Жанр: Научная фантастика
Шериф
...(точнее, противовес) к этим
очевидным достоинствам - тупость, отсутствие душевной тонкости, примитивность,
толстый загривок, поросший густыми рыжими волосами, и, самое противное - этот вечный
звериный запах, который от него постоянно исходит, словно он месяцами не моется.
Представляю, как пахнут его носки. Или - что он там носит? - портянки. Пусть такая
дура, как Настасья, стирает его носки. Она уже небось не может отличить розу от дерьма, так
привыкла к запаху мужниных носков.
Нет, достойных мужчин вокруг себя Ирина не видела. Мужчины, как биологический
вид, перестали ее интересовать.
Хотя... конечно, это неправда. Однажды ей все-таки повезло. Наверное, каждой
женщине хотя бы раз в жизни везет. А может, и не каждой. Нет, скорее всего, далеко не
каждой.
Она мысленно перебрала своих подруг и убедилась, что ни одна их них не пережила
того, что довелось изведать ей. Максимум что у них было - это пьяное траханье со своими
мужьями на берегу речки Тихой, у костра, под звон расстроенной гитары. Они - мужья то
есть - называли это: "Дать выхлоп!" И жены повторяли эту глупую фразу, вспоминая, кто
как скакал, кто что делал, кто первым разделся, да кто когда упал и больше не поднялся -
уснул. Между -собой жены называли это "оргиями". "Оргии!" Глупое слово, усвоенное из
школьной программы по истории. Древний Рим. Плебеи, патриции, Клеопатра и все такое.
Разве это - оргии? Каждая пыхтит со своим супружником в сторонке, метрах в двадцати от
остальных, голая спина чувствует каждый камешек, каждую травинку, копчик бьется об
холодную твердую землю, а он - мой зверь! мой ненасытный зверь! - никак не может
кончить, потому что напился в рубли и если и напоминает кого-нибудь из представителей
животного мира, так это жирную потную свинью. Вся эта гоп-компания "давала выхлоп" не
реже трех раз за лето, но им ни разу не пришло в голову поменяться партнерами. А может, и
пришло, но они вовремя поняли, что от этого ничего не изменится: все пьяные бабы
одинаково красивы, все пьяные мужики одинаково бессильны. Пусть лучше запретный плод
щекочет воображение, оставаясь висеть на ветке, по крайней мере, никто не будет
разочарован, узнав, что он, оказывается, совсем невкусный, да к тому же и с тухлецой.
Оргии! Девочки, что вы в этом понимаете? Если бы я вам могла рассказать, вы бы
умерли от зависти! Истекли бы слюнями и еще кое-чем! Но... рассказывать об этом нельзя.
Никогда. И никому.
Глаза Ирины заволокло пеленой. Внизу живота появилось знакомое жжение: пока еще
совсем слабое, как предвестник надвигающегося пожара. В такие моменты она чувствовала
себя собачкой Павлова, перед которой зажгли лампочку: слюна отделяется, стекает через
фистулу в пробирку, из дырки на брюхе льется желудочный сок, разъедая нежную кожу
вокруг искусственного соустья, хвост закручен в бодрое колечко, горячий влажный нос
жадно впитывает запахи, пытаясь определить: ну, на этот-то раз меня будут наконец
кормить? Или опять обманут?
Но ее, в отличие от несчастных собачек, слабое жжение внизу живота никогда не
обманывало. Не зря же он тогда сказал: "Ты всегда будешь помнить обо мне. Ты не сможешь
меня забыть. Это мой подарок..." Подарок! Конечно, это не дар. Но очень дорогой подарок.
Еще никто и никогда не получал такого подарка.
Небось ее дурачок муж - мой сладенький, все ручки в мозолях! - потакая
уязвленному мужскому самолюбию, рассказывает спьяну дружкам о свечках, морковках и
огурцах.
Ты бы очень удивился, дорогой, узнав, что мне не нужны ни свечки, ни морковки, ни
огурцы. И даже твой вялый корешок меня ничуть не интересует. Оторви его и выбрось- никто
и не заметит!
Ирина отложила журнал с рецептом яблочного штруделя, который она так никогда и не
испечет. Ей хотелось поскорее добраться до своей комнаты.
Она встала. Так резко, что табуретка упала, но Ирина не обратила на это внимания.
Сейчас ничто - никакой посторонний звук, шум, запах или даже яркий свет - не могло ее
отвлечь. Чувствуя, как горячее пламя разливается все ниже и ниже, скользит по ногам и
лижет колени, она поспешила к лестнице.
В дверях кухни ей пришлось остановиться и схватиться за притолоку. Первый оргазм -
еще не такой сильный, но все же гораздо сильнее, чем те, что она когда-то испытывала с
мужем - пробил ее тело подобно мощному электрическому разряду. Хорошо, что он был
коротким, а то бы она упала на пол и заработала очередной синяк: у всякой монеты есть орел
и есть решка.
Ирина закрыла глаза и прикусила губу. Постояла несколько секунд, переводя дыхание.
Ох, сегодня что-то сильнее, чем обычно! Если первый такой, какие же будут остальные?
Она заставила себя оторваться от дверного косяка и сделать несколько неверных шагов
по направлению к лестнице.
Горячее, густое, как мазут, пламя, бушевавшее внутри нее, немного улеглось. Ирина
схватилась за перила и принялась подниматься по ступенькам.
На площадке между первым и вторым этажом она остановилась, ожидая нового
натиска, но пламя было великодушным, оно словно выжидало чего-то. Оно уже посигналило
ей: мол, не тяни, подруга! Ты знаешь, что надо делать, - и затаилось до срока.
- Хорошо, - непонятно кому сказала Ирина и преодолела последний пролет.
Ее комната - первая направо. Еще несколько шагов, всего лишь пять или шесть. Она
обязательно должна дойти до кровати. Обязательно.
Стоило признать, что подарок этот был не таким уж безобидным. Две или три минуты,
которые казались Ирине часами, она не могла себя контролировать. Она называла это
"приступом сладкой эпилепсии". Очень часто она падала на пол, не успев добраться до
кровати, и потом приходилось носить джинсы, глухие, как у учительницы начальных
классов, юбки и рубашки с длинными рукавами, потому что руки и ноги были сплошь
покрыты синяками. Обо что она ударялась? как? - этого она не помнила. Не могла
вспомнить, сколько ни пыталась.
Однажды она очнулась, и первое, что почувствовала - это металлический вкус во рту.
Ирина проглотила слюну, но вкус только усилился. Она с трудом добралась до зеркала и
испугалась: весь подбородок был залит кровью. Темная пузырящаяся кровь бойко текла из
прокушенной нижней губы, заливала подбородок и бежала по шее, пробираясь к ложбинке
между грудей.
Тогда она впервые подумала, что это - не только подарок. И даже - не столько
подарок. Что-то еще. Но что? Она не могла понять.
Внизу хлопнула дверь.
Это не Ружецкий. Он не мог так быстро вернуться. Только... Только если забыл чтонибудь.
Например, дать мне по морде!
Она хрипло рассмеялась. Муж - как бы сильно ни орал - никогда не бил ее, хотя
иногда, боясь признаться в этом самой себе, какой-то сердцевиной, нутром, она чувствовала,
что должен был бы. Есть за что.
Но только... Он должен был делать это раньше. Сейчас уже поздно.
Она оттолкнулась от перил, стремясь поскорее добраться до своей комнаты. Уже
близко. Она потянулась к дверной ручке - аляповатая морда льва с висящим в пасти
кольцом - такие считались высшим шиком лет двадцать назад. Еще ее покойный свекор,
Семен Павлович Ружецкий, очень уважаемый в Горной Долине человек, страшно гордился
этими дверными ручками, которые привез из самого Александрийска.
Ирина схватилась за кольцо. Пламя становилось каким-то немилосердным, оно
пожирало ее внутренности, словно сухие сосновые дрова - жадно и с треском.
Внизу раздались уверенные шаги. Топ-топ-топ, и затем- более размеренно. Топ. Топ.
Топ. Кто-то поднимался по лестнице.
Ирина отчетливо услышала запах тины. Гнилой тины, разложившихся лягушек,
болотных газов и чего-то еще. Невыносимый смрад приближался, он медленно заполнял
собой все пространство, и Ирина почувствовала, что задыхается, тонет в этом ужасном
запахе.
И еще она услышала смех. Странный смех: вроде бы знакомый и в то же время сильно
искаженный, словно старую запись проигрывали на испорченном магнитофоне.
Ирина потянула на себя кольцо. В какой-то момент (все этот проклятый запах, он
заполнял ее легкие, проникал в живот и голову, вместо мыслей и ощущений в голове остался
только запах! он царил над всем, разъедал мозг) ей показалось, что отделанный фальшивой
патиной, под бронзу, лев разжал свою пасть, и кольцо с глухим звяканьем упало на палас.
Теперь спасения нет! Она останется в коридоре, не сможет открыть дверь в комнату и
захлебнется болотной вонью... Но нет. Это ей только показалось. Лев щерился, обнажив
клыки из дешевого литьевого сплава, но он исправно держал кольцо. Ирина потянула кольцо
на себя. Дверь приоткрылась. И в этот момент...
Как он все-таки неизобретателен, почему ЭТО должно происходить непременно в
дверях?!
...ее настиг второй оргазм, еще сильнее первого. Вообще-то, она сильно сомневалась,
можно ли теперь называть ЭТО оргазмом...
...старый анекдот. "Сара, сегодня я был у врача, и знаешь, что он мне сказал?
Оказывается, то, что мы с тобой принимали за оргазм, это просто одышка!"...
...непонятно, почему этот анекдот всплыл в ее памяти? К чему? То, что она испытывала,
ни оргазмом, ни одышкой назвать было нельзя. И подарком тоже. Это... Это...
Шаги сзади приближались. Она распахнула дверь и шагнула в комнату. Просто упала,
больно ударившись об пол локтями и коленями. Сил подниматься больше не было, на
четвереньках она подползла к кровати и легла на нее животом. Она так и стояла, в позе
молящегося магометанина - колени на полу, живот на кровати, руки бессильно вытянуты
перед собой - не в силах пошевелиться.
Дверь тихо скрипнула, и вновь раздался этот странный, будто пропущенный через
звуковую мясорубку, смех. Кто-то стоял на пороге. На какое-то мгновение ей даже
показалось - хотя этого просто не могло быть! - что ОН вернулся.
Ирина медленно повернула голову.
- Петя!
Она знала, что это так и не так. Тот, кто стоял на пороге, был очень похож на ее сына.
Но это был не он. Безумные, совсем без белков, глаза цвета болотной жижи, изо рта и
ноздрей тянутся дорожки густой черной, с зеленоватым отливом, слизи, голова качается, как
камыш на ветру, но больше всего ее поразило не это.
Штаны у Пети, как раз в том месте, где уже якобы выросли волосы (она помнила, как
сказала это подругам, сболтнула по глупости, просто, чтобы похвастаться, даже не
похвастаться - вызвать легкую зависть), были сильно оттопырены, они буквально трещали,
не выдерживая напора, - боже, что ТАМ такое? этого не может быть! но не такой же
большой! ОГРОМНЫЙ! - и то, что было там, росло прямо на глазах.
Ирина поняла, кого ей напоминает Петя: ритуальную фигурку ацтеков. Маленький
человечек с огромным фаллосом. Символ плодородия.
- Петя!
- Зовите меня Микки... - проскрипел странный голос.
Ирину захлестнула новая волна пламени. Оно распространялось все дальше и дальше,
жадные языки облизывали шею и лицо, руки горели, они уже дымились. Она напряглась,
предчувствуя новый, еще более сильный... Оргазм? Взрыв? Разряд?
Петя двинулся к ней, дергая руками и ногами, как марионетка, послушная злой воле
невидимого кукловода.
У нее не было сил сопротивляться. Ирина почувствовала, как неожиданно сильные руки
задирают сзади юбку. Сильные, умелые, ни перед чем не останавливающиеся руки. Она
хорошо - даже спустя десять лет! - помнила эти руки. Крепкая ткань трещала, как сухое
дерево в ураган.
Еще до того, как он вошел в нее и третья, самая мощная волна смяла и сокрушила -
целиком! раздавила, захлестнула, растворила в себе! - Ирина поняла...
...что это был за подарок! Нет, это называется по-другому! Это - не подарок! Это -
цена! Цена, которую придется заплатить!
Еще - где-то на задворках затухающего сознания - она успела подумать, что если бы
можно было вернуть все назад, тогда...
Она отключилась.
Бледный силуэт зыбко дрожал в черной пустоте дверного проема, так дрожит пламя
догорающей в плошке свечи.
- Лиза! - позвал Пинт. - Это я. Я, Оскар. Ты не узнаешь меня?
Бледная тень медленно вышла на крыльцо. Пинт увидел... Лизу? Или нет?
Тень была похожа на Лизу... Словно бы она перенесла тяжелую болезнь и теперь с
трудом шла на поправку. Или же... наоборот: болезнь доедает ее, пожирая последние, самые
сладкие куски слабой плоти.
Вся в белом, как женщина из романа Уилки Коллинза, только вместо шляпы на голове
платок, и вокруг шеи повязано что-то белое, вроде шарфа.
Оскар не знал, как ему называть девушку в белом: Лизой... или нет? Он до сих пор не
мог понять, кто она.
- Лиза! Это ты? Ты узнаешь меня? Это я, Оскар. Лиза, что случилось? Что с тобой? Ты
больна?
Конечно же она больна. Она тяжело, может быть даже смертельно, больна, и всегда
знала об этом. Вот откуда взялась фраза: "У нас мало времени. У нас его совсем нет". Она все
знала и поэтому сбежала от него. Не хотела, чтобы он видел, как она догорает.
Боже, Лиза, неужели ты думала, что я испугаюсь? Что я откажусь от тебя, узнав о твоей
болезни? Как ты могла? Девочка моя, как ты могла? Зачем ты лишила нас этих четырех
месяцев? Лишила МЕНЯ? Зачем?
- Лиза, можно я войду? - Он взялся за крючок, на котором держалась калитка.
- Я тебя знаю, - внезапно сказала девушка.
Этот голос, слабый и тихий, звучал почти как ЕЕ голос... почти. Или - это все-таки ЕЕ
голос, просто немного измененный болезнью?
- Я тебя знаю, - повторила белая тень. - Ты - тот, кто читает ЗНАКИ. Я знала, что
ты придешь.
Пинт растерялся. Он хотел подойти ближе: тогда бы он обнял девушку, прижал ее к
груди и сразу бы все понял - Лиза это или нет. Отсюда, с десяти шагов, он не мог разобрать.
К тому же эти странные белые тряпки, в которые она была замотана...
Оскар не знал, как поступить. Первым его порывом было снести с петель эту чертову
калитку, броситься к дому, взбежать на крыльцо...
Но что-то его останавливало. То самое, уже испытанное однажды чувство, когда в
библиотеке он боялся поднять глаза, опасаясь, что прекрасное видение исчезнет. Тогда она не
исчезла. Точнее, исчезла, но не сразу. Тогда она подарила ему двенадцать часов. Двенадцать
часов - все, что у них было. Много это или мало? Наверное, много, если он все бросил и
примчался сюда, как только увидел ее ЗНАК. И, наверное, мало, если ему нужно еще. Ещехотя
бы час. Полчаса. Пятнадцать минут, господи, пятнадцать минут, или я сдохну!!!
Оскар проглотил комок, подступивший к горлу. Перед глазами все расплывалось,
двоилось и троилось. Он моргнул: по щекам покатились две слезы. Это ненадолго вернуло
изображению резкость. Но ненадолго. Он отвернулся и крепко потер ладонями глаза. Теперь
лучше.
- Я... войду? Можно я войду?
Девушка, стоявшая на крыльце, выставила руку ладонью вперед, она словно
останавливала его.
Пинт откинул крючок на калитке. Девушка покачала головой: нет.
- Хорошо, я буду стоять здесь. Но... Я прошу тебя: подойди ближе. Скажи мне, кто ты?
Я... - Он всхлипнул.
Не разводи сырость, кретин! Ты стал неврастеником: так и норовишь разрыдаться по
пустякам.
Но это были вовсе не пустяки. Он понимал это. Пинт собрался.
- Я не могу понять, - продолжал он. - Я не могу понять, нашел я тебя или нет? Я
многого не могу понять. С тех пор, как ты исчезла. Сжалься надо мной. Объясни. Ты
знаешь... Я никого никогда еще так не любил, как тебя. - Он замолчал, ожидая ее реакции.
Девушка тоже молчала.
- Я все забыл, когда увидел тебя. И не могу вспомнить- с тех пор, как ты ушла. Ты для
меня - все. Ты и твои фотографии. Откуда ты про них узнала? И зачем взяла их с собой?
Лиза, в конце концов...
В конце концов, что это со мной?
Пинт решительно отворил калитку и сделал шаг.
Девушка вскинула руку и повернулась, еще мгновение, и она скрылась бы за дверью.
- Хорошо, хорошо. Я не буду. Только не уходи. Пинт отступил назад и даже
притворил за собой калитку.
- Пожалуйста, выслушай меня. Я... Я не знаю, что говорю... Все не то, совсем не то,
что я хотел сказать...
- ОН уже близко. ОН уже здесь, - внезапно сказала девушка. - Опасность.
Пинт оглянулся. Поблизости никого не было.
- Кто он? О ком ты говоришь?
Вместо ответа девушка стала разматывать белую тряпку на шее. Быстро и как-то
ожесточенно. Еще мгновение, и кусок белой материи отлетел в сторону, и на тонкой - такой
тонкой, что, казалось, она просвечивала - шее Пинт увидел страшную отметину.
Странгуляционная борозда, промелькнул у него в голове бездушный медицинский
термин. Точнее, судебно-медицинский, такие борозды бывают у повешенных. У покойников.
Но у живых людей?
Или? Она пыталась покончить с собой?
Ноги его приросли к земле, он не мог сдвинуться с места.
- Опасность! - повторила девушка. - ОН уже здесь!
Ужасная отметина выглядела как ожерелье из бузины: синюшно-багровая, широкая, она
косо охватывала беззащитную шею и, казалось, давила, давила... Хотела задушить.
Девушка покачала головой и стала медленно заматывать тряпку. Уродливый след
скрылся под материей.
Пинт почувствовал, как реальность снова начала терять четкие контуры, размываться,
дрожать перед глазами предзакатным летним маревом. Слова девушки не внесли никакой
ясности, наоборот, теперь Пинт окончательно во всем запутался.
Что здесь, черт возьми, происходит? Может быть, я просто сплю? Да, конечно, мне все
это приснилось. На самом деле - я в глубоком запое, печень отказала, и мозги отлетели. Я
- цветок, я лежу в больничной палате и хожу под себя. Нет, скорее всего, я уже умер. Но,
где бы я ни был, почему меня посещают такие страшные видения? За что? Господи, за что?
Но он не спал. И не лежал в палате. И тем более не умер! Трухлявое дерево калитки
было вполне реальным: шершавым и податливым на ощупь, оно легко крошилось под
пальцами. Ткань, из которой был сделан его костюм, грубо топорщилась под мышками.
Ботинки... ботинки на ногах тоже выглядели как настоящие. И звук, доносившийся из-за
спины, тоже был реальным. Абсолютно реальным. И очень знакомым.
- Слушай! - сказала девушка, и он не стал оборачиваться на звук, застыл, стараясь не
пропустить ни единого ее слова. - Сегодня будет петь "чита". Слушай пение "читы"!
"Чита"? Что это такое? Что это значит: пение "читы"?
Он хотел спросить у девушки, но она повернулась и скрылась за дверью, быстро и
бесшумно, как это умеют делать только тени. БЕЛЫЕ тени.
- Лиза! - крикнул Оскар и услышал знакомый голос за спиной.
- Ее здесь нет. Разве ты этого не знаешь? Давай, поворачивайся, только медленно. Не
делай резких движений, а то, как говорят в голливудских фильмах: "Мой палец так и
чешется!" Так вот, мой палец УЖАСНО чешется! Еще немного - и я не выдержу!
Оскар медленно обернулся.
Дежа вю! Это уже было! Страшный зрачок двенадцатого калибра... И еще два - под
широкополой шерифской шляпой.
- Садись в машину, док, - сказал Баженов. - По-моему, нам пора серьезно
поговорить. Очень серьезно. Ты понимаешь, что я имею в виду?
Надо отдать должное Белке: самогон она продавала чистый. Сивухи в нем было куда
меньше, чем в ковельской водке. Опьянение быстро проходило, почти не оставляя похмелья.
Хотелось выпить еще.
Белка это прекрасно знала, готовый дистиллят она очищала березовыми углями.
Затраты на очистку невелики, и они полностью окупались возросшим потреблением.
Ружецкий проспал недолго. Он взглянул на часы.
Вернулся я в четыре, сейчас - начало седьмого. Два часа. Неплохо.
Он потянулся, встал с постели. Поискал под кроватью тапки, обулся.
Что-то было не так. Он сначала не понял что. Но что-то было явно не так.
Может, она все-таки сготовила обед? Хотя... вряд ли. Ничего, покопаюсь в
холодильнике, что-нибудь найду.
На стуле рядом с кроватью стояла бутылка.
Там еще половина. Меня ждет приятный вечер.
Ружецкий сделал один большой глоток, поморщился, крепко сжал губы. Утер тыльной
стороной ладони рот.
Хорошо! Но без закуски больше не буду. Отправлюсь в экспедицию - на кухню.
Ружецкий открыл дверь - и едва не упал на пороге. Удушливая, тугая волна зловония
была ничуть не менее осязаема, чем ударная волна при взрыве.
Фу! Что такое? Что здесь происходит?
Он закрыл рукавом нос и стал пробираться сквозь густую вонь к лестнице. Глаза
слезились.
- Ирина! - позвал он. - Что случилось?
Первой его мыслью была утечка газа. Он ведь сам объяснял Пете, что природный газ,
который горит в конфорке, не имеет запаха, поэтому к нему примешивают меркаптанпахучее
вещество, чтобы сразу заметить утечку. Но сейчас пахло не меркаптаном: тухлыми
яйцами, болотной гнилью и... Какой-то падалью. Однажды такое было: год назад в сарае
появился очень неприятный запах, день ото дня он становился все сильнее и сильнее, пока
наконец Ружецкий не нашел причину - полуразложившуюся дохлую крысу.
Но на крысу это не похоже. Тут не крыса, а целый лось.
Перед глазами промелькнула абсурдная картинка: он уходит из дома в заведение усатой
Белки, и лишь скрывается из виду, как в дверь вваливается огромный лось и в ту же минуту
сдыхает - прямо под лестницей. Его туша моментально начинает разлагаться, очень быстро,
как при ускоренной прокрутке пленки: белые жирные черви прогрызают в дохлятине
причудливые извилистые ходы, снуют туда-сюда, жрут почерневшее мясо и свернувшуюся
кровь, шкура опадает, из дырок торчит желтый костяк. И - вонь. Ужасная вонь.
Что за бред? Какой лось? Надо бросить пить!
А при чем здесь "бросить пить"? Что, от этого исчезнет запах?
Ружецкий вытащил из кармана зажигалку, чиркнул колесиком. Яркая голубая вспышка
на мгновение озарила коридор второго этажа. Ружецкому опалило волоски на руке, в которой
он держал зажигалку. Дышать, конечно, легче не стало, потому что вспышка сожгла почти
весь кислород, но противная вонь стала меньше. Теперь запах был другим: будто он спалил
одновременно сотню спичечных коробков. Сера. В доме явственно запахло серой.
- Ирина! - снова позвал Ружецкий. Ее комната была расположена тоже на втором
этаже, но в другом крыле.
- Ирина! - Ружецкий продвигался к лестнице.
А не ты ли это испортила воздух, дорогая? Проще говоря, набздела? - вертелся на
языке каверзный вопрос.
Правда, вслух он никогда ничего подобного не скажет, но подумать-то может!
Ружецкий усмехнулся.
- Ты все-таки приготовила обед, дорогая? Что у нас сегодня? Гороховый суп?
Он услышал какое-то шевеление в комнате жены. Она дома? Но почему не отзывается?
Ружецкий подошел к ее двери и постучал.
- Ирина! Ты меня слышишь? Что случилось? Почему в доме такая ужасная вонь?
За дверью - тихий шорох, и ничего больше. Молчание.
Ружецкий постоял, прислушиваясь. Тихо-тихо, будто где-то далеко, за полем, работал
радиоприемник и ветер доносил различные обрывки звуков, меняя последовательность фраз
и искажая голос:
- Какая разница, откуда я взялся?.. Кххххххх! Я был всегда, и я буду всегда...
Кхххххх! Мне нужна веревка! Крепкая веревка...
- Что такое? - произнес Ружецкий.
Мне все это кажется, или я действительно слышу этот бред? Но что он должен
означать?
Он снова постучал в дверь - на этот раз решительнее и громче:
- Открой мне, слышишь? Звуки затихли. И потом - снова:
- Зовите меня... Кххххххх! Аххх-ахххх-аххх! Бешеного пссссссса!
- Ирина, открой мне дверь! Или я ее сломаю на хрен! - пригрозил Ружецкий. Он
схватился за кольцо в пасти льва, дернул на себя.
Черт! Дверь-то открывается наружу! Кольцо может не выдержать. Да оно точно не
выдержит!
Вот если вовнутрь - никаких проблем. Ружецкий посильнее дал бы ногой, и все. Ну, в
крайнем случае, разбежался бы и выломал дверь плечом.
Надо сходить в сарай, принести ломик. Поддеть осторожно - там, где замок, тогда
можно будет аккуратно взломать дверь.
Аккуратно взломать! Интересное словосочетание. Почти как "ласково убить"!
Ружецкий снова усмехнулся. Тогда он еще не знал, что скоро ему придется сделать и то и
другое.
- Ирина! Последний раз предупреждаю, открой дверь по-хорошему.
- Кхххххххх! Ахххх! ПРИСТРЕЛИТЬ, ПРИСТРЕЛИТЬ, ПРИСТРЕЛИТЬ!
Последние слова прозвучали очень отчетливо. Ружецкий отшатнулся.
- Послушай! Я иду в сарай за инструментами. Если к тому времени ты не откроешь, я
взломаю дверь! Смотри! У тебя три минуты!
Ружецкий осторожно направился к лестнице. Он не хотел себе в этом признаваться, но
он боялся. Боялся, что дверь с грохотом распахнется, и на пороге появится... Кто? Или что?
Что появится? Он не знал. И от этого становилось еще страшнее.
Он собирался сходить в сарай за инструментами, но не только. Еще надо было достать
из оружейного шкафчика (Шериф хоть и друг ему, закадычный дружок с самого детства, но
все же заставлял хранить оружие в сейфе: все-таки сын растет, Петя. Пацан. Мало ли что
может случиться?) старую двустволку, зарядить ее пулями. Или картечью? Лучше картечью.
И что дальше? В кого он будет стрелять? В Ирину? Или... в то, что издает такие
странные звуки?
Как бы то ни было, медлить нельзя.
Ружецкий спустился по лестнице на первый этаж. Здесь вонь была меньше. Гораздо
меньше. Но, прежде чем идти в сарай, он решил распахнуть все окна.
Проветрить. Надо проветрить помещение, как говорила их учительница в начальной
школе, Ружецкий хорошо ее запомнил. Жаркой весной и в лютую зимнюю стужу она
заставляла проветривать класс. Выгоняла всех детей в коридор и распахивала окно. Каждую
перемену.
От свежего воздуха голова становится свежей. А свежие мозги способствуют хорошему
усвоению учебной программы. Она поджимала губы, и рот ее становился похож на
маленькую красную пуговицу. Длинные волосы она собирала в большую копну, а сверху
водружала копенку поменьше. Как ее звали? Людмила Александровна, вот как.
Свежие мозги способствуют хорошему усвоению учебной программы, - повторял про
себя Ружецкий, открывая настежь все окна на первом этаже.
Когда он был в кухне (кухня помещалась прямо под комнатой Ирины), то услышал
размеренное скрипение ножек кровати и - в такт ему! - тонкое пение пружин.
Что это? Чем она там занимается? У нее что там, любовник? ЛЮБОВНИК?! Откуда?
Ружецкий застыл на месте, так его поразила эта мысль. Он, конечно, давно подозревал
жену... Но вроде бы она весь день была на виду... Да и потом, кто в Горной Долине станет так
рисковать ради...
"Ради сомнительного удовольствия трахать твою жену? - подсказал внутренний голос.
- А может, с НИМ она совсем дру
...Закладка в соц.сетях
