Жанр: Научная фантастика
Шериф
...изко знакомиться с "белочкой". Тогда и пауки и крысы
строем маршировали по его телу, как первомайский парад - по Красной площади. Он успел
вяло подумать: "Началось", как вдруг подслеповатые глаза заметили высокую черную
фигуру, направлявшуюся ему навстречу.
"Иван!" - подумал Кузя. Впрочем, гадать тут не приходилось: кто еще мог идти в
такую пору со стороны "дальнего" леса? Только Иван.
- Иван! - крикнул Кузя.
Фигура быстрым размашистым шагом приближалась. Было в ней что-то... странное, что
ли. Во-первых, Иван никогда так не ходил. Его походочка была легкой, слегка разболтанной,
как у заправского морячка торгового флота, списанного на берег за хроническое пьянство. А
у этой фигуры походка была уверенной и чересчур целеустремленной. Он словно катился,
как тепловоз, по невидимым рельсам, никуда не сворачивая. А во-вторых... Иван был
среднего роста и всегда очень худой. А этот - здоровый, как Валька Мамонтов, и
раздавшийся вширь.
- Иван? - Голос Кузи звучал вопросительно.
Мимо его ног, обутых в стоптанные старые кеды, прошуршали еще две здоровенные...
Крысы! Да. Теперь Кузя успел их рассмотреть. Самые что ни на есть здоровенные крысы,
только почему-то все - от носа до хвоста - черные. Они пробежали мимо, не обратив на
человека никакого внимания.
Кузя замер на тропинке. Даже если бы он захотел убежать, сил уже не было. Силы его
таяли с каждой минутой.
Фигура приближалась. Она была уже в нескольких шагах, и Кузя мог хорошо
разглядеть черты лица.
Тот человек, который надвигался на него, был чем-то похож на Ивана, но все же это
был не Иван. Лицо напоминало маску, которую напяливают шутники, чтобы попугать
детишек. Скулы и надбровные дуги резко выступали, очерк рта стал грубым, нос превратился
в какую-то шишковатую картофелину... Но больше всего поражали глаза: как две рюмки,
заполненные зеленой жижей. Где-то там, позади рюмок, горели маленькие лампочки. Кузя
поднял руку и слабо отмахнулся:
- Уйди... уйди... Чур меня... Я... больше не буду...
Черный человек, не сбавляя шага, подскочил к Кузе и схватил обеими руками за тощую
дряблую шею. Кузя успел почувствовать мощь и грубость его пальцев. Они сжимались все
сильнее. Кузя хотел закричать, и вдруг левый большой палец существа, бывшего когда-то
Иваном, проткнул кожу и дыхательную трубку - с таким звуком, с которым рвется толстая
полиэтиленовая пленка. Вместо крика из дырки послышался тихий свист.
Существо злобно ощерилось и погрузило пальцы еще глубже. С тихим хрустом
сломался кадык, а пальцы все продолжали сжиматься, как чудовищные щипцы, пока не
раскрошили позвоночник.
- Пойдем со мной. Ты мне нужен... - сказало существо низким глухим голосом, от
которого шарахнулись даже пробегавшие под его ногами крысы.
Оно легко взвалило бездыханное тело себе на спину и потащило обратно, в глубь
"дальнего" леса.
Анастасия остановилась перед дверью Васькиной комнаты. Из-под двери пробивалась
полоска света.
"Времени-то уже - одиннадцать, а он все не спит", - подумала Баженова.
Она тихонько, стараясь не шуметь, отворила дверь. Васька лежал в одежде на не
расстеленной кровати. Он дергался и что-то бормотал во сне.
Ох уж этот старый хрыч со своим бешенством! Напугал мальчишку до полусмерти! Так
и заикой остаться недолго!
Она подошла к кровати, наклонилась над спящим сыном и хотела потрясти его за плечо,
но передумала: спросонья Васька мог испугаться еще больше. Она осторожно сняла с его ног
тапки и поставила на пол.
Анастасия провела рукой по Васькиным непослушным волосам, торчащим во все
стороны, как сапожная щетка, прикоснулась кончиками пальцев к губам и дотронулась до лба
сына.
- Спи! - прошептала она неслышно.
Мягко ступая, она отошла от кровати и протянула руку к выключателю, но вдруг
лампочка затрещала и погасла. Через несколько секунд она зажглась, но потом раздался
тихий треск, словно ночная бабочка билась крылышками в стекло, и лампочка снова погасла.
На этот раз окончательно.
Анастасия выругалась про себя: свет отключили совсем некстати. Теперь и телевизор не
посмотришь.
Она пошла к двери, шаря рукой по стене. В большой комнате хранился запас свечей.
Она тихо, чтобы не разбудить сына, прикрыла за собой дверь.
В большой комнате, окна которой, выходили на улицу, было светло: свет от уличного
фонаря пробивался сквозь занавески. Это показалось Баженовой странным. Почему свет
погас только в ее доме? Ведь фонарь-то горит! Она выглянула в окно. В доме напротив, где
проживало семейство Смоленцевых, тоже горел свет. Странно.
Анастасия услышала громкий скребущий звук, будто кто-то настойчиво требовал
впустить его с улицы в дом. Она замерла, прислушиваясь. Звук повторился.
Внезапно она увидела яркую вспышку и целый ворох электрических искр, опадающих с
проводов на землю. И еще что-то упало, с глухим сочным стуком. Баженова пригляделась: на
дороге, под фонарем, лежало какое-то животное и билось в судорогах. Шерсть на нем
дымилась. А другое животное, точно такое же, карабкалось по столбу все выше и выше,
затем прыгнуло на фарфоровые чашки изоляторов и, ловко зацепившись лапами за провод,
принялось его грызть. Снова посыпались голубые искры. Тварь забилась в конвульсиях и,
дымясь, упала рядом с первой. Но на смену ей уже лезла другая.
Анастасия никогда не видела ничего подобного. Огромные крысы, величиной с добрую
кошку, неслись по улице, словно кошмарный грязевой поток. В одном месте поток вспучился
- они бежали по телам поджаренных на проводах сородичей.
Звук со стороны входной двери усилился. Теперь Анастасия понимала, кто, или, точнее,
ЧТО его издает.
За годы совместной жизни с Шерифом Анастасия повидала и натерпелась всякого.
Выдержка была самой сильной чертой ее натуры. И сейчас она ей не изменила.
Баженова отступила к серванту. Там, под стопкой постельного белья, муж держал
ставший давно ненужным табельный пистолет Макарова с двумя запасными обоймами.
Анастасия открыла верхний ящик. В это время провода разразились третьим, самым мощным
потоком искр, и фонарь погас. В наступившей кромешной темноте Баженова достала кобуру,
вынула из нее пистолет и обоймы и отбросила пустую кобуру в сторону. Обоймы она
положила в карманы халата, а в руке зажала несколько свечей.
Можно было сходить в сени за фонариком, но она не решилась: вдруг твари уже там?
Пятясь спиной, Анастасия отступила в комнату, где спал ее сын.
Времени на раздумья не оставалось. Баженова готовилась дать бой. Восемь патронов в
обойме, один - в стволе, плюс еще шестнадцать в запасных обоймах. Итого - двадцать
пять. Не бог весть что, учитывая количество тварей, наводнивших улицы, но... Она не
привыкла сдаваться без боя.
Волков сидел в камере уже семь часов. Ему нестерпимо хотелось пить. Пить, пить,
пить... Что угодно: теплую хлорированную воду, остывший чай, кофе, минералку, дешевую
газировку, от которой скрипят зубы, фиолетовый квас... Но лучше всего, конечно, -
холодное пиво в запотевшей, только что из холодильника, бутылке.
Он старался отогнать от себя эту мысль.
Белкин самогон, конечно, хорош. И жареные белые грибы - отличная закуска, хоть и
немного тяжеловата для его желудка. Но от всего этого разыгрывается такая жажда, что и
сказать страшно.
Шериф перекрыл воду, идущую к умывальнику. Волков уже открывал медный краник,
но тот наградил его несколькими последними каплями и умолк. Волков даже не успел
подставить руки или рот, капли звонко ударились в железную раковину и стекли по
эмалированным стенкам.
Он уселся на топчан, поглядывая на "очко" в углу. Днем жажда была еще не такой
сильной, и он с отвращением отворачивался от белого лотка, но сейчас все чаще и чаще
поглядывал в эту сторону. В конце концов, если хорошенько смыть... Много раз... То вполне
можно напиться. Вполне...
Но он не торопился, старался держаться до последнего. Вот когда жажда станет совсем
нестерпимой...
Вечером, незадолго до захода солнца, ему захотелось помочиться. И Волков подумал,
что мочиться в "очко" - не самая лучшая идея, лучше в раковину. Он так и сделал. Теперь в
камере стоял запах мочи.
И нестерпимо хотелось пить.
Он снова подошел к "очку", слил воду. Наверное, оно стало чище. Еще чище. Если
разобраться, то ему приходилось есть и пить из такой посуды, которую годами никто не мыл,
и ничего. Не умер ведь.
Но здесь было другое.
Он опасался, что стоит ему опуститься перед "очком" на колени и зачерпнуть ладонью
немного воды, как дверь участка распахнется и на пороге появится Шериф со злорадной
ухмылкой на лице:
"Ну что, как водичка? Правда, целебная?"
Можно не сомневаться, что на следующий день это будет известно всему городку, и
тогда он станет Волковым- "тем самым, который обожает пить из унитаза".
Нет, в лицо ему никто этого не скажет - пусть только попробуют! - но за его спиной
всегда будет слышен шепоток: "Да, да, это тот самый Волков..."
Он зарычал от злости и откинулся на топчан.
Идиотская ситуация! И даже если Шериф не войдет в тот момент, когда он будет
утолять жажду, то все равно поймет, что к чему. И все разболтает.
Но ведь... Его мысль шла дальше: даже если он выдержит и не будет пить воду из
"очка", что помешает Шерифу распустить язык? Ничего. Ему только этого и надо: унизить
Волкова, смешать его с грязью, заставить пить воду из параши.
Выходит, будет он пить или засохнет, как саксаул, - для Шерифа это не имеет
никакого значения. Баженов все равно своего не упустит: расскажет всем, ЧТО он с ним
сделал. Чтобы другим неповадно было. Значит, все эти вопросы - чистое "очко" или нет -
отходят на второй план. Но, если так...
Волков сел на топчане, спустил ноги на пол. Он затаился, прислушиваясь. Было тихо.
Он встал и немного походил по камере, стараясь не смотреть в угол. Затем подошел к
решетке и облизал холодные прутья. Но легче от этого не стало: наоборот, жажда только
усилилась.
Повинуясь внезапному порыву, он бросился в угол, упал на колени и зачерпнул воду
ладонью, как ковшиком. Он ее просто проглотил, потом еще и еще. Четвертую пригоршню он
уже пил смакуя, мелкими глотками, чувствуя, как язык и небо снова становятся влажными,
прохладными.
Ему стало лучше. Волков улегся на топчан, стараясь думать о чем-то приятном. Самой
приятной оказалась мысль о том, как он убьет Шерифа. Подкараулит где-нибудь и перережет
ему глотку. Потому что терять ему больше нечего. Он все-таки стал "тем самым
Волковым"... От этого уже никогда не отмыться.
Валька Мамонтов погасил бычок в пепельнице, рыгнул и потянулся за новой бутылкой
пива, запотевшей, только что из холодильника, о которой так мечтал его дружок, запертый в
участке. Но Мамонтов не думал о нем. Он думал о том, когда будет реклама на НТВ. Не то
чтобы он был большой поклонник роликов про стиральные порошки или жевательные
резинки: просто, как он говорил, "пиво подошло к концу". То есть - он ужасно хотел
отлить.
Наконец появилась знакомая зеленая заставка, и Мамонтов, поставив открытую
бутылку на стол, побежал на улицу. Половицы под ним прогибались: шутка ли дело, сто
двадцать килограммов, спасибо воде, ячменному колосу и хмелю!
Он выскочил на заднее крыльцо и потрусил по дорожке. Обычно он отливал в малину:
"ей все на пользу".
Он поступил так и в этот раз: остановился, пританцовывая, перед высокими
запущенными кустами и полез в штаны.
- Уххх! - Вздох облегчения вырвался из его груди: организм быстро освобождался от
излишков жидкости.
Струя разбивалась о землю с громким шуршащим звуком.
Внезапно он понял, что шорох - громкий тревожный шорох - слышится отовсюду: и
с боков и сзади. Он повернул голову, насколько это позволяло его занятие, но ничего не
увидел. Однако шорох не утихал - напротив, он только усилился.
Мамонтов уставился в землю перед собой и заметил, что между кустами малины горят
какие-то яркие точки, словно маленькие угольки, выпавшие из печки. Он изменил угол
обстрела и надул объемистый живот, намереваясь их погасить. Струя забила сильнее и почти
достала до цели. Из кустов раздалось шипение, и затем - пронзительный визг.
Большое черное тело взметнулось в прыжке и вцепилось ему... Даже не в руку, которой
он держал свое драгоценное хозяйство... А в самое чувствительное место в мужском теле.
Мамонтов дико заорал, от боли и от ужаса. Острые зубы впивались все глубже и
глубже. Он продолжал мочиться, но теперь ему казалось, что из него выливается
расплавленный свинец.
- А-а-а!!! - Мамонтов дернулся и побежал. По ногам его текла моча, смешанная с
кровью.
Он наступил на что-то гибкое, верткое, с мягкой шерстью. Раздался хруст и дикий визг.
Щиколотка отозвалась раздирающей болью. Мамонтов дернул ногой, стремясь сбросить
мохнатый комок, но это оказалось не так-то просто, нога его потяжелела килограмма на два.
А то и на три. Ковыляя кое-как, он направился к крыльцу. Из распахнутой двери дома лился
слабый свет, и в этом свете Мамонтов увидел двух здоровенных черных крыс: одна болталась
на его члене, который не переставал выдавать все новые порции мочи, окрашенной алой
кровью, а другая, будто сложившаяся пополам, вцепилась зубами в его правую ногу. Задняя
часть ее туловища безжизненно болталась, как пустая авоська.
Мамонтов почему-то думал, что стоит ему дойти до крыльца, и все это кончится, как
ночной кошмар - крысы пропадут сами собой, он вернется в комнату, задерет ноги на
табуретку и будет досматривать "Девять с половиной недель", тихо изнывая от истомы,
хватаясь в особенно интересные моменты за... бутылку холодного пива.
Но внезапно он почувствовал новый приступ боли: третья крыса укусила его в левую
ногу пониже колена. Она не просто повисла, как первые две, а стала часто-часто
перехватывать зубами, поднимаясь все выше и выше, разрывая кожу и мясо.
Мамонтов нагнулся, чтобы свободной рукой сбросить тварь, и в это время две крысы
запрыгнули ему на спину: одна впилась зубами в лопатку, а вторая - в шею.
Он покатился по земле, чтобы раздавить их. Одна успела отпрыгнуть в сторону, а
вторая - он явственно ощутил это - лопнула, как большое теплое яйцо всмятку, и
растеклась по спине. Мамонтов закричал от отвращения.
Он повернул голову и увидел горящие глаза рядом со своим лицом. Через секунду
острые зубы отхватили кончик носа, и Мамонтов почувствовал страшное зловоние,
исходящее от гигантского грызуна: словно он давно уже сдох и успел порядком разложиться.
Мамонтов бился и орал во всю глотку, и его сознание, будто живущее отдельно от тела,
продолжало фиксировать все, вплоть до мельчайших деталей.
Узкая острая морда с горящими глазами и торчащими зубами сунулась в его широко
открытый рот и вцепилась в язык. Рот мгновенно наполнился горячей кровью. Мамонтов
рефлекторно сжал челюсти и откусил крысиную голову, он попытался выплюнуть ее и не
смог, зубы твари, как крючки, прочно сидели в мясистой мышце языка.
Он катался по земле, постепенно затихая: кровь заливалась в трахею, отвратительный
кляп не давал дышать, а в тело впивались все новые и новые жадные зубы, разрывая его на
части.
За те несколько минут, что он еще жил, Мамонтов сбросил сорок килограммов веса, и
из здорового пузатого мужика превратился в стройного юношу. Новый метод похудания!
Очень болезненный, но эффективный! - промелькнуло в его голове.
Наконец крысы оставили дергающееся в конвульсиях тело и побежали дальше. Из дыры
в пивном животе, как кукушка из часов, выглядывала последняя усатая морда, раздувшись от
съеденного, крыса никак не могла вылезти наружу. Она громко визжала и скалила
окровавленные зубы.
Шериф рванул с места, словно ему светило первое место в ралли "Париж-Дакар". Ехать
было недалеко: проскочить насквозь Второй переулок, и вот она, больница! Он вдавил педаль
газа в пол и не отпускал.
- Смотрите! - внезапно крикнул Пинт, показывая куда-то в сторону.
Баженов повернул голову: по всей Горной Долине гасли фонари, один за другим. Город
погружался в темноту.
- Что за... - Он посмотрел на дорогу и едва успел затормозить: прямо на них
надвигалась стая громадных крыс. Не стая - туча! Целая армия.
Шериф отказывался верить своим глазам. В свете фар маленькие глазки грызунов
горели зловещими красными огоньками.
- Черт! - Шериф быстро дал задний ход, но сзади на них накатывала точно такая же
черная, пронзительно кричащая волна. Мириады красных огоньков.
- Да я вас... - заорал Шериф и снова двинулся вперед. Уазик врубился в черный
визжащий ковер и сразу стал пробуксовывать, будто они ехали по мокрому песку. Большие
колеса бешено крутились, разбрасывая куски раздавленных тел. Лобовое стекло забрызгало
чем-то черным. Шериф включил стеклоочистители, но лишь размазал густую дрянь. - Ну,
давай, малыш, не подведи!
Уазик натужно завывал мотором, подпрыгивал, как на кочках. Конусы света метались
вверх-вниз.
- Пробьемся! - упрямо ревел Шериф. Он покраснел, на висках вздулись жилы. Он
словно помогал своему верному боевому коню, пришпоривал его и хлестал плетью между
ушей.
Пинт сидел белый как полотно. Он чувствовал, что его сейчас вырвет.
Машина постепенно выровнялась и побежала резвее. Шериф подгадал момент и
переключился на вторую. Мотор не потерял обороты, и уазик покатился еще быстрее. Рев
двигателя едва пробивался сквозь пронзительный визг, хруст и хлюпанье, словно они ехали
по живому болоту.
Они выскочили на Московскую, и Шериф стал крутиться по подъездной площадке
больницы, утюжа черную кричащую массу.
Сколько это продолжалось? Минуту? Две? Пять?
Пинту показалось, что прошли часы, но крысы вдруг стали отступать, оставляя на поле
боя трупы раздавленных собратьев.
- Пленных не берем! - орал Шериф, так громко, что у Пинта закладывало уши. -
Нас не взять!
Наконец наступило затишье. Площадка очистилась, но Пинт и Шериф понимали, что
это ненадолго. С минуты на минуту надо было ожидать нового нападения. Баженов подкатил
к самому крыльцу - так, что между машиной и дверью больницы осталось метра полтора.
Шериф нажал на клаксон и долго держал, не отпуская, - до тех пор, пока дверь не
открылась и на пороге не показался перепуганный Тамбовцев. Он размахивал ружьем и
силился что-то сказать, но у него не получалось. Впрочем, все было понятно без слов.
"Слава богу, он жив!" - подумал Шериф.
- Вылезай! - сказал он Пинту. - Иди!
- Куда? - спросил Пинт. Он понимал, что задал идиотский вопрос, но голова
отказывалась работать. Мысли, эмоции, ощущения, воспоминания крутились в ней, как
грязное белье в стиральной машине.
- Туда. В больницу, - кивнул Шериф. - Здесь наши пути расходятся. Останешься с
ними, а мне надо домой. - Он достал с заднего сиденья коробку патронов и протянул Пинту.
- Чем могу, больше не дам. Ружье у Николаича есть, отобьетесь. Двери завалите шкафами,
столами, стульями - всем, что под руку попадется. Держите оборону, а я - к своим. У меня
там, - он кивнул в сторону города, - жена и сын.
- Вы заберете их и вернетесь сюда? - спросил Пинт. Шериф неопределенно пожал
плечами.
- Как получится. - Он помолчал. - Я постараюсь.
Пинт вылез из машины, обернулся и долгим взглядом посмотрел Шерифу в глаза.
Немного поколебавшись, протянул ему руку:
- Приятно было познакомиться с вами... Шериф. Шериф крепко сжал его руку в
большой красной ладони:
- Мне тоже, док... Пока. Не будем затягивать прощание.
Он захлопнул дверь и рванул с места. Тамбовцев с Пинтом проводили взглядом уазик,
сильно накренившийся в повороте.
Со стороны центра города донеслись новые выстрелы. Они были сухие, отрывистые и
следовали один за другим. Стреляли явно не из ружья.
Пинт посмотрел на крыльцо, усеянное раздавленными грызунами. Некоторые еще
бились в судорогах, разевали зубастые пасти и слабо дергали длинными безволосыми
хвостами.
Их было так много, что Пинт не знал, куда поставить ногу. Носком ботинка он поддел
одну крысу и отбросил в сторону. Тамбовцев попятился назад, и Пинт запрыгнул в
помещение больницы.
Он сразу же закрыл за собой дверь.
- Вы умеете стрелять? - обратился он к Тамбовцеву.
- Что? Я? Да... Да, умею... Это просто - надо нажать вот сюда. - Он показал на
курки. - Только я пока не попадаю куда надо.
- Отлично. - Пинт сунул патроны, которые дал ему Шериф, в карман и протянул
руку за ружьем. - Вы позволите?
Тамбовцев отдал ему ружье, но долго не мог разжать пальцы, вцепившиеся в приклад.
Пинту пришлось помочь ему.
- Да... Да... Возьмите. - Голос Тамбовцева булькал, как густой суп, стоящий на плите.
- Это ведь... Мы... Впустили ЗЛО... - Он уткнул лицо в ладони и громко заплакал, как
маленький мальчик.
Пинт похлопал старика по плечу:
- Успокойтесь. Нельзя расслабляться. Нам надо что-то делать. Пытаться как-то
спастись.
Тамбовцев убрал ладони. Лицо его было мокрым от слез.
- Как? Вступить с ними в переговоры?
- Пока не знаю, - честно ответил Пинт. - Но пытаться надо... Скажите, у вас есть
рентгеновский кабинет?
Внезапно он услышал громкий вой, доносившийся откуда-то из центра города.
Протяжный, унылый вой. Как по покойнику!
Он еще не знал, что так оно и есть. Большинство жителей города к тому времени уже
были мертвы. Их обезображенные тела валялись в домах, на улицах, в переулках, - везде,
где их застала черная безжалостная волна с миллионами острых зубов.
Левенталь не выдержал: он вскочил с кровати и забегал вокруг стола. Он старался
держаться от тетради на приличном расстоянии, но не замечал, что круги постепенно
сужаются. С каждым разом. Наконец он остановился прямо перед свертком. И с
обреченностью приговоренного протянул к нему руки. Силы покинули его. Он не мог больше
сопротивляться.
Левенталь почувствовал, как у него затекли ноги. Он тихонько пошевелился. Он бы так
и сидел без движения, застыв, как изваяние, но боль стала невыносимой.
Он чуть-чуть разогнул колени, по ногам побежали мурашки. Ему ужасно хотелось чтото
такое сделать, чтобы отвлечься. Он бы, может, даже закурил сейчас, хотя никогда в жизни
не пробовал.
Левенталь чувствовал, что тетрадь держит его в постоянном напряжении: он находился
в ее силовом поле, таком мощном, что все внутренности дрожали. Она не подпускала его
близко, но и не отпускала совсем. Она будто хотела ему что-то сообщить.
Он покрутил головой. Нет, он ни за что не встанет с кровати и не подойдет к столу. Ни
за что! И уж конечно, он больше никогда не откроет черную кожаную обложку с наполовину
стершимися золотыми буквами. С него хватит!
Левенталь слышал на улице какой-то шум, но не мог заставить себя выглянуть из окна.
Он только отметил, что шум необычный. Это не походило ни на пьяную драку, ни на
затянувшийся праздник, что в Горной Долине часто оказывалось разными сторонами одной и
той же монеты.
Микки был рядом с домом Левенталя, когда поступил тревожный сигнал. Он закрыл
глаза и увидел, как тяжелая машина крушит крысиное войско, нещадно давит его большими
колесами.
Микки хотел бросить в бой новые силы, но... Черная река обмелела, как в засуху.
Зверьки, наскоро слепленные мыслящей материей, быстро погибали. Те из них, которые
отведали живого человеческого мяса, сдыхали еще быстрей и начинали моментально
разлагаться.
Больница осталась без прикрытия, а ведь именно там были стянуты силы, вполне
способные противостоять Микки. И, конечно, Шериф. В своей машине он был недосягаем
для крыс. Он тоже мог помешать.
Посмотрим, что с этим можно сделать...
Микки резко развернулся и побежал в участок. Теперь ему нужно было торопиться.
Скоро начнет светать, а он еще не приблизился к ЦЕЛИ. Но даже не это волновало его
больше всего, а то, что ЦЕЛЬ вдруг стала скрываться от него, будто в дымке. Он видел ее все
хуже и хуже, словно кто-то опускал непроницаемый защитный экран. Что это могло
означать? Черт, да все что угодно!
Видимо, он чего-то не учел.
Горная Долина стала в ту ночь обителью страха. Не только для своих несчастных
жителей, но и для полночного демона, который привел с собой этот страх.
Волков облизнул пересохшие губы.
Чем больше пьешь, тем больше хочется - так обычно говорил Валька Мамонтов.
Правда, он имел в виду пиво, а не воду, которую приходилось доставать горстями из унитаза.
Волков встал с топчана и направился к "очку". Теперь он проделывал это без всяких
сомнений. Он даже НАЛОВЧИЛСЯ доносить воду до рта, не расплескав ни капли. Он быстро
учился.
Волков опустился перед белым лотком на колени и сложил правую руку ковшиком. В
прошлый раз он слил воду перед тем, как напиться. В этот уже не сливал. Она и так чистая!
Он опустил руку в круглую дырку и зачерпнул воды, потом стал осторожно поднимать
руку. Это походило на забавную игру: прольет или нет? Волков крепко сжимал пальцы,
стараясь не пролить.
Внезапно дверь участка сорвалась с петель, как бумажная. Она пролетела через всю
комнату, восемь метров, никак не меньше! - и раскололась об решетку.
От неожиданности Волков вздрогнул так сильно, что ударился головой об стену. Он
выдернул руку из "очка" и замер. На четвереньках, как стоял. Под волосами стремительно
набухала громадная шишка.
Шериф! - пронеслось у него в голове. И следом: но он не стал бы срывать дверь с
петель. Да он и не СМОГ бы это сделать!
В открытую дверь вползала черная, непроглядная ночь. Волков пытался рассмотреть
того, кто стоял на пороге. И не мог. Он сливался с ночью у него за спиной.
Только когда фигура двинулась к решетке, Волков увидел странного гостя. Молодой
сильный мужчина тридцати лет или около того. Он был невероятно мускулистым: шел на
конкурс культуристов, но по ошибке завернул в милицейский участок.
Волкова поразило его лицо: оно беспрерывно менялось, будто под кожей у него
перекатывались шарики от пинг-понга. Но глаза, напротив, были застывшими. Налитые
густой черной жижей до самых краев, они не выражали ничего, кроме тупой злобы.
Поведение мужчины никак не вязалось с его устрашающей внешностью: он не шел, а
скакал, как маленький мальчик, изображающий лошадку. И размахивал игрушечным
пистолетиком, зажатым в правой руке. Время от времени он прицеливался в Волкова и
издавал плотно сжатыми губами стреляющий звук, но
...Закладка в соц.сетях
