лилю попросил обмерить ее и потом купил. Девчонкам тоже. Можно сказать, семья
у нас была. Только странная. Да по мне хоть какая. Мужчине ведь что надо? Чтобы было о
ком заботиться, иначе смысла в его жизни немного. Ну, я и заботился, как мог. Потом она по
городу стала гулять. Увидела однажды дом на отшибе. Тот, в котором сейчас Лена живет.
Увидела и стоит. А дом тогда пустовал. Там старушка жила одинокая, баба Зина, ну и
преставилась она за пару лет до того. Дом, получается, ничейный был. Екатерина, как его
увидела - оживилась, пальцем показывает. Даже не показывает - приказывает: здесь, мол.
А спорить с ней было бесполезно: Екатерина Великая. Перевез я ее туда. С девчонками.
Кстати, имена им тоже я придумал. Надо ведь было их как-то звать: не собачки же. Лена и
Лиза. Но, как она туда переехала, сломалось что-то. Снова перестала меня признавать.
Девочкам, правда, разрешала со мной играть, а сама - на порог не выходила.
Только... я же ее все равно любил. Деньги приносил, огород этот чертов копал.
Девочкам игрушки всякие, платьица. Мне-то одному немного нужно. Да мне, если честно,
ничего не нужно! В общем: "Так они и жили: спали врозь, а дети были..." И все в городе к
ней постепенно привыкли. Ну, а я ее в обиду никому не давал. И девочек тоже. Хотитеверьте,
хотите - нет, но эти десять лет были самыми счастливыми для меня. Я знал, что я ей
нужен. Даже если она сама об этом не знала. А что с нее возьмешь? Подстреленная она была,
ну так это не ее вина.
Когда девочкам семь лет исполнилось, она их в школу не пустила. Никакие уговоры,
убеждения не помогали. Молчит, и все. Выслушает и в дом уходит. Ну, я стал ходить к ним
почаще. С букварем, с арифметикой. Научил их читать и писать. Они для меня как родные
были. Наверное, и я им... - Тамбовцев замолчал. Ни Пинт, ни Шериф не решались вставить
ни слова. - Ну а когда им десять стукнуло...
Пинт увидел, как лицо Тамбовцева перекосилось, запрыгало, из глаз потекли слезы. Все
же это страшное зрелище - когда мужчина плачет. Значит, случилось что-то из ряда вон.
Значит, уперся он в тупик и не видит выхода. Пусть плачет. Все равно выход найдется.
Мужчина всегда найдет выход. Пусть плачет. Но смотреть на это не надо.
Шериф быстро поднялся, кивнул Пинту:
- Мы, Николаич, на улице покурим... А то тут - хоть топор вешай.
Они торопливо вышли из ординаторской и плотно закрыли за собой дверь.
- Все так и было, док, - сказал Шериф, доставая сигарету. Он посмотрел на часы.
Половина девятого.
Мужчины вышли на крыльцо. В небе уже показались звезды.
- О какой штольне вы говорили? - поинтересовался Пинт.
- Да есть тут... нехорошее местечко. Мне как раз нужно туда наведаться сегодня
ночью.
- А что в нем такого нехорошего? Шериф молчал. Он раскурил сигарету, сплюнул под
ноги.
- Долго рассказывать, док. Но теперь, видно, моя очередь. Лучше меня никто это не
сделает. Так вот, это случилось десять лет назад... Как раз девочкам по десять лет
исполнилось...
Его прервал истошный вопль: "Помогите! Кто-нибудь, помогите!"
Пинт и Баженов обернулись на крик и стали пристально всматриваться в темноту.
На дорожке, ведущей к больнице, показался мужской силуэт. Человек бежал как-то
странно - словно он был мертвецки пьян. Однако язык у него не заплетался, только ноги. В
руках он держал ружье.
Шериф не стал дожидаться, пока он подойдет поближе, моментально прыгнул к уазику,
достал с заднего сиденья свою "Рысь", разложил приклад, щелкнул предохранителем...
- Черт! Док! Патроны у тебя! - прошипел он.
И тут Пинт вспомнил про тяжесть, наполнявшую карманы его пиджака. Он похолодел.
Силуэт с ружьем все приближался.
- Помогите!
- Стой, где стоишь! - Шериф вскинул ружье. - Бросай пушку, или я стреляю!
Но человек не реагировал на его окрики. Он продолжал бежать, размахивая оружием.
- Ну все, док. Приехали. Молись... - тихо, сквозь зубы сказал Баженов, и через
секунду Пинта оглушил его голос. Шериф орал так, что, казалось, его услышали в прериях
Техаса: - БРОСАЙ РУЖЬЕ, ИЛИ ТЫ - ТРУП! СТРЕЛЯЮ!
Мужчина не добежал до них несколько шагов. Ноги его в очередной раз заплелись
тугим узлом, и он с размаху рухнул на щебенку. Двустволка - слава богу! - отлетела в
сторону.
- Бери ружье! - зарычал Шериф и бросился на упавшего.
Пинт схватил ружье и отскочил от них подальше.
Мужчина не сопротивлялся. Шериф схватил его за воротник и легко оторвал от земли.
- Черт! Валерка! Какого хрена...
- Кирилл! Помоги! Я убил ее!!
- Ну ладно, чего ты разорался? - Шериф огляделся: не услышал ли кто лишнего? -
Напугал меня до смерти. Пошли в больницу, там поговорим. - Баженов подхватил
Ружецкого под локоть и повел в больницу. Пинт поплелся за ними следом, всячески ругая
себя за глупость и забывчивость: ведь по его вине могли погибнуть два человека - он сам и
Шериф. В руке Оскар тащил старую "тулку" Ружецкого.
Ружецкий не знал, сколько пролежал без сознания. Он чувствовал, что окоченел от
холода: значит, провалялся на земле довольно долго.
Валерий с трудом поднялся, ощущая противную горечь во рту. Он сплюнул. Слюна
была густая и липкая, никакого облегчения не наступило, мерзкий вкус остался.
Покачиваясь, Ружецкий направился к сараю. По пути остановился у молоденькой
яблони, ухватился за ветку и оборвал листья, вытер засохшую блевотину с рук. Его попрежнему
мутило, но уже не так сильно.
На углу сарая стояла бочка с водой для полива огорода. В жару она опустошалась
быстро, но сейчас была полна до краев.
Ружецкий опустил в воду тяжелую гудящую голову. Прополоскал ее, как полощут
белье. Ему стало получше.
Свежие мозги способствуют хорошему усвоению учебной программы.
Эта фраза всплыла в памяти неизвестно откуда, появилась целиком и сразу. Вместе с
ней к Ружецкому вернулось чувство тревоги. Да, тревога и страх! Тревога, страх и еще чтото.
Будто бы он обещал что-то сделать и до сих пор не сделал.
Свежие мозги... способствуют... хорошему усвоению...
Эти глупые слова, вернувшиеся к нему из глубокого детства, крутились в голове на все
лады. Они значили больше, гораздо больше, чем могло показаться на первый взгляд. Они
словно таили в себе скрытый и очень нехороший смысл.
Ружецкий встряхнулся, пригладил волосы руками, выжимая из них остатки воды. Он
открыл дверь сарая и некоторое время тупо пялился в темноту.
...учебной, программы...
Он должен кого-то чему-то научить... И он научит, будьте уверены!
Не глядя, на ощупь, Ружецкий взял ломик, с одного конца заостренный, а с другого -
расплющенный и загнутый. Холодная тяжесть приятно ласкала руку.
...способствуют...
Ружецкий взмахнул ломиком: послышался свист рассекаемого воздуха. Он злобно
ощерился, так широко, что стали видны металлические коронки на верхних коренных зубах.
Кажется, он знает, что ДОЛЖЕН сделать. И он сделает это! И не просто сделает - а сделает
с огромным удовольствием.
Ружецкий похлопал себя по карманам. Ключи на месте. Вся связка, в том числе и
ключик от металлического сейфа, где хранилось ружье.
Ты пожалеешь об этом! Если, конечно, успеешь. Свежие мозги... способствуют
хорошему усвоению учебной программы.
Ружецкий вернулся в дом. Мерзкий запах был не таким сильным, как раньше. Или ему
это кажется? Или он уже принюхался?
Не доходя до лестницы, ведущей на второй этаж, Ружецкий повернул направо. Там, в
большой светлой комнате (в Горной Долине такие называли залой), в углу стоял оружейный
шкафчик. А в шкафчике - верная "тулка" и патроны. Патроны было положено хранить
отдельно, но ведь не покупать же из-за этого второй шкафчик? А прятать в какое-либо другое
место было бессмысленно, потому что Петя все равно бы их нашел.
Валерий любил свое старое ружье, доставшееся ему от отца. Двустволка с
горизонтальным расположением стволов, с отдельными курками на боковых полках, - она
была немного старомодна, но зато чрезвычайно проста и надежна.
Ружецкий подошел к оружейному ящику, открыл замок. Он никуда не торопился -
чувствовал, что торопиться теперь некуда. Такие вещи в спешке не делают.
Он пошарил на полке, нашел коробку с картечью. Коробка оказалась подозрительно
легкой. Так и есть: на дне катался всего один патрон. Зато было много патронов,
снаряженных крупной дробью. "Четыре нуля". Ружецкий зарядил один ствол картечью,
другой - дробью. Щелкнул замками.
...способствуют... хорошему усвоению...
Ружье он взял в правую руку, левой подхватил ломик, прислоненный к оружейному
ящику, и пошел к лестнице. Он ступал решительно и твердо: оружие придавало уверенности.
Перед дверью Ирининой комнаты Ружецкий замер, прислушиваясь. Оттуда доносились
сдавленные стоны. Те самые стоны, которые он никогда не хотел бы услышать через дверь.
Которые он боялся услышать вот так - через дверь. И все же услышал.
Он чувствовал отвращение. Огромное и непередаваемое отвращение ко всему: к этим
звукам, к этой двери, к вытоптанному паласу, лежащему на полу, к Ирине и даже по
отношению к самому себе. Он еще не знал, что его ожидает за дверью.
Он громко сказал что-то, лишь бы не слышать всей этой мерзости. Но стоны, короткие
всхлипы и сладостные придыхания не стали тише: напротив, они только усилились. Словно
кто-то поставил в видеомагнитофон кассету с порнофильмом и надел на Ружецкого мощные
наушники. Правда, была одна маленькая деталь, которая многое меняла: главную, роль в
фильме играла его жена. Судя по звуковой дорожке, очень здорово играла. Проникновенно.
Старалась изо всех сил, СУЧКА!
Ружецкий воткнул ломик плоским концом между дверью и притолокой. Навалился всем
телом. Дверь затрещала, но не поддалась. И, словно в насмешку над ним, звуки усилились.
Теперь он мог разобрать и мужской голос: глубокий, слегка надтреснутый баритон:
- Ты всегда будешь вспоминать обо мне.!. Ты не сможешь меня забыть...
Ружецкого бросило в жар. Он почувствовал, как кровь горячим потоком разливается по
всему телу, кипятит мозги и заставляет бугриться мускулы. Он снова навалился на дверь.
На этот раз она поддалась: с победным хлопком, напоминающим выстрел из бутылки
шампанского. Ружецкий просунул ногу в образовавшийся проем, чтобы дверь уже нельзя
было закрыть. Отбросил ставший ненужным ломик и взял ружье. Взвел оба курка: в комнате
ему могли помешать это сделать.
Прикладом он оттолкнул дверь и стал на пороге.
- А вот и я! - Он хотел сказать что-нибудь значительное, страшное, предстать перед
неверной супругой и ее любовником грозным ангелом мщения, но вместо этого, независимо
от его воли, с языка вдруг сорвалось что-то несуразное: - Свежие мозги... очень хорошо
смотрятся на обоях!
Ирина лежала на кровати. С нее ничего не было снято. Но в то же время и одетой ее
назвать было нельзя. Высоко задранная юбка скаталась в черный валик где-то высоко над
бедрами, колготки и белье были порваны в клочья, блузка расстегнута, волосы торчали во все
стороны, как дворницкая метла. Услышав слова Ружецкого, она с трудом подняла тяжелые
веки, словно высвобождаясь из цепких объятий ночного кошмара. Валерия поразили ее глаза:
пустые и бессмысленные, как у куклы. И еще... Она словно постарела за те два-три часа, что
он ее не видел. Очень сильно постарела.
Ее любовник резво откатился в сторону и спрятался за спиной Ирины. Валерий плохо
видел его, глумливая физиономия торчала из-за правого плеча жены.
Это лицо было ему знакомо и в то же время незнакомо... С уверенностью можно было
утверждать лишь одно: он не был жителем Горной Долины. И все же Ружецкий его где-то
видел. Это точно: где-то он его видел.
- Подъем! Подъем, я сказал! - Ружецкий наставил на них ружье.
Ирина поднялась медленно, как сомнамбула. Движения ее были короткими и резкими,
как...
"Как у марионетки, - подумал Ружецкий. - Да, словно у куклы, повинующейся чужой
воле".
- Не смей, - сказала ему Ирина.
Ее... любовник. Он стоял за ее спиной и скалил в широкой улыбке белые зубы. Он
хихикал, противно и гнусно. Казалось, его очень веселило происходящее.
Теперь Ружецкий смог разглядеть его получше. Невысокий, он едва доходил Ирине до
плеча. Тем не менее он был очень красиво и пропорционально сложен. Широкие плечи и
мощные бицепсы. Каштановые волосы зачесаны назад, обаятельная улыбка...
Несмотря на всю мерзость и нелепость ситуации, Ружецкий счел его улыбку
обаятельной. И от этого ему стало еще противнее.
- Отойди в сторону, шлюха! Дойдет очередь и до тебя. - Ружецкий качнул ружьем.
Но Ирина не слышала его. Она медленно, словно скользила по натянутой проволоке и
боялась потерять равновесие, сделала шаг вперед. Потом еще один.
- Убирайся, я тебе сказал! Я не шучу.
Ружецкий посмотрел в ее глаза. Там по-прежнему была пустота. Ирина не слышала его.
Или не понимала. Иди-то и другое одновременно.
Она медленно подняла руку. Между нею и смертоносным обрезом стволов оставалось
три коротких шага. Всего три.
Тот... Он стоял за ее спиной, сложив руки на груди. В его зеленых - полностью
зеленых, без белков - глазах светилось любопытство. Ни тени страха. Только любопытство.
Ирина загораживала его собой, мешая Ружецкому прицелиться.
- Отойди, сука! Я не буду в тебя стрелять. Ради сына... - Ружецкий хотел, чтобы она
убралась подальше из комнаты и не видела того, что должно было случиться дальше. Потом,
конечно, она получит сполна. Но сейчас он должен разобраться с этим... Кем бы он ни был!
Свежие мозги... хорошо смотрятся на обоях.
Тот, широкоплечий, при слове "сын" тихо засмеялся. Он поднял правую руку и
пошевелил в воздухе двумя пальцами: указательным и средним. Затем подул на них: любовно
и нежно. И снова пошевелил.
Ирина сделала еще один шаг вперед.
- Не смей! Петя... От Бога была дана мне радость, его, милосердного, я благодарю и
славлю...
Ружецкий отказывался верить своим ушам.
Она спятила? Или притворяется? Что за бред она несет?
Его накрыла новая, еще более сильная волна злости.
Шлюхи! Все они такие! Свое блядство считают не иначе как промыслом Божьим...
Его секундного замешательства Ирине хватило, чтобы сделать еще один шаг.
Предпоследний.
- Петенька, - тихо сказала она. - Это все для тебя. Ты был послан в награду за грехи
мои...
Она шагнула в последний раз, взяла руками ствол и пригнула к полу.
- Да будет так, - тихо сказал человек с зелеными глазами, собрал в щепоть все пять
пальцев правой руки и, легко махнув кистью, разомкнул их. - Да воздается каждому по
делам и вере его.
Лицо Ирины просветлело, блуждающая улыбка раздвинула бескровные губы. Обеими
руками она уперла стволы в низ живота, на внутренней стороне белых мягких бедер
Ружецкий увидел потеки черной слизи, светящейся зеленоватым светом.
Пару секунд она стояла, прижимая стволы к животу и сладострастно улыбаясь, ни дать
ни взять - актриса из дешевого порно, получившая в подарок искусственный фаллос
невиданных размеров, затем вдруг резко дернула ружье на себя.
Этого Ружецкий не ожидал. Он не успел убрать пальцы со спусковых крючков.
Раздался выстрел. Ирину отбросило назад, на смятую постель. Она вскрикнула и зажала
живот руками.
- Ай! Боже! - воскликнула она.
Ружецкий бросился к ней, и то, что он увидел, поразило его. Ирина менялась прямо на
глазах. Черты ее лица... когда-то самого любимого лица - вдруг стали мягче и тоньше. Глаза
ее, еще мгновение назад пустые и безжизненные, наполнились страхом и болью.
- Мне больно, - сказала она и всхлипнула, беззащитно и трогательно, как обиженный
ребенок.
Прошло еще несколько секунд, показавшихся Ружецкому часами, и вдруг кровь -
темная и густая - хлынула меж ее скрещенных пальцев, заливая обнаженные бедра. Крови
было много - будто кто-то убрал невидимую плотину. Она пузырилась между пальцами,
заливала ее ноги и темными пятнами пачкала вытоптанный ковер, лежавший перед кроватью.
Зеленоглазый громко - словно увидел очень веселый цирковой номер - рассмеялся и
двинулся прямиком на Ружецкого. Валерий отпрянул.
- Стой, гад! - Один курок оставался взведен. Как раз тот, где был патрон с картечью.
- Стой, ублюдок!
Но тот и не подумал остановиться. Он приложил кончик указательного пальца к губам,
словно призывал к тишине. Затем убрал палец и легко подул в воздух.
- Получи, сволочь! - Ружецкий от бедра, не целясь (разве можно промахнуться с
такого расстояния?), выстрелил.
Сухой щелчок. Осечка. Он снова взвел курок и лихорадочно нажал на спуск. Щелчок. И
больше ничего.
В дверях зеленоглазый задержался на секунду. Он хищно улыбнулся, любуясь
содеянным, и вышел. Словно его и не было.
Ружецкий хотел выскочить за ним в коридор, размозжить его череп крепким ореховым
прикладом, бить до тех пор, пока мозги не полезут через уши... и не смог. Ноги словно
приросли к полу, руки налились свинцом, а в голове, как куски разобранной мозаики,
крутилось без всякого порядка:
...способствуют... учебной программы... хорошему усвоению...
Сколько продолжалось это оцепенение, Ружецкий не знал. Его тело не принадлежало
ему. Он стоял посреди комнаты и видел себя со стороны: нелепый человек со старым ружьем
в руках, которое вдруг выстрелило - совсем некстати и не туда. У его ног лежала раненая
Ирина, зажимая руками громадную дыру в животе.
"Это все", - подумал Ружецкий.
Эта мысль не билась и не металась в воспаленном сознании, она заполнила собой всю
черепную коробку, высилась, как громадный экран в кинотеатре, на котором огненными
буквами дрожали два слова: "ЭТО ВСЕ!"
Но когда оцепенение наконец прошло, рукам потребовалось что-то делать. Он не мог
стоять просто так, слишком страшными были эти два коротких слова. ЭТО ВСЕ!
Все получилось совсем не так, как он хотел. Ружецкий поймал себя на мысли, что он и
не знал, что хотел сделать. У него не было никакого конкретного плана действий, только
слепое желание действовать. Зачем он взял с собой ружье? Не убивать же! Просто попугать...
и защититься, если потребуется.
Теперь уже, задним числом, он понял, что его решимость была не настолько велика,
чтобы выстрелить в человека. Хотя... Он же выстрелил в этого зеленоглазого карлика. Да, но
он сделал это от отчаяния. Поддался порыву. Минутой раньше или минутой позже он бы не
смог нажать на курок. Сейчас, когда к нему вернулась способность анализировать, он понял,
что действовал стихийно, не контролируя эмоции разумом.
Он отбросил в сторону ружье и кинулся к Ирине.
- Ира! Ирочка! Не волнуйся... Зачем ты это сделала? Я же... не хотел в тебя стрелять...
Понимаешь? Ты ведь сама...
Он попробовал оторвать ее ладонь от живота, Ирина сопротивлялась, но он был
сильнее. Едва она отняла ладонь, как кровь хлынула ровным потоком. Ружецкий увидел в
ране что-то розовое, дрожащее, похожее на недоваренную сосиску. "Это кишки!" - подумал
он и отпустил ее руку. Его опять замутило. Ружецкий зажмурился.
- Валера! Как горячо! И как больно! Неужели... неужели... - Она не договорила.
Слезы текли по ее щекам ручьями, она не могла их вытереть, потому что руки были
испачканы в крови.
Ружецкий сделал это сам: тыльной стороной кисти утер холодные слезы.
- Подожди! - Он сорвал с кровати смятую простыню, свернул ее в тугой комок. -
Давай положим на живот!
- Нет! - В ее глазах бился ужас. - Не надо! Я боюсь! Боюсь, что ОНИ вывалятся, и я
не смогу затолкать их обратно!
- Не бойся! Давай положим это вот сюда! Прижимай покрепче, а я сейчас сбегаю за
доктором. Все... Все будет хорошо... Все будет хорошо... - Ружецкого охватил озноб, плечи
его тряслись, зубы стучали, норовя отхватить язык. Он с силой тыкал свернутой простыней
Ирине в живот, ему почему-то казалось, что от этого очень многое зависит. Ирина орала от
боли - на одной долгой высокой ноте. Наконец ему удалось справиться с ней, и он запихнул
успевшую пропитаться кровью тряпку глубоко в рану. Потом увидел, что слишком глубоко,
он просто засунул ее в разодранный живот, как в мешок.
Так ведь... нельзя... Так может быть заражение!
Эта глупая мысль показалась ему настолько значительной и важной, что он решил
немедленно вытащить простыню.
- Подожди! Давай немножко вытащим. Ты не переживай, все будет хорошо! - Ирина
отбивалась, как могла, отпихивала его ногами. Она продолжала кричать, но уже не так
громко, силы покидали ее.
"Сколько крови, - думал Ружецкий. - И она еще жива... Боже! Почему она еще
жива?"
Ирина последний раз вскрикнула и затихла. Она задергала подбородком, словно
давилась комочком, который никак не могла проглотить, краска отхлынула от лица, глаза
закатились, и голова безжизненно повисла на тонкой белой шее.
Ружецкий вытащил кровавый ком простыни и бросил в угол. Он взглянул на рану и
почувствовал, как его желудок снова подбирается к самой глотке. Из раны, медленно змеясь
и извиваясь, выползали петли кишечника, напоминавшие спутанный клубок огромных
дождевых червей. От них поднимался легкий пар и исходил специфический нутряной запах.
Ружецкий еле успел отвернуться, его вырвало - прямо на ноги Ирины, залитые
кровью. Он поднялся, стараясь не смотреть на ее живот.
Надо закрыть... Обязательно... Могут налететь мухи. Значит, будет заражение. Нельзя
этого допустить.
На глаза ему попалась подушка. Ружецкий схватил ее и крепко прижал к груди. На
наволочке было три длинных волоса.
Ее... Это ее волосы...
Он приблизился к Ирине и, стараясь не смотреть на вывалившиеся внутренности,
положил на живот подушку. - Ну вот... - пробормотал он. - Так лучше... Его сердце
билось в грудной клетке, как пойманная в силки птица, с отчаянной силой колотило в ребра,
и каждый удар острой болью отдавался в голове.
Подушка лежала немного неровно. Валерий заставил себя нагнуться и поправить ее.
Сейчас... Что надо делать сейчас? Надо идти за доктором...
Он опустился перед Ириной на колени и прислушался. Но его собственное дыхание и
стук в ушах заглушали все звуки. Он набрал воздуха в грудь и затаился. Ирина была жива.
Она все еще дышала. Надо бежать в больницу...
Ружецкий пошел к двери, но вдруг вспомнил, что на лестнице (или на первом этаже,
или на улице) его может поджидать этот... Зеленоглазый. Ружецкий подхватил ружье, но
опять остановился на пороге. Это все! - стучало в голове.
Да, да... Это все! Точнее, это еще не все. Еще не конец. Но... он обязательно настанет.
Зачем же ей мучиться?
Он взвел курок - то, что в стволе заряжен патрон, который дважды дал осечку,
вылетело у него из головы - и прицелился в Ирину. Над обрезом подушки. Справа. Там, где
сердце.
Нет! Вдруг промахнусь? Рука дрогнет, и я не смогу
...Закладка в соц.сетях
