Жанр: Научная фантастика
Шериф
...наплевав на
все предупреждения Минздрава. Он словно знал наверняка: смерть от рака легких ему не
грозит.
Шериф ловко щелкнул пальцами, выбросив окурок на улицу. Он потянулся за
следующей сигаретой, но увидел, что в пачке осталось всего четыре штуки.
- Маловато, - сказал он задумчиво. Он еще не знал, что ему этого хватит. До самой
смерти.
- У меня есть, - успокоил Пинт. - Я не такой поклонник никотина, как вы.
- Да? Ну ладно. - Шериф сложил ладони аккуратной лодочкой и закурил.
- Так вы повели его к штольне? - повторил Пинт.
Баженов задумался, вспоминая. Он хотел мысленно представить себе эту картину еще
раз: полуголый Микки, руки в наручниках за спиной, а за ним - молодой Баженов с ружьем
наперевес. О том, что когда-то он был участковым, напоминали только форменные брюки,
рубашка и ботинки. Больше без особой нужды он форму не надевал.
Синий галстук на резинке валялся на полу участка.
И ружье было снято с предохранителя.
- Да, док... - наконец ответил Шериф. - Тогда мне это показалось хорошей идеей.
Лесная поляна, которую трудно найти. Точнее, ее ЛЕГКО НЕ ЗАМЕТИТЬ. Заброшенная
штольня, в которую удобно сбросить тело... Все так. Светила луна, и к тому же ОН САМ
показывал мне дорогу. Он хорошо запомнил дорогу... Он ее ЗНАЛ.
Они ступили на поляну. На этот раз жужжания не было. Никто не пытался залезть
Баженову в мозги. Он все делал сам, ведь это был ЕГО выбор. Он подвел Микки к штольне и
не удержался от искушения: врезал ему прикладом по затылку. Микки упал на колени.
- Молись, ублюдок! - сказал Баженов. - Мне интересно, что ты Ему скажешь.
"Господи, прости, ибо я немножко согрешил сегодня. Позавчера я имел дурные мысли, вчера
я солгал, а сегодня - изнасиловал и повесил маленькую девочку, которой было всего десять
лет"? Так? Ты это Ему скажешь?
- Еще интересней, что Он мне ответит, - неожиданно сказал Микки. - "Приди в мои
объятия, возлюбленный сын мой, ибо все мы грешны"? Ведь так обычно говорит ваш Бог?
Он же всех любит? С чего бы ему любить меня меньше, чем эту малышку, которая в
пятнадцать лет стала бы вокзальной проституткой в Ковеле, а в семнадцать - давала бы всем
за стакан портвейна? Может, я оказал ей неоценимую услугу - благодаря мне она вошла в
царство Божие безгрешной. Говорят, для безгрешных там другие расценки и к тому же -
большие сезонные скидки...
Баженова поразила его... Наглость? Цинизм? Или, может, его поразило, как созвучны
оказались эти слова с его собственными мыслями? Он испугался, поэтому голос его немного
дрожал:
- Я знаю одно: для тебя скидок не будет, мразь! "А для тебя? А для тебя? А - ДЛЯ
ТЕБЯ?"
Эта фраза повторялась в его голове, словно тупая игла никак не могла соскочить с
дорожки запиленной пластинки.
Баженов провел рукой по лицу, но фраза звучала в его голове все громче и громче.
"Это потому, что я еще немного участковый! Ничего, уже недолго..."
"А для тебя?" - повторялось на все лады. Баженов явственно слышал чей-то ехидный
смех, пронзительный и режущий, как коса.
Он почувствовал, как на спине выступил холодный пот.
"Я просто пытаюсь его остановить! Я должен его остановить!" - оправдывался
участковый.
- Какого цвета у него мозги? - вкрадчиво спрашивал Шериф.
"Око за око, зуб за зуб..." - лепетал участковый.
"Давайте вздернем этого парня, пусть спляшет с пеньковым галстуком на шее!" -
веселился Шериф.
"И аз воздам..." - приплел последний довод участковый.
"У нас здесь сапоги стоят дороже, чем твоя шкура!" - рубил последнюю надежду
Шериф.
Оглушительный выстрел, от которого заложило уши. Точнее, так: сначала - сильная
отдача в плечо, а потом - оглушительный выстрел, от которого заложило уши.
А еще точнее - слова, сказанные тихим зловещим шепотом:
- Я вернусь...
А потом - сильная отдача в плечо и оглушительный выстрел, от которого заложило
уши.
- Вы выстрелили в него? - утверждающе сказал Пинт.
Шериф кивнул.
Они надолго замолчали.
Затем Пинт с наигранной беспечностью вздохнул, потянулся, будто только что встал с
постели, и преувеличенно бодрым голосом сказал:
- Ну и... хрен с ним. Он заслужил. Шериф опять кивнул.
Была еще какая-то мысль. Она промелькнула в голове Оскара и вдруг ярко вспыхнула,
как одинокое дерево, в которое попала молния..
- Постойте, Шериф... Вы сказали, что в ту ночь побывали у заброшенной штольни еще
дважды. Так? Значит, вы ЕЩЕ РАЗ туда возвращались? Зачем?
Баженов повернулся к Пинту. В глазах его стояли слезы. Именно это напугало Пинта
больше всего: не шерифская проверка в лесу, не встреча с БЕЛОЙ ТЕНЬЮ и не три трупа за
один вечер, - а слезы в глазах у Шерифа. Выходит, дело и впрямь было ни к черту.
Такие мужики, как Баженов, не гнутся, они ломаются- пополам и с громким треском.
Раз и навсегда.
Пинт слышал этот треск, он становился все громче и громче.
- Да, док... Я выстрелил в него. Я не говорю, что убил его. Потому что это было бы
неправдой. Я не говорю, что выпустил ему мозги, потому что это тоже неправда. Но все
равно - я переступил черту. Я выстрелил ему в голову. Из обоих стволов. И головы не стало.
Осталась только шея - противным тонким стебельком, торчащим из плеч. Он повалился и
упал навзничь. И остался лежать неподвижно. И тогда я вспомнил его слова: "Где конец? И
где начало? Нам не дано узнать, ибо грядущее скрыто во мраке. Непроглядном мраке вечной
ночи". И она, похоже, наступает. И я не знаю, как ее остановить.
Из того обрубка с неровными острыми краями, который когда-то был шеей, пульсируя,
вытекала черная густая слизь. Она светилась в темноте бледным зеленоватым светом.
Баженов присмотрелся: тело Микки стало опадать. Оно опадало все больше и больше,
как дырявый надувной матрас, по мере того, как из него вытекала черная слизь с противным
гнилостным запахом.
Баженов сделал шаг назад, оступился и упал. Он подтянул к себе бесполезное ружье:
всего два патрона, больше у него не было. И даже если бы были? В кого бы он стрелял?
Отталкиваясь пятками, он прополз несколько метров на заднице. Брюки стали мокрыми
от вечерней росы.
Ему казалось, что слизь сейчас развернется и потечет прямо на него, подбираясь к
ногам. Он быстро вскочил и отбежал на другой конец поляны.
Слизь лениво переливалась в лунном свете. Медленно, будто нехотя.
Баженов протер глаза, желая убедиться, что все это ему не приснилось.
Деревья, растущие по краю поляны, тихо шелестели. Трава серебрилась в лунном свете.
От земли тянуло сыростью и прохладой.
На небе, начинавшем помаленьку светлеть, мерцали звезды.
Но ведь все это могло быть и во сне.
Одно убеждало его в том, что он не спит. Запах. Сколько ни пытался вспомнить свои
сны Баженов, он не мог вспомнить в них запаха.
Сны его были яркими, иногда веселыми, иногда - страшными, но они были лишены
запаха. А сейчас...
Густое зловоние, расползающееся по поляне, заставило его понять, что это не сон. Нет.
Вовсе не сон.
Он подхватил ружье и бросился бежать.
- И тогда я пошел к Тамбовцеву. Он был самым дельным мужиком в Горной Долине.
Да что был? Он и сейчас... - Шериф замолчал. Желтые от никотина пальцы выбивали
нервную дробь на большом руле. - Он и сейчас... Только жизнь его изрядно потрепала...
Сначала он не хотел никуда идти, потому что был занят. С Лизой... Ну, ты понимаешь. Он не
хотел, чтобы мать... - Баженов уставился в окно машины. Внезапно он резко обернулся к
Пинту: - Но я не мог, док... Я не мог вынести это в одиночку. Я бы не выдержал. Эта
картина до сих пор не дает мне покоя: черная светящаяся слизь, вытекающая из обрубка
между плеч...
Пинт молчал, не зная, что сказать. Да и кто нашел бы нужные слова в такой ситуации?
Он мог бы собрать целый консилиум из светил психиатрии и взглянуть на их вытянутые от
удивления лица. Интересно, какой диагноз поставили бы они Шерифу? Параноидальный
бред? Мания преследования? Шизофрения?
А что бы они сказали, проведи они один только день в Горной Долине? Сегодняшний
день - ДЕВЯТНАДЦАТОЕ АВГУСТА?
Скорее всего, они бы сами расселись по палатам с прочными дверями и решетками на
окнах, накинули бы на себя смирительные рубашки и попросили потуже привязать их к
кроватям. Потому что ни в одном учебнике не описан подобный случай. И вряд ли будет
описан. Вряд ли.
Пинт потянулся, распрямляя затекшие ноги.
- Николаич сказал, что ЭТО ни на что не похоже. И лучше об этом никому не
говорить, потому что все равно никто не поверит. А меня просто сочтут убийцей,
пытающимся симулировать сумасшествие. Понимаешь, док? Он был пустой внутри. Весь
будто из резины, как кукла в секс-шопе. Тамбовцев распорол его, как старый матрас, но не
нашел ни единого органа: ни сердца, ни печени, ни почек... Ничего... Одна слизь.
- Так вот откуда возникла "шерифская проверка"? - догадался Пинт.
- Ну конечно. - Баженов сказал это как что-то само собой разумеющееся. - Ведь он
не мог даже поссать. Ему было нечем. Вот я и придумал... Не будешь ведь каждого разрезать
и смотреть, какого цвета у него потроха?
- Да-да-да, - закивал Пинт. - Точно-точно. Черт побери! Выходит, я легко
отделался? Да?
- Док, - бесхитростно сказал Шериф, - только без обиды, ладно? Я не мог иначе...
Ведь он сказал: "Я вернусь". И вернулся.
- Но как он это сделал? Снова вылез из штольни?
- Нет, он вылез из другого места. Из Ирины Ружецкой. Помнишь надпись кровью на
полу: "Петя равняется Микки"?..
- Ну?
- Что ну? Вот тебе ответ. Она родила от НЕГО. От того самого, первого Микки. Петя
- его сын. Или он сам. Не знаю, как у них там с родственными отношениями...
- Значит, - соображал Пинт. Мозаика вдруг начала складываться в какое-то подобие
цельной картинки, - значит, ТО, что сейчас ходит по улицам, - демон в человеческом
обличье?
- Или наоборот, - пожал плечами Шериф, - человек в обличье демона. Сути это не
меняет.
- Нет, нет. - Пинт что-то вспоминал. Что-то, виденное им совсем недавно. Только
что. - В нем есть что-то человеческое... В чем-то... Пусть в мелочах, в деталях, но он ведет
себя как человек.
- Ну да... Например, вставляет оливки вместо глаз, - мрачно пошутил Баженов.
- Оливки... Оливки... Магазин... - Разгадка была где-то близко. Пинт понимал, что это
важно, но никак не мог вспомнить.
- Он убил свою мать, а перед смертью изнасиловал. Не правда ли, так поступают все
нормальные люди? Нет, док... Он просто ЗЛО, пришедшее в наш город. И я не знаю, как его
остановить. Может, его теперь и пуля не берет?
- Ему потребовалось человеческое тело, - рассуждал Пинт. - Зачем-то
потребовалось. Посудите сами. Первый раз он пришел не как человек, а как оболочка,
заполненная слизью.
- По самые уши, - подтвердил Шериф. - Я видел. Пинт будто не слышал его.
- Но в первый раз он не смог сделать все, что хотел. Поэтому так легко сдался. А
теперь у него есть тело... Но мы пока не знаем, для чего ему это нужно и полностью ли оно
ему подчиняется. Вот! Возможно, все дело в этом! - сказал торжествующе Пинт.
- В чем?
- Может быть, он не до конца контролирует ситуацию? Поэтому и затаился? Сидит,
выжидает удобного момента?
- Почему это он не контролирует? По-моему, как раз...
- Вспомнил! - воскликнул Пинт. - Я вспомнил. В магазине. Да, в магазине была
разбитая витрина!
- Ну и что?
Пинт приблизился к Шерифу и сказал почти по слогам:
- А то, что это была витрина с игрушками. Вы полагаете, ЕМУ просто захотелось
поиграть? Или - мальчику захотелось? Кому из них?
- Хм... - Шериф поскреб подбородок. - Действительно. В этом что-то есть, док... То
есть я хочу сказать...
Внезапно раздался ружейный выстрел. Потом - еще один. Баженов, не медля ни
секунды, протянул руку к замку зажигания, повернул ключ.
- Док, ты понял, где стреляли? - заорал он.
- По-моему, где-то сзади!
- По-моему, тоже. Думаю, это в больнице. Держись крепче, взлетаем!
Тамбовцев спустился на первый этаж больницы. Он старался держать ружье подальше
от себя, опасался, что эта штуковина вдруг выстрелит. Не зря же говорят, что раз в году и
палка стреляет.
В стволах было два патрона. Открытую коробку он оставил в сейфе. Там оставалось
еще восемь.
Тамбовцев, подслеповато щурясь, посмотрел на капсюли.
Чего я, дурак, на них уставился? Будто что-то в этом понимаю.
Маленькие желтые кружки были целыми. Значит, осечки не будет, решил Тамбовцев.
Интересно, а за какой курок дергать? Хотя - какая разница? Ведь ОБА ствола
заряжены, не так ли?
Он отдышался, набрал полную грудь воздуха и шумно выдохнул, вспоминая различные
охотничьи байки про разорванные стволы и оторванные пальцы.
Фу, мерзость какая в голову лезет! Ладно, успокойся. Ничего страшного не произойдет.
Это ружье стреляло двадцать с лишним лет и без проблем выстрелит еще раз.
Это звучало успокаивающе.
С другой стороны, всегда есть последняя капля, которая должна переполнить чашу.
Может, этот выстрел и будет той самой каплей?
- Да что это со мной? - громко сказал Тамбовцев. - Чего-то ломаюсь, как барышня!
Чего-то боюсь... Мне надо позвать Шерифа, только и всего. Выстрелить один раз. Ну ладно,
- сказал он самому себе. - Если боишься стрелять- иди пешком. Поищи его в ночном
городе, по которому разгуливает всякая нечисть. Как тебе такой вариант?
Тот, второй, опасливый Тамбовцев заткнулся и обиженно замолчал,
- Ну то-то и оно.
Он резким движением потянул стволы на себя. Замки защелкнулись. Тамбовцев
положил пальцы на курки и подошел к двери.
Ему показалось, что за дверью раздался какой-то шорох. Тихий, едва различимый
шорох, будто крупная крыса пробежала по крыльцу, царапая доски острыми коготками, и
скрылась в норе.
Тамбовцев крикнул:
- Эй! Есть там кто живой? У меня ружье! Если что, я буду стрелять.
За дверью было тихо.
Тамбовцев открыл дверной замок, но засов открывать пока не торопился, стоял,
прислушиваясь.
Внезапно он подумал, что бежать на улицу незачем: можно выстрелить из окна
ординаторской. Но раз уж он спустился... Чего теперь носиться по лестнице туда-сюда? Он
ведь уже не молодой.
Тамбовцев взял ружье в правую руку, держа его вертикально, прижался боком к двери и
стал медленно отодвигать засов. Щелк! Длинная металлическая скоба уперлась в
ограничитель. Тамбовцев снова взял ружье обеими руками, отступил на шаг назад и толкнул
дверь ногой.
Дверь распахнулась, ударившись наружной ручкой о стену.
Тамбовцеву показалось, что в темноте промелькнули две черные тени. Потом еще одна.
И еще.
Нет, это мне не кажется. Там действительно кто-то бегает.
Он стал присматриваться. Тени были размером с крупную кошку, но они не прыгали,
как кошки, гибко и упруго, а стелились по земле, двигаясь короткими быстрыми
перебежками. Как крысы!
Только... Он ни разу не видел ТАКИХ больших крыс. Таких ОГРОМНЫХ.
Тамбовцев высунул в дверь ружье и чуть-чуть поднял стволы. Напрасная
предосторожность - вряд ли в кустах мог кто-то прятаться. Кто-то из ЛЮДЕЙ, имел он в
виду. Фасад больницы смотрел на Правую Грудь, поэтому можно было не опасаться, что
заряд, пролетев сотню метров, кого-нибудь заденет. Но все же Тамбовцев чуть-чуть поднял
стволы. Так ему показалось правильно.
Он втянул голову в плечи, ожидая грохота выстрела, и слегка нажал на курок. Слишком
слабо. Выстрела не последовало.
Он встряхнул плечами и попробовал все сначала. Осторожно положил палец на курок и
стал плавно нажимать.
Краем глаза он заметил, как внизу, в левом углу дверного проема, показалась чья-то
черная морда.
Острая усатая морда, заканчивающаяся черным носом размером с крупную горошину.
Круглые ушки, прижатые к голове, и черные глаза, блестящие, как начищенные офицерские
сапоги. Тварь показалась из-за угла, она словно ожидала, пока Тамбовцев откроет дверь.
У нее была черная густая шерсть, стоящая на загривке дыбом. Нос, который постоянно
двигался, отыскивая знакомые запахи. И - что больше всего напугало Тамбовцева- желтые
загнутые резцы, торчащие из пасти, как рыболовные крючки.
Тварь явно подбиралась к его ноге. Из-за притолоки показалось длинное тело. Если бы
она встала на задние лапы, то достала бы Тамбовцеву до колена.
- Какого... хрена... - У Тамбовцева перехватило дыхание. Он инстинктивно дернулся
назад, пальцы судорожно сжались, и в этот момент раздался первый выстрел.
Тамбовцев увидел, как из ствола вырвался оранжевый сноп пламени, маленькая
прихожая наполнилась запахом сгоревшего пороха.
Тварь нисколько не испугалась громкого звука. Она подняла голову, глядя Тамбовцеву
прямо в глаза, и злобно ощерилась.
Он понял, что тварь готовится к атаке. Краем глаза он заметил, что со всех сторон
площадки, из кустов, что росли по ее краям, бросились к двери другие тени. Их было много.
Очень много. С каждой секундой они увеличивались в размерах. Тамбовцев уже слышал
пронзительный писк. Твари словно переговаривались между собой. Они приближались.
Та, которая сидела у его ног, не торопилась нападать. Видимо, она ждала подкрепления.
"Надо закрыть дверь", - промелькнуло в голове у Тамбовцева. Но для этого надо было
выйти на крыльцо. Сделать шаг вперед. Тамбовцев пытался заставить себя выйти... И не мог.
Но и отступать тоже нельзя. Вдруг его словно что-то толкнуло. У тебя же в руках ружье!
Стреляй! Тамбовцев неумело прицелился. Тварь присела на задние лапы и зашипела.
Тамбовцев готов был поклясться, что она бьет хвостом, точно рассерженный тигр в цирке.
Длинный безволосый хвост извивался и противно стучал по доскам крыльца. Внезапно он
вытянулся, как струна, и Тамбовцев понял, что медлить больше нельзя. Он нажал на курок.
Сноп пламени вырвался из второго ствола, запахло паленой шерстью.
У него не было времени рассматривать, убил он тварь или нет, - тени стремительно
приближались. Пронзительный писк сменился громким визгом.
Тамбовцев решительно шагнул вперед и схватился за ручку двери. Он что было сил
потянул ручку на себя и захлопнул дверь перед самым носом подбежавших тварей.
Трясущимися руками запер замок и заложил засов.
С улицы доносилось угрожающее верещание. И громкий хруст.
Тамбовцев отступил назад, в коридор, и почувствовал, как нога его наступила на что-то
мягкое.
Он вскрикнул от ужаса и отвращения. На полу лежала убитая тварь: та самая, первая.
Видимо, я затолкнул ее внутрь ногой. Или дверью.
Теперь у него было время рассмотреть странное животное. Действуя ружьем, как
шваброй, Тамбовцев перетащил тварь в коридор, поближе к свету, и присел.
Она выглядела как обычная крыса, только очень больших размеров. Она еще дышала и
судорожно била задними лапами и хвостом.
Заряд картечи прошел мимо, лишь опалив шкуру, но два или три шарика попали ей в
спину и, пройдя насквозь, разворотили живот. Однако вместо темной крови и розовых
внутренностей оттуда вытекала черная слизь. Желая проверить свою догадку, Тамбовцев
погасил лампы в коридоре.
Так и есть! Слизь едва-едва, но все же светилась зеленоватым светом.
Тамбовцев тихонько прошел в темную комнату регистратуры - ее окно выходило на
фасад первым от двери.
Он прижался лицом к стеклу и скосил глаза, разглядывая, что творится на крыльце. Его
затошнило.
Живой ковер из крупных черных зверьков все время двигался, шевелился. Иногда одна
крыса с пронзительным визгом выпрыгивала вверх и глухо ударялась в дверь, а потом
шмякалась обратно.
"Интересно, - отстраненно подумал Тамбовцев, - надолго ли хватит тонкой
филенчатой двери? Что случится раньше: они ее сломают или прогрызут в ней дыру?"
Надо было что-то делать. Но что?
Он ожидал, что, услышав выстрелы, на помощь приедет Шериф. Но справится ли он с
полчищами огромных крыс? Тени продолжали прибывать. Они уже заполонили всю
площадку перед больницей и стали толпиться под окнами, залезая друг на друга.
Тамбовцев слышал хруст костей тех крыс, которые оказывались в самом низу живых
пирамид, слышал их громкие предсмертные вопли. Внезапно одна крыса, подпрыгнув,
ударилась в стекло рядом с его лицом. Тамбовцев в ужасе отпрянул. Он успел хорошо
рассмотреть острые зубы, торчащие из пасти, и горящие глаза. Крыса перевернулась в
воздухе и упала на копошащийся клубок из черных тел.
Этот удар в стекло послужил ему сигналом. Нельзя было оставаться на месте и ждать,
пока эти твари до него доберутся. Надо было что-то делать.
Тамбовцев подхватил ружье и побежал наверх. В голове его звучали слова Лены: "Вы
впустили ЗЛО".
Микки, сидевший в тени за кустами, услышал, как прогремели выстрелы. После этого
раздался шум ожившего двигателя, он ощутил запах отработанного бензина. Машина
сорвалась с места и уехала. Микки знал, что теперь никто не сможет ему помешать. Надо
только УВИДЕТЬ, где находится ЦЕЛЬ. Уловить на мгновение ее слабый зеленоватый
отблеск. Она где-то рядом, поблизости.
Он закрыл глаза и на внутренней стороне век увидел картину: черная живая река,
надвигающаяся на город с юга. У южной окраины она разделялась на две части, огибала
Горную Долину справа и слева, снова сливалась у самой Головы и брала город в тугое
кольцо. Она пребывала в непрерывном движении, визжала и заполняла собой улицы и
переулки, накатывала черными волнами, пожирая все на своем пути: и разжиревших
городских крыс, и кошек, пытавшихся спастись на деревьях. Нескончаемым потоком она
заливалась в подвалы домов, карабкалась по бревенчатым стенам, грызла провода. Она
торопилась покончить со всем до рассвета. Но в одном месте она останавливалась, будто
натыкалась на невидимую стену: рядом со старым неказистым домишком, стоявшим на
пересечении Молодежной и Третьего. Этот дом черная волна обходила стороной, словно он
стоял на высоком утесе.
Микки усмехнулся. Он знал почему. Потому что там была ЦЕЛЬ, недосягаемая для
черной массы. Только представители низшего разума могли спокойно к ней прикасаться. Это
им ничем не грозило. Возможно, дело было в их примитивном устройстве. А может, еще в
чем-то. Но для мыслящей материи ЦЕЛЬ была недоступна.
Микки отдал мысленный приказ об уничтожении всего живого. Всего. В городе не
должно остаться ни единого живого существа. Никого.
Кузя направлялся к Ивану. Ночная прохлада выветрила из его головы весь хмель,
который успел скопиться за день. Сейчас Кузя чувствовал себя нехорошо. Все тело болело,
внутренности горели, как на медленном огне, во рту с трудом ворочался шершавый язык.
Если бы у него были деньги - нет проблем! Он бы постучался в крайний домик на
краю Московской улицы, и пухлая рука, покрытая густыми черными волосками, протянула
бы ему бутылку самогона. Или браги. Или - мутной жижи, остающейся после перегонки. На
что хватило бы денег - Белка продавала все, что могло хоть как-то ударить по мозгам.
Но денег у Кузи не было. Он не видел денег уже несколько лет и даже забыл, как они
выглядят. Он копал чужие огороды, и с ним расплачивались самогонкой. Он продавал
пойманную в реке рыбу, и ему наливали стакан. Он чистил чужие туалеты, и ему подносили
стопку. Иногда он что-нибудь крал и торопился обменять ворованное на бутылку, чтобы
поскорее выпить. Потом его били - за воровство, - но после бутылки это было не так
страшно. Подумаешь, немного побили. Зато он выпил.
Но наутро наступало похмелье, и синяки болели по всему телу. И тогда Кузя снова
отправлялся на промысел.
Сейчас он шел к Ивану в надежде, что тот нальет ему хоть чуть-чуть, без этого он не
мог уснуть.
Кузя свернул на городское кладбище.
У него случались провалы в памяти, когда он забывал имена своих родственников, но
он прекрасно помнил, кто когда в Горной Долине умер, потому что в эти дни на могилах
появлялись стопочки, аккуратно накрытые ломтями черного хлеба. Это была Кузина добыча.
Но он поступал всегда правильно, по-христиански: брал ломтик хлеба, поднимал стопку,
наскоро читал молитву, глядя на надгробную надпись, и поминал раба божьего. Или рабу. Но
женщинам почему-то наливали меньше. Кузе больше нравились покойники мужского пола.
В ту ночь, по дороге к Ивану, он решил заглянуть на кладбище, потому что в дальнем
углу его ожидала законная стопка на могиле раба божьего Константина, отца Сереги
Бирюкова.
Кузя быстро нашел нужный памятник: обелиск из нержавейки в виде высокой
пирамидки с пятиконечной красной звездой на верхушке. Он взял подмокший хлеб,
разваливающийся в руках, быстро пробормотал: "Господи, упокой душу раба твоего
Константина..." и опрокинул в себя разбавленный дождевой водой самогон.
Постоял, прислушиваясь, будто мог проследить путь огненной воды от глотки до дна
желудка, в котором росла страшная бородавчатая опухоль. Затем неохотно проглотил хлеб,
ставший в его руках сероватой кашицей.
В последнее время он что-то ослаб. Все больше ему хотелось спать, аппетит пропал.
Иногда его без причины тошнило, а если бы продукты его жизнедеятельности увидел
всезнающий доктор Пинт, то обязательно сказал бы: "Мелена". То есть - дегтеобразный
стул с примесью свернувшейся крови. Поздний симптом рака желудка. Простая констатация
факта, потому что на этом этапе лечение уже бессмысленно.
Кузя постоял, тупо глядя в никуда. У него вырвалась громкая отрыжка со зловонным
запахом, но он не обратил на это внимания.
Даже самые пьющие мужики в Горной Долине были едины во мнении, что "Кузя
опустился". А ему было уже наплевать. Как говорил Тамбовцев, у него на мозгах чага от
пьянства выросла. Чага - такой гриб-паразит, растущий на березе. Тамбовцев ошибался
только в одном: чага выросла не только на мозгах, но и в Кузином желудке.
Быстро растущие клетки опухоли, делящиеся стремительно и бесконтрольно, пожирали
остальной организм, как пламя - огарок свечи. Рак - это всегда сбой, безудержный и
неправильный рост. Он высасывал из Кузи последние силы.
Кузя еще раз рыгнул и направился к выходу из липовой рощи. Он шел к Ивану, потому
что одной стопочки было мало. В голове приятно зашумело, но тело по-прежнему болело.
Ломило все суставы и мышцы, и в животе снова появилась тупая изматывающая боль. Ему
требовалось еще.
Кузя вышел на тропинку, ведущую к Ивановой хижине, и чуть не оступился. Какой-то
зверек величиной со здоровую кошку проскользнул у него между ног. Впрочем, Кузя даже не
удивился. Ему уже приходилось бл
...Закладка в соц.сетях
