Жанр: Научная фантастика
Шериф
...ем слегка подергивалась, а сам палец бешено дрожал, силясь двинуться с
места.
Пес застыл в двух шагах от Васьки, он уже не рычал, только с ожесточением хлестал
себя тяжелым хвостом по вздымающимся бокам.
Петя закрыл глаза, но они жили независимо от его воли. Глаза стали раздуваться,
пытаясь приоткрыть веки. Указательный палец перестал дрожать. Петя пытался согнуть его,
но, видимо, это было нелегко. И все же... Медленно... медленно... палец согнулся и сложился
вместе с другими в кулак. С Петиных губ сорвался нечленораздельный крик, вместе с криком
изо рта выплеснулась черная густая жижа, точно такая же, как та, что сочилась из собачьей
пасти.
Петя рухнул навзничь. Он не покачнулся, колени его не подгибались, он рухнул как
подкошенный и забился на земле в судорогах. Тело извивалось, будто уж, перерубленный
лопатой. Казалось, он хотел зарыться в землю, спрятаться, скрыться от той силы, что
заставляла его мучиться. И тут до Васьки донеслись слова: "Беги! Васька, беги!" Голос,
несомненно, был Малютки Джона, но только он был искажен почти до неузнаваемости,
словно бы кто-то душил Петю, сжимая горло безжалостной рукой.
В этом голосе было столько страдания, что Васька поначалу не мог сдвинуться с места.
Он вскочил на ноги, готовый в любую секунду броситься наутек. Но не бросился... Все-таки в
теле, которое корчилось перед ним в грязи, жило еще что-то, оставшееся от его друга.
Петя выбросил вперед руку: указательный палец снова разогнулся и показывал куда-то
Ваське за спину, Петя словно хотел сказать: "Вон отсюда! Беги!", но через секунду судороги,
сотрясавшие его тело, прошли, и рука медленно закачалась в воздухе, как кобра, убаюканная
дудкой заклинателя.
Она раскачивалась до тех пор, пока не вошла в привычный ритм, и тогда палец снова
принялся чертить в воздухе магическую фигуру.
И тут Ваську что-то хорошенько встряхнуло. Он понял, что ждать больше нельзя.
Мальчик развернулся и бросился прочь со всех ног.
Он никогда еще так быстро не бегал. Пустая хижина Лесного Отшельника осталась
позади быстрее, чем Васька успел бы досчитать до пяти, хотя - он был готов поклясться
верным луком Робин Гуда! - с Петей они шли от хижины до лесной поляны не меньше
пятнадцати минут. Следом за жилищем Ивана промелькнуло кладбище, такое милое и
родное. Вовсе не страшное. Васька теперь знал, что такое СТРАХ. И знал, где он живет.
Прижимаясь к теплой и мягкой материнской груди, Васька наконец-то понял, почему он
боялся рассказать обо всем отцу. Потому что отец бы его не одобрил. Сам бы он никогда не
бросил друга в беде.
А в том, что с Петей случилась беда, Васька не сомневался. И еще... Он чувствовал, что
Пети больше нет и ничем ему не поможешь.
Левенталь закрыл радиоузел и прошел по школе, заглядывая в каждый класс, каждый
туалет и каждый уголок, словно намеревался там кого-то найти. Конечно же в школе никого
не было. Даже во время учебного года она быстро пустела: сразу же, как только заканчивался
последний урок, глупо было думать, что в каникулы кто-то из детей может добровольно
прийти сюда.
Левенталь делал это по привычке, следуя выработавшемуся стереотипу. Он был из тех
людей, которые несколько раз возвращаются домой, проверяя, выключен ли утюг. Так и со
школой: он не мог уйти, не убедившись, что оставляет все в порядке.
Все было в порядке, и Левенталь с чистой совестью - главное, чтобы твоя совесть
была чиста, частенько говаривал его отец - запер наружную дверь, прошел по бетонной
дорожке до калитки, выкрашенной, как и вся школьная ограда, в голубой цвет, плотно закрыл
на засов калитку и повесил в проушину висячий замок.
Дом его был недалеко, в Горной Долине все было близко, из конца в конец по
диагонали ее можно было пройти за каких-то полчаса. Левенталь шагал по Второму
переулку. На третьем перекрестке - поворот направо, чуть пройти по Молодежной - и он
дома.
Сначала он хотел зайти в магазин, стоявший на Центральной площади напротив школы,
но увидел, что поздно: "Рубинов" уже закрылся.
Магазин этот был построен еще в благодатную эпоху студенческих строительных
отрядов. Он был задуман как универмаг, с целью создать благоденствие (или видимость
благоденствия) даже в таком забытом богом месте, как их городок. Магазин был построен
добротно, в два этажа, пожалуй, это было самое современное здание во всей Горной Долине,
школу тоже поставили загорелые ребята из "строяка", но двумя годами раньше.
Со временем стало понятно, что второй этаж не нужен: у людей не хватало денег даже
на то, что продавалось на первом. Ассортимент предлагаемых товаров постепенно
уменьшался, съеживался, усыхал и, наконец, весь уместился на четырех больших прилавках.
Соответственно и штат сократился: с четырех продавщиц до одной - Светланы
Михайловны Рубиновой. Выбор пал на нее потому, что она была супругой директора
магазина (а по нынешним временам - еще и снабженца, грузчика, сторожа и подсобного
рабочего) - Владимира Сергеевича Рубинова.
Получалось, что чета Рубиновых монополизировала всю торговлю в Горной Долине
(если не считать рынка горячительных напитков, где безраздельно властвовала усатая Белка).
Кроме того, в их полном распоряжении оказался весь второй этаж: никто не знал, как еще его
можно использовать.
Постепенно Рубиновы приспособили второй этаж под жилье, оставив свой дом
единственной дочери, Людмиле. С таким приданым Людмила считалась завидной невестой:
материальные достоинства перевешивали некоторые недостатки фигуры и характера,
которые, если смотреть на них сквозь призму финансового благополучия, казались совсем
незначительными.
Рубинов сумел убедить Шерифа, что постоянное проживание в магазине - это
единственно возможный, да к тому же - совершенно бесплатный способ борьбы с кражами,
которые, стоит признать, раньше случались частенько.
С тех пор никто в Горной Долине иначе как "Рубиновым" магазин не называл.
Левенталь еще раз бросил тоскливый взгляд на другой конец Центральной площади:
поздно!
"Очень жаль, - подумал он. - Дома остались только макароны".
Он поднял воротник пиджака: что-то нынче зябко на улице, и направился домой.
Пересекая Кооперативную улицу, он вспомнил, что на днях видел в холодильнике
банку кильки в томатном соусе, или, как говорил весельчак Тамбовцев, - "красной рыбы".
От этой мысли Левенталь повеселел и пошел быстрее. Значит, он все-таки сможет вкусно
перекусить перед сном: включит плитку, поставит на нее сковородку, вывалит туда заранее
сваренные, холодные макароны и быстро подогреет. Затем он откроет баночку кильки,
вывалит ее содержимое в дымящиеся макароны...
Он сглотнул слюну.
Вообще-то, день выдался удачным. Радиопередачи прошли хорошо (если не считать
опоздания Золовкиной, но он к этому уже привык), в конце дня даже появилась
СЕНСАЦИОННАЯ НОВОСТЬ, которая, безусловно, прибавит городскому радио
популярности, а теперь его ожидает аппетитный ужин - как награда за труды. Совесть его
чиста.
Правда, эта самая СЕНСАЦИОННАЯ НОВОСТЬ несколько затмила сообщение,
которое он сделал в утреннем эфире: про археологическую экспедицию. Наверняка самые
смышленые детишки обратили на это внимание. Левенталь не блефовал. Он действительно
собирался начать собственные раскопки следующим летом. Он знал, куда пойти. Пока не
знал, что будет искать, но в том, что обязательно что-нибудь найдет, он не сомневался.
Ничего. Когда вся эта шумиха с бешеной собакой уляжется, он еще раз повторит
объявление про экспедицию.
Левенталь поспешил домой, предвкушая то, что ожидало его после макарон с килькой.
Его ждала ТАЙНА. Тайна, которая, как строптивая женщина (по части женского пола у
Левенталя опыт был небольшой, и он уже не надеялся наверстать упущенное, но, по крайней
мере, так писали в романах, прочитанных им в далекой юности), дрогнула и покорилась,
слегка откинув вуаль, скрывающую прекрасное лицо.
Жгучая ТАЙНА. Левенталь чувствовал это. Почти двадцать лет он бился над шифром,
прежде чем начал что-то понимать.
До той поры странные значки отказывались поведать ему свой смысл. Честно говоря, он
и сейчас знал очень мало. Ему только удалось расшифровать карту. Или ему казалось, что
удалось?
В его руках была ТЕТРАДЬ в черном кожаном переплете.
Происхождение этой тетради было весьма туманным. Как-то к нему пришел Тамбовцев
с прежним участковым, Кирсановым, и спросил: мол, не поможет ли он расшифровать коекакие
записи? Тамбовцев положил перед ним на стол толстую потрепанную тетрадь,
скрепленную кожаным шнурком. Левенталь снисходительно усмехнулся и приготовился
прочесть краткую лекцию о маленьких хитростях тайнописи, но Тамбовцев прервал его,
сказав: "Вы сначала взгляните".
Ну что? Тетрадь как тетрадь. На обложке крупными золотыми буквами было написано:
"История Горной Долины". Написание букв современное, значит, она не может быть
слишком старой. Он сразу заявил об этом, как о факте решенном. Тамбовцев кивнул: "Ну а
дальше что?"
Левенталь открыл тетрадь и был сильно поражен. Мелкие непонятные значки, которые,
казалось, расползались по голубоватому листу, как таинственные насекомые, не походили ни
на один из известных Левенталю языков. А он их знал много. Ну, если уж быть точным, он
знал не сами языки, а написание букв.
Левенталь наморщил лоб, почесал в затылке и сказал, что ему нужно время для того,
чтобы во всем разобраться. Тамбовцев с Кирсановым переглянулись. "Ну что же, - сказал
доктор. - Разбирайтесь". Так тетрадь попала к Левенталю.
Прошел месяц, но Левенталь нисколько не продвинулся в своих исследованиях. Правда,
он сделал несколько странных наблюдений, но они были связаны с самой тетрадью и никак
не приблизили его к пониманию написанного. Точнее, начертанного.
Сначала он попытался решить задачу в лоб. Он предположил, что каждый значок
должен обозначать какую-то букву, и стал выписывать (правильнее сказать - вырисовывать)
все значки подряд. Когда их количество перевалило за сотню, Левенталь забеспокоился: он
не знал языка, в котором было бы столько букв. Вскоре его ожидало еще одно, гораздо более
неприятное, открытие. Оказалось, что НИ ОДИН значок - а всего в толстой тетради их было
примерно пятьдесят тысяч - в тексте (если это можно было назвать текстом) не повторяется.
Итак, он имел пятьдесят тысяч разных значков и не догадывался, что они означают.
Причем располагались они подряд, безо всяких промежутков. Он даже не знал, с какой
стороны подойти к решению этой задачи.
Тогда он сам пошел к Тамбовцеву и сказал: "Валентин Николаевич, давайте поговорим
начистоту. Откуда у вас эта тетрадь? Поверьте, я спрашиваю не из праздного любопытства. Я
думаю, что точное знание происхождения поможет найти ключ к шифру. В том, что это -
шифр, я не сомневаюсь. Ведь название написано на обычном русском языке, значит, логично
предположить, что и весь текст изначально был написан на русском".
На самом деле он сильно сомневался. Во-первых, в том, что это текст. Во-вторых, в том,
что он был написан на русском. А в-третьих, в том, что он зашифрован.
Скорее, это просто система знаков, думал Левенталь, и каждый знак означает предмет,
явление, процесс и качество предмета. Почти как иероглифическое письмо, только
иероглифов получалось раз в десять-двенадцать больше, чем в китайском языке. И все эти
значки складываются не просто в текст, а в цельную картину. Однако этими соображениями
он предпочел с Тамбовцевым не делиться.
Валентин Николаевич покряхтел, почесал переносицу, но потом все же признался.
Таинственную тетрадь он нашел у своей не менее таинственной пациентки, Екатерины
Воронцовой.
"Может, надо спросить у нее?" - поинтересовался Левенталь. Тамбовцев как-то вяло
откликнулся на его предложение. "Вряд ли из этого что-нибудь получится", - сказал он.
"Почему?" - "Она не хочет ни с кем разговаривать". "И все же я попробую", - решился
Левенталь. "Пожалуйста".
И вот однажды, нарядившись в свой самый лучший костюм, купив коробку конфет,
Левенталь отправился в маленький домик на Молодежной - Екатерина к тому времени уже
жила отдельно.
Он деликатно постучал в калитку. Ему никто не открыл. Тогда, нарушая деревенский
этикет (Горная Долина, хоть и называлась городом, по сути всегда оставалась деревней),
Левенталь прошел в глубь маленького дворика и поднялся на крыльцо. Тихонько постучал в
окно и, прочистив горло кашлем, сказал:
- Екатерина... м-м-м... - Он поймал себя на том, что не знает ее отчества. Как,
впрочем, никто в Горной Долине его не знал. - Откройте, пожалуйста. Мне надо с вами
поговорить. Насчет вашей тетради.
Вопреки опасениям Тамбовцева, он услышал щелканье засова. Дверь открылась. На
пороге стояла статная красивая женщина. Он никогда прежде не видел Екатерину. Городок
переполняли различные слухи, всем хотелось увидеть странную пациентку, найденную, если
верить Кирсанову (а как можно поверить в такую чушь?!), прямо посреди чиста поля, но
Тамбовцев никого не пускал на второй этаж больницы, где прятал Екатерину и ее дочекблизнецов.
Потом Екатерина переехала в старый дом на отшибе, и любопытные горожане
потянулись к нему под различными предлогами, но не тут-то было! Екатерина никого не
пускала на порог, а Тамбовцев, как сторожевой пес, всегда почему-то оказывался поблизости.
Он разгонял любопытствующих: "Идите, идите! Что вам тут, цирк, что ли? Вон, поезжайте в
Ковель и сходите в шапито, а тут нечего делать". Если Тамбовцева рядом не было, то вдоль
Молодежной, как грозный истребитель, барражировал Кирсанов. Он говорил примерно то же
самое, но в более эмоциональной форме. Если и он был чем-то занят, роль стража выполняла
Лиля, жена Кирсанова. Словом, Левенталь оказался единственным, кто был допущен к
Екатерине.
Воронцова открыла ему дверь. Левенталь поблагодарил и вошел. Екатерина указала ему
на стол. Левенталь придвинул табурет и сел к столу.
- Я к вам, собственно, вот зачем пришел...
Екатерина стояла, чутко прислушиваясь к звукам, доносившимся из соседней комнаты.
Но все было тихо. "Девочки спят", - спохватился Левенталь. Он перешел на громкий шепот.
- Екатерина... ммм... Я знаю, что это - ваше. - Он положил перед собой тетрадь. -
Я - директор школы, Франц Иосифович Левенталь. Преподаю там несколько предметов.
Может быть, - Левенталь улыбнулся, - я вам известен как Книжник. Я знаю, многие меня
так за глаза называют, в том числе и Валентин Николаевич.
Лицо Воронцовой оставалось совершенно бесстрастным.
- Валентин Николаевич Тамбовцев, наш доктор. Вы понимаете, о чем я говорю?
С тем же успехом он мог разговаривать с мраморной статуей. Божественно красивой
статуей. Холодной и молчаливой.
- Извините, Екатерина... - он открыл тетрадь, - вы не могли бы мне пояснить, что
здесь написано? - Он показал на значки, усеявшие страницу, как мелкие мухи- потолок.
Воронцова молчала.
Да, Тамбовцев был прав. Вряд ли от нее можно чего-нибудь добиться. По-моему, мне
пора откланяться.
Он сделал еще одну попытку:
- Скажите, вы это сами написали? Или нашли?
Екатерина провела раскрытой ладонью над страницей и вдруг резко отдернула руку,
словно обожглась. В глазах ее появился страх.
- Что там? - забеспокоился Левенталь, - Там... Скажите хоть что-нибудь! - Он и не
заметил, как повысил голос.
Но Воронцова по-прежнему молчала. Она не издала ни звука.
В тот момент Левенталь понял, что его очень сильно привлекает эта женщина. Он даже
понял чем. Своей загадкой.
Он помнил все эти пошлые утверждения, что в женщине должна быть какая-то загадка.
Хи-хи! Ха-ха! Неглубокая суть под наигранным кокетством. Как дешевая латунь под
фальшивой позолотой.
Но в этой женщине все было таинственным. Мистическим. Бездонным, как ее странные
темно-синие глаза.
"Наверное, потому что она все время молчит - редкая для женщины добродетель", -
подумал Левенталь.
Но штука в том, что ее молчание тоже было особенным. Казалось, оно ничего не
скрывало, оно было самоценным, равновеликим той тайне, которую хранила Екатерина.
Как догадывался Левенталь, страшной тайне. Настолько глубокой, что ее невозможно
было постичь. Он вдруг подумал, что, даже если ему удастся вникнуть в тайный смысл
значков и он сможет облечь их в более или менее приемлемую литературную форму, это все
равно ничего не изменит. Наоборот, это все еще больше запутает.
В этот момент он понял, что стоит перед самым большим искушением в своей жизни.
Искушением, с которым ему трудно справиться.
Левенталь захлопнул тетрадь и подвинул ее Екатерине. Но она только покачала
головой. Затем случилось то, чего Левенталь никак не ожидал. Воронцова показала на
тетрадь, медленно подняла руку и пальцем ткнула в Левенталя.
- Это?.. Вы хотите, чтобы я?..
Она молчала, словно предоставляла ему самому толковать свой жест так, как он сочтет
нужным.
Левенталь быстро положил руки на тетрадь и прижал ее к груди.
- Это... теперь мое?
Екатерина неподвижно стояла перед ним. Он ловил ее малейшее движение, чтобы
выдать его за легкий кивок, означающий согласие. Но она была молчалива и таинственна,
словно страница, усеянная загадочными символами, ее молчание допускало любые
толкования.
И Левенталь не устоял перед искушением, перед самым большим искушением, которое
только можно представить для Книжника - обладания тайной, бесконечной, как сама
Вселенная. Тайной жгучей, возможно, убийственной, не имеющей разгадки в реальном
конечном мире.
- Спасибо! - прошелестел Левенталь, пряча тетрадь за пазуху.
В глазах Екатерины - или ему это только показалось? - промелькнуло нечто,
напоминающее искорку улыбки. "Наверное, показалось, - решил Левенталь. - Точно так
же улыбаются каменные истуканы острова Пасхи".
- Девочки растут? Не болеют? - заискивающе спросил он, вставая. Он чувствовал
себя вором, укравшим в толчее метро драгоценный бриллиант и уступающим место его
обворованной владелице, пустая вежливость в благодарность за бесценное сокровище.
Екатерина, не отрываясь, смотрела ему в глаза.
- Ну... ладно... Я, пожалуй, пойду... Спасибо вам за помощь... - Левенталь задом
спустился с крыльца. Колени его дрожали, ладони покрылись липким холодным потом. Он
чувствовал себя избранным.
Домой Левенталь не шел и даже не бежал - он летел, не замечая, как ноги касаются
земли.
Прибежав домой, он первым делом принялся оборудовать тайник. Нельзя было и
подумать, чтобы поставить тетрадь просто так на полку, между учебником по физике и
таблицами Брадиса. Сокровище потому и сокровище, что должно быть СОКРЫТО от
посторонних глаз. А для него теперь все глаза - посторонние.
На следующий день к Левенталю зашел Тамбовцев.
- Ну как? Удалось что-нибудь выяснить?
- Проходите, пожалуйста, Валентин Николаевич. Чайку не желаете? - Видимо, он
переигрывал. Лицо его было приторным. Тамбовцев насторожился.
- Нет, спасибо, тороплюсь на службу... Я насчет тетради. Удалось что-нибудь
выяснить? Левенталь скорбно покачал головой:
- К сожалению, ничего. Вы были абсолютно правы, как, впрочем, и всегда. Она
ничего мне не сказала. Ни слова, ни даже "здравствуйте!".
- Жалко... Ну, может, вы сами до чего-нибудь докопались?
- Нет... - Левенталь изобразил на лице крайнюю степень сожаления. - Это оказалось
выше моих сил. Я, - он испустил глубокий вздох, - умываю руки.
- Да? - В голосе Тамбовцева слышалось недоверие. - Ну, что же... Тогда верните
тетрадь.
- Я оставил ее Екатерине, - не раздумывая, соврал Левенталь. Он знал, что разговор о
тетради рано или поздно возобновится, и заранее отрепетировал свои реплики.
- Зачем? - Тамбовцев нахмурился. Его кустистые брови встретились где-то над
переносицей и сейчас напоминали лесной валежник, поросший густым мхом.
- Как? Вы же сказали, что это - ее вещь. Ну, я и подумал... - На лице Левенталя
было написано искреннее раскаяние. Казалось, еще немного, и он расплачется. - Валентин
Николаевич, разве я что-то сделал не так?
- Нет, нет... Все так, - сказал Тамбовцев тоном... таким тоном Кирсанов бы произнес:
"Вот у... бать бы тебе промеж глаз, морда жидовская!" А уж Кирсанов - из тех мужиков,
которые всегда держат свои обещания. - Хорошо. Спасибо вам, Франц Иосифович! - И, не
попрощавшись, он побрел вниз по Молодежной, в сторону дома Воронцовых.
А говоришь - "на службу"... Ну-ну!
Левенталь не опасался, что его обман раскроется. Екатерина будет молчать. Она будет
молчать всегда, как...
Как истукан с острова Пасхи...
Это происшествие немного подпортило отношения между Левенталем и Тамбовцевым.
Нельзя сказать, что они и раньше были очень теплыми, и все же... Тамбовцев словно
чувствовал что-то, но виду не подавал. Во всяком случае, когда три года спустя Левенталь
обратился к нему с весьма деликатной проблемой - геморрой, что может быть деликатнее?
- Тамбовцев встретил его достаточно радушно, посоветовал поменьше сидеть, побольше
двигаться, не поднимать тяжестей и прикладывать к болезной плоти марлевый мешочек с
тертым сырым картофелем. Помогло. Левенталь решил, что инцидент на этом исчерпан.
К тому времени, когда он безраздельно завладел тетрадью, Левенталь успел сделать
несколько интересных открытий, которые не мог объяснить.
В первый же день - точнее, вечер - он понял: тетрадь нелегко спрятать.
Промучившись целый день над шифром, он лег спать и оставил тетрадь на столе. В его доме
(как и в любом деревянном доме) водились неприятные соседи- мыши. Каждое утро он
доставал из мышеловок трупики неосторожных жертв.
В тот вечер он расставил вокруг стола смертоносные ловушки, заряженные кусочками
копченого сала, надеясь таким образом отвлечь противных зверьков от кожаного переплета.
Потом подумал и задвинул мышеловки под стол: ночью он часто вставал в туалет и не хотел
утром вместо дохлой мыши с перебитым хребтом выбрасывать в выгребную яму свой
перебитый палец.
Он лег в узкую кровать, накрылся до самого носа одеялом и, протянув руку к ночнику,
погасил свет. В наступившей темноте Левенталь увидел, что тетрадь светится.
Мягким зеленоватым светом. Его это очень заинтересовало. Он включил свет -
свечение исчезло. Выключил - возникло вновь.
Видимо, листы пропитаны специальным составом. Скорее всего, на основе фосфора.
Левенталь накрыл тетрадь газетой, но загадочное свечение пробивалось наружу, как
сквозь абажур. Он попробовал закрыть тетрадь тряпкой - результат оказался тот же. Он
пробовал и так и этак и в конце концов пришел к выводу: свечение останавливал только тот
кусок кожи, в которую тетрадь была завернута изначально.
Левенталь обнюхал все листы, но, видимо, состав не обладал запахом. Сделать
химический анализ бумаги ему было жалко, он не мог заставить себя оторвать от страницы
хотя бы кусочек, словно тетрадь была живым существом.
Так оно и оказалось.
Однажды в темноте он подошел к тетради и наугад открыл ее. На мгновение ему
показалось, что загадочные символы, сбившиеся в беспорядочную кучу, моментально
разбежались по своим местам и опять сложились в бесконечные сплошные строчки,
лишенные промежутков.
"Наверное, привиделось", - решил Левенталь.
Но эта иллюзия повторилась снова и снова. Он забавлялся, как ребенок. Незаметно
подкрадывался к тетради и распахивал ее: значки, как маленькие жуки, быстро
рассаживались по невидимым жердочкам.
Тетрадь была живой. Рациональной частью своего мозга он понимал, что такого просто
не может быть. Но иррациональное подсознание говорило совсем другое. Он словно
обзавелся ручным динозавром: все кругом знают, что они вымерли, и я тоже знаю, но его
надо выводить на улицу три раза в день, с этим ничего не поделаешь, иначе он загадит весь
дом: это же динозавр, хоть он и не существует. Постепенно эта абсурдная мысль удобно
улеглась в голове, как письмо - в конверте. Тетрадь была живой, вот и все. С этим
приходилось считаться.
Как раз в то время он начал свои попытки хоть как-то систематизировать значки. Он
выписывал их все подряд, пытаясь найти одинаковые. И не обнаружил. Переписав четыре
страницы - около двух тысяч знаков - он уже понял, что, даже если перепишет всю
тетрадь, двух одинаковых не найдет, но тем не менее продолжал работу.
Закончив шестую страницу, он решил сверить свои записи с оригиналом: может, чтонибудь
напутал? Он почти не удивился, когда сделал еще одно открытие. А чему тут можно
удивляться? Ведь он уже знал, что тетрадь - ЖИВАЯ.
Порядок символов в тетради был другим. Он изменился не сильно по сравнению с
первоначальным, но все же изменился. На каждой странице десять-пятнадцать символов
поменяли свое положение.
Он постарался вывести какую-то закономерность в их перестановках, но не преуспел.
Где-то несколько значков подряд срывались с места и убегали на другую страницу, где-то -
один или два менялись местами, но чаще всего - перемещение их было хаотическим, не
поддающимся никакой систематизации.
Так Левенталь и жил: в постоянном ожидании новых сюрпризов.
Он уже знал о загадочных свойствах тетради, когда решился пойти к Тамбовцеву, чтобы
добиться разрешения на встречу с Екатериной. Правда, эта встреча ничего не прояснила, но
зато... Зато теперь - благодаря нехитрому обману - тетрадь была ЕГО. Иногда он
чувствовал себя Горлумом, околдованным чарами Кольца. "Моя прелесть!"
Кроме маленьких мистических удовольствий от тетради была и практическая польза.
Раньше Левенталь не высыпался по ночам. Он спал очень чутко (как старая дева в
предвкушении долгожданного романтического приключения), а теперь - как убитый!
Поначалу он не мог найти этому факту никакого объяснения, а потом понял - мышеловки
каждое утро оказывались пустыми. Ни шорох под половицами, ни суетливая беготня под
листами оргалита, которыми были обшиты бревенчатые стены, - ничто не беспокоило его.
Мыши покинули его дом. Навсегда. Будто вымерли...
Ирина медленно открыла глаза. В комнате был полумрак. Это хорошо, потому что
яркий свет навалился бы на нее, как убийца, резал бы глаза безжалостной бритвой... Больно.
Ей и так достаточно боли.
Она почувствовала, что у нее замерзли ноги.
Холодно... Они словно изо льда. Я не могу ими пошевелить.
Она посмотрела на свои ноги: казалось
...Закладка в соц.сетях
