Жанр: Научная фантастика
Шериф
...темень, увидеть ничего не смогла. Отступление через окно было
бегством в неизвестность, пугающую еще больше, чем нападение гигантских грызунов.
Но... Если патроны кончатся и крысы ворвутся в комнату, другого выхода не будет.
Придется выпрыгнуть в окно и бежать... Бежать куда?
Анастасия не знала. В этот момент с улицы послышался знакомый рев мотора, и за ним
- сильный удар. Судя по треску - удар в ворота.
Ее муж таранил ворота на уазике, пытаясь пробиться домой.
Анастасия поняла, что это означает.
Он не может выйти из машины, потому что вся улица заполнена этими тварями.
Рев то приближался, становясь громче, то затихал на несколько мгновений, сменяясь
глухим урчанием, и потом опять - отчаянный рев мотора, за которым следовал треск
ломающегося дерева. С каждым разом треск становился все громче.
Анастасия с облегчением вздохнула. Она обернулась к Ваське:
- Это отец! Он пробьется, вот увидишь! Все будет хорошо!
Она увидела, как загорелись глаза сына. Затем перевела взгляд на дырку в двери.
Крысы, похоже, сочли тактику Шерифа более действенной, чем их собственная. Теперь
они не пытались втянуть убитую товарку назад, напротив, они проталкивали ее вперед.
Анастасия увидела, что тело твари медленно и неотвратимо движется, как пласт земли
под ножом бульдозера. Она вскинула пистолет и прицелилась.
Бой продолжался.
Шериф дал задний ход, переключил передачу и резко дернул машину с места. Он
старался бить в ворота правой стороной бампера.
Правая фара и так уже была разбита, а левая, похоже, осталась единственным
источником света в Горной Долине.
В свете фары он видел, как под колеса бросаются громадные крысы. Они визжали и
пытались прокусить шины.
"Напрасный труд! - подумал Шериф. - Я и на ободах высажу эти ворота к чертовой
матери!"
Он подумал, что сделал ворота на совесть, если они никак не поддаются. Все в доме
было сделано его руками. Даже печь он сложил сам. Прекрасная получилась печка: не дымит,
тяга отличная, а уж греет просто замечательно- даже в лютые крещенские морозы
температура в доме не опускалась ниже двадцати градусов.
Он вдавил акселератор в пол, и наконец толстый брус, которым были заложены ворота,
треснул и переломился пополам.
Уазик, не ощутив перед собой привычной преграды, ворвался во двор и взлетел на
крыльцо. Мотор хрипло булькнул и заглох.
Шериф протянул руку и взял ружье. Восемь патронов: семь в трубчатом магазине над
стволом, и один - в патроннике. Восемь картечных зарядов.
Правда, для крыс это слишком - даже для таких здоровых. Картечь - это для
крупного зверя.
Баженов заставил себя замереть на месте. Он должен был правильно оценить
обстановку.
Он посмотрел сквозь левое боковое стекло, но не уловил ни малейшего шевеления, не
увидел красных горящих глаз. Казалось, все было тихо. И только из дома, откуда-то издалека,
через сени и большую комнату, доносилось попискивание. И - выстрелы. Спокойные,
уверенные, ровные, как на стрельбище.
"Анастасия бьет. - Шериф не смог сдержать довольной улыбки. - Все-таки именно мне
досталась самая лучшая женщина в Горной Долине. Вместо того чтобы визжать и распускать
сопли, она достала мой табельный ПМ и отстреливается от тварей. А ведь в школе ее звали не
иначе как "толстозадой" за полные бедра. Девчонки смотрели на нее свысока, а парни и
вовсе не смотрели. Ну и где они теперь, эти "тростиночки"? Одну я видел - с дырой в
животе, из которого вылез полночный демон. Настенька..." - прошептал он тихо, словно
пугаясь собственной нежности.
Он вдруг подумал, что слишком мало говорил ей нежных слов. СЛИШКОМ мало.
Гораздо меньше, чем она того заслуживала. Почему он сдерживался? Считал это слабостью,
непозволительной для мужчины, и не хотел ее показывать?
"Глупый, какой же я глупый! Надо было расцеловать ее всю: с ног до головы и до
рассвета шептать на ушко, как я ее люблю. Ведь Настя - это все, что у меня есть. Это -
МОЕ. Она и Васька. И как она меня терпела столько лет? Значит, любит? Конечно, любит. И
я - ее. Очень. Вот в чем штука - я ее очень люблю. И разве что-нибудь еще имеет
значение?"
Ответ сам возник у него в голове: "Нет, все остальное - просто видимость. Звонкая
пустота". Шериф испытал острое щемящее чувство оттого, что понял это так поздно.
Он дал себе зарок все исправить. Все исправить. Если...
Если еще будет такая возможность.
Черт возьми, если бы у него было время, он бы написал ей записку - коротенькую, из
одного лишь слова: "люблю". Мужчинам почему-то легче писать об этом, чем говорить. Он
знал, что Анастасия хранила бы ее - всю жизнь.
Но под рукой не было ни бумаги, ни карандаша. И главное - не было времени.
Шериф открыл дверь и выпрыгнул из машины. Он моментально пригнулся и очертил
стволом вокруг себя круг. Он выстрелил бы на любой шорох, писк или движение. Но во
дворе было тихо.
Он пошел к двери, ступая по квадратным плитам, которыми были выложены все
дорожки на участке. Он ступал, нащупывая ногами бетонную твердь, и уверенно продвигался
к дому.
Он не заметил, как сквозь разбитые ворота проскользнула неслышная тень. Черная,
зловещая тень.
Шериф ворвался в сени. В дальнем углу, в ящике посудного шкафчика, лежал мощный
фонарь с галогеновой лампой. Сначала ему надо добраться до фонаря, а потом - войти в
большую комнату или, как они ее называли, залу.
Он ворвался в сени и с порога прыгнул на стол, где они летом обычно обедали всем
семейством. В сенях бегала крыса. Шериф не видел ее, но слышал приглушенный визг и
тихий стук когтей по полу. Он подумал, что крыса здесь всего одна, словно...
"Словно она стоит на шухере. - Баженов улыбнулся. - Сейчас. Я доберусь до тебя и
твоих товарок".
Он встал на корточки и прошел по столу. До посудного шкафа оставалась пара метров.
Но как до него дотянуться?
Снизу раздалось злобное шипение. Затем глухой стук - крыса попыталась в прыжке
достать человека, но не смогла и шлепнулась на пол.
- А, сука! - зашипел на нее Шериф, свесившись со стола. Он совершенно не боялся
крысы. Просто опасался: ведь крысы могут переносить чуму или еще черт знает какую хрень,
если верить Тамбовцеву. А что могут переносить ТАКИЕ крысы? Страшно даже подумать.
Баженов перевернулся на спину, крепко ухватился за столешницу и обеими ногами
оттолкнулся от стены. Стол заскользил по гладкому полу. Зря он, что ли, по вечерам, после
работы стругал половые доски, а потом полировал мелкой шкуркой, доводя до зеркального
блеска. Все это он делал для того, чтобы летом, в жару, можно было разгуливать по всему
дому босиком, не боясь посадить занозу. Выходит, его работа не пропала даром.
Шериф быстро лег на живот и протянул руку к посудному шкафчику. Крыса словно
почувствовала, что человек побеждает. Она еще раз отчаянно подпрыгнула, лязгнув острыми
зубами. Нежной кожей на тыльной стороне запястья Баженов ощутил горячее дыхание зверя.
Но он и сам был зверем, когда это требовалось. Самым страшным зверем в Горной Долине и
окрестных лесах, если вы понимаете, о чем я толкую.
Он выдвинул посудный ящик и сжал обрезиненную рукоять фонаря. Из груди вырвался
торжествующий крик. Он должен был поддержать Анастасию и сына. Я уже здесь! Я иду на
помощь, черт меня подери!
Он нажал кнопку. Мощный конус света заметался по сеням вслед за крысой. Он
оказался прав. Крыса была одна. Теперь она кричала, подавая сигнал сородичам, что им
угрожает опасность, надвигающаяся с тыла.
Шериф словно подталкивал ее светом. Наконец он загнал ее в угол, и крыса в отчаянии
поднялась на задние лапы и ощерила усатую пасть. Он выстрелил, почти не целясь. Заряд
картечи разметал ошметки плоти по сеням.
Шериф спрыгнул со стола и упругим шагом подошел к двери. Секунды летели, острыми
краями откусывая ткань Времени. Но Шериф опережал время. Он не суетился, все делал
четко и быстро.
"Рысь" - помповое ружье. Ему придется шесть раз передернуть цевье, чтобы сделать
семь выстрелов. Если крыс больше семи, то он отмахнется от них ружьем, как дубиной,
отступит назад, в сени, и на спасительной высоте стола начинит магазин еще семью
патронами. Отправит один в патронник и снова добавит в магазин. Итого - восемь.
Он осветил сени. Над головой была натянута бельевая веревка. Шериф выбрал слабину,
связал петельку и повесил на нее фонарь. Теперь предполагаемое поле битвы было видно, как
на ладони. Как арену в цирке.
В двери, ведущей в залу, была прогрызена здоровенная дыра, но крысы почему-то не
торопились выбегать ему навстречу.
Шериф подошел к двери и распахнул ее. Затем он слегка присел, пружиня в коленях,
чтобы в случае чего не затягивать с прыжком на стол.
Из темноты показались красные огоньки диких глаз. Шериф выстрелил и быстро дернул
цевьем. Дымящаяся гильза со стуком упала на пол, а на него уже набегали еще две пары
горящих глаз. Баженов снова нажал на курок. И снова передернул цевье.
Дом наполнился грохотом и пороховым дымом. Он орал Настасье, чтобы отошла от
двери и легла на пол. И - стрелял, стрелял, множа дыры в полу.
Заряд картечи разрывал крысу на мелкие куски и проносил их сквозь пол, в землю.
Он выстрелил пять раз. Один патрон лежал в патроннике, еще один - в магазине.
Больше красных глаз не было.
По-прежнему держа ружье наготове, Шериф осторожно снял фонарь с веревки и вошел
в залу. Он обыскал все уголки и закоулки, но противных тварей нигде не было.
В ушах звенело от выстрелов. Казалось, весь дом звенел.
- Настя! - заорал он. - Вы живы?
- Да! - раздалось из-за двери. Голос. Ее голос. Шериф, помимо воли, всхлипнул. Он
быстро проглотил комок, подступивший к горлу, и вытер глаза рукавом. Хорошо, что сын не
видит. И ей тоже смотреть незачем. Он снова закричал - преувеличенно бодрым голосом:
- Я же говорил: "Справлюсь!" Нас не взять!
- Молодец! - послышалось в ответ. - Я знала!
- Настенька... - Он запнулся, словно по ошибке назвал имя любовницы. У Шерифа
никогда не было любовницы, но он знал из анекдотов и фильмов по телевизору, что так
иногда бывает: неверные мужья прокалываются на том, что по ошибке называют жену чужим
именем. - Анастасия! - сказал он уже строже. - Открывай!
- Мы не можем! - Голос ее был совсем близко - она приложила губы к косяку. Он
уловил в ее голосе дрожь. Или ему просто показалось? - Мы подперли дверь шкафом! У нас
не хватает сил его отодвинуть!
- Черт! - Шериф выругался, но рот его растянулся до ушей. Он был рад. Он был
счастлив. Почему? Сам не знал. Наверное, потому что он ее любил. Только и всего. Разве для
счастья нужны другие причины? - Я сейчас обойду дом и залезу в окно. Откройте рамы и не
пугайтесь: это я возвращаюсь домой.
- Хорошо! - прокричала Анастасия. - Ждем!
Шериф пересек залу, вышел в сени, одним прыжком пролетел над тремя ступеньками
крыльца и стал обходить дом слева, светя себе фонариком под ноги.
Может, свет единственной фары уазика слепил Баженова, может, он чересчур
торопился, но он не заметил тень, притаившуюся за машиной.
То ли грохот выстрелов еще отдавался звоном в ушах, то ли сердце его слишком громко
стучало от радости, но он не услышал тихие шаги, крадущиеся за ним по пятам.
Левенталь больше не мог противиться тихому голосу, звучавшему у него в голове:
"Беги! Спасай! Нельзя отдавать!" Этот голос не был угрожающим - скорее умоляющим, но
Левенталь все равно боялся.
За свою жизнь он привык бояться всего и.всех. Он ни разу в детстве не подрался, ни
разу не украл из булочной ни одной слойки или ватрушки, ни разу не осмелился крепко
прижать к себе девушку, даже если ее глаза призывали не верить словам, срывающимся с ее
губ, он ни разу ни с кем не поспорил и ни на кого не накричал. Никого не обидел, но и ни за
кого не вступился.
Он жил тихо, как рак-отшельник, всю жизнь таскающий свой домик на себе.
И сейчас тихий голос пугал его, потому что заставлял... Нет, просил, но как настойчиво!
Просил унести тетрадь, убежать, скрыться с ней.
Он чувствовал, что вокруг тетради сгущается злая атмосфера, она становилась все более
и более плотной, почти осязаемой, но ведь это не означало, что ЗЛО исходило от самой
тетради?
Он понял, что в самой тетради зла нет. Он понял это сразу, как только безвольные руки
схватили сверток и прижали его к груди. Тогда он ощутил тепло и легкость. Казалось,
нежные ласковые волны проникли в грудь и успокоили испуганное сердце.
Теперь он ощущал не просто радость от обладания ТАЙНОЙ, но и ответственность за
нее, а это придавало сил, которых ему так не хватало всю жизнь. И особенно - сейчас.
Левенталь не понимал, почему надо спрятать тетрадь. От кого? Зачем? Но теперь он
безоговорочно доверял тихому голосу в своем сердце.
Голос подсказал ему, чтобы он не подходил к двери. Нужно было вылезать через окно.
Левенталю никогда не приходилось прыгать через окно. Технология этого процесса
всегда оставалась для него загадкой.
Левой рукой Левенталь по-прежнему прижимал тетрадь к груди, а правой стал
торопливо раздвигать занавески, сбрасывать всякий хлам, лежавший на подоконнике,
наконец остался только горшок с алоэ - единственным растением, способным выжить в
суровой холостяцкой обстановке. Левенталь огляделся, ища место, куда бы его пристроить.
Поставил на стол, машинально отметив про себя, что цветок давно пора полить.
Затем он снова метнулся к окну. Дрожащие пальцы рвали шпингалет, но засохшая
краска (он красил внутреннюю сторону окон в прошлом году и конечно же не заботился о
шпингалетах) прочно держала его.
Левенталь услышал шаги на крыльце. Уверенные, тяжелые шаги захватчика. Он понял,
что эти шаги - недобрые. Так же и дон Гуан, сорвав поцелуй с губ донны Анны, не
сомневался, что за дверью стоит Командор в каменном обличье. "Есть лишний билетик в ад,
стоит недорого - "один лишь поцелуй: холодный, мирный", вытребованный у безутешной
вдовушки".
Ад! По ступенькам крыльца поднимался его посланец. Левенталь похолодел. Он
прижал тетрадь обеими руками к груди, отступил от окна и, решившись, ринулся прямо на
раму.
Стекло разлетелось с нежным звоном. Осколки порезали ему правую щеку и запутались
в волосах, рама треснула, но не подалась. Левенталь отступил подальше. Он уже слышал
треск ломаемой двери. И тогда он с криком снова бросился на раму. На этот раз ему удалось
выбить раму своим телом, он перекувырнулся в воздухе и приземлился в заросли сорняков,
буйно разросшихся вокруг его дома, как тропические джунгли.
Левенталь неуклюже поднялся на ноги и, прихрамывая (подвернул ногу при падении),
побежал к забору, выходившему прямо на Левую Грудь.
По щеке стекали струйки крови: Левенталь чувствовал, как она холодит лицо, но даже
подумать не мог, чтобы ее вытереть - боялся, что потеряет сознание от одного ее вида.
Он навалился животом на забор, заостренный у верхушек штакетник больно впился в
тело. Левенталь что было сил оттолкнулся обеими ногами и перевалился через забор.
Он снова оказался на земле, но на этот раз упал удачнее: ничего не вывихнул, не сломал
и почти не ударился. Левенталь вскочил и бросился в густые заросли высокого кустарника,
росшего вдоль края Груди.
Микки взломал дверь дома Левенталя. Это стоило ему еще двух пальцев на руке и
треснувшего запястья.
Он стремительно терял силы. Он чувствовал, что его сила уходит, как небесное
электричество в землю. Но где этот чертов громоотвод? Он не мог найти.
ЦЕЛЬ уже скрылась от него. Сколько он ни пытался нащупать ее, увидеть на
внутренней стороне век, все было напрасно.
Он ворвался в дом Левенталя и увидел только развевающиеся занавески над разбитым
окном.
Микки зарычал от ярости.
Он не справлялся с ЗАДАЧЕЙ. Значит, он не мог выполнить своего предназначения.
Значит... Нет, он даже думать не хотел о том, что будет, если он не выполнит свое
предназначение.
Невероятным усилием Микки заставил себя успокоиться. Для этого ему потребовалось
разнести в щепки стол, и тогда запястье громко хрустнуло и окончательно сломалось. Теперь
кисть руки торчала под странным углом к предплечью, словно он побывал в лапах
инквизиции и чудом остался жив.
Он по крупице собрал все силы из слабеющего тела и заставил работать мозг -
матрицу примитивного разума.
Перед закрытыми глазами возникло что-то вроде свечения, но уже не такого яркого:
силуэты дрожали и расплывались, порой пропадая совсем.
Он почувствовал, как ноги у него подкосились, и Микки упал на пол. Силы уходили -
с каждой секундой. И все это сопровождалось противным звуком. Детским смехом. Прежний
хозяин тела все еще был здесь.
Микки постарался отвлечься от этой мысли и снова направил остатки энергии на
внутреннее зрение. Он увидел черный силуэт: существо, бывшее когда-то Иваном, двигалось
по Центральной улице Горной Долины, круша все на своем пути. Оно не таилось и не
пряталось - уверенно шагало вперед и упивалось своей силой.
Но Микки знал, что это ненадолго: в плоти созданного мыслящей материей существа
уже произошли необратимые изменения, белковые связи нарушились, как это бывает с
яйцами, попадающими на горячую сковородку. "А из яичницы цыплят не выведешь", -
ехидно подсказал детский голос.
"Не выведешь", - мрачно подтвердил Микки.
Он должен был увидеть ЦЕЛЬ. Обнаружить ее и уничтожить.
Вряд ли Иван мог быть хорошим помощником в этом деле. Иван - да и любое
СУЩЕСТВО, созданное мыслящей материей, - не мог приблизиться к ЦЕЛИ. Она разрушит
его в мгновение ока. Но кто?
Он увидел рычащего черного пса, собиравшегося полакомиться ногой, торчащей из
двери дома на Молодежной. Нога принадлежала Сереге Бирюкову, пытавшемуся спастись от
крыс, но не успевшему вовремя захлопнуть дверь.
"Назад!" - послал мысленный сигнал Микки. Этого нельзя было делать ни при каких
обстоятельствах. Чужеродный белок нес с собой чужеродную информацию, он действовал на
плоть существа разрушительно. Если пес успеет отхватить хоть кусочек, то минут через пять
он начнет разваливаться прямо на глазах, пока не превратится в обычную грязь, лишенную
животворящего ПОРЯДКА.
"Назад!" - осадил пса Микки. Пес оскалил клыки и зарычал, но подчинился. Значит,
он еще чувствовал силу - точнее, ее остатки - в демоне.
Микки перевернулся на спину и приказал псу искать человека в зарослях орешника
вдоль Левой Груди. Живого человека.
Пес громко завыл и бросился в кусты.
Микки знал, что он найдет. Но он также знал, что пес ничего не сможет сделать сам: он
ведь - тоже СУЩЕСТВО, значит, ЦЕЛЬ для него недоступна.
Но это не страшно - лишь бы нашел. Сейчас Микки полежит, отдохнет, соберется с
силами и потом поковыляет на вой. В конце концов, ему осталось не так уж много: просто
уничтожить ЦЕЛЬ. И все. На этом его задача будет считаться выполненной. О счастливом
возвращении речи не было. Такой программы в него не закладывали.
Он выпустил из поля зрения Ивана, предоставив тому действовать как
заблагорассудится. Он видел контуры каких-то людей, пробирающихся по Первому
переулку. Но их очертания были настолько нечетки, что Микки даже не смог понять, сколько
их. Двое? Трое? Он знал только, что не один.
На последнюю картину ему не хватило сил. Со стороны "дальнего" леса надвигалось
новое существо, слепленное из Кузи. И программа этого существа содержала ошибку.
Большую и непоправимую ошибку. Мыслящая материя повторила ее, не удосужившись
исправить. И это многое меняло.
Рассвет приближался.
Ружецкий шел последним в маленьком отряде. Он шел, не глядя по сторонам. В голове
его звучал голос сына: "Папа! Папа! Помоги мне!"
Он услышал этот голос, когда спал. Голова разрывалась от детского крика. Ружецкий
пробовал закрыть уши руками, но это не помогло. Голос звучал внутри него: просил,
требовал, умолял помочь.
Ему нужна моя помощь! Пете нужна помощь!
Он проснулся в больнице и сначала не понял, где он находится. Память услужливо
стирала все происшествия дня, а спирт и какие-то таблетки, которые сунул ему Тамбовцев,
помогали ей избавиться от воспоминаний-
Но голос, настойчиво звучавший в голове, был реален. И он говорил Ружецкому, что
надо делать.
"Нет! - Ружецкий замотал головой. - Только не это!"
Но голос был упрям. Это был голос его сына. Петя не просто просил его помочь, он
объяснял, как это сделать. Но Ружецкий так и не смог решиться.
Сначала он поверил. И даже потребовал у Пинта отдать ружье. Но все равно он
чувствовал, что не готов. Что это выше его сил. Поэтому, когда Пинт отказался, Ружецкий
даже обрадовался. Казалось, проблема решилась сама собой. Но голос продолжал
уговаривать его. Теперь он звучал укоризненно. И снова просил, умолял, требовал.
В какой-то момент Ружецкий засомневался, что это - его сын. Может, это просто
наваждение, морок, кошмар?
Так бывает, когда звонишь по междугороднему телефону: голос настолько искажен,
расстоянием, что можешь беседовать хоть полчаса и только потом понимаешь, что попал не
туда и говорил с посторонним человеком. И вроде бы он давал осмысленные ответы на твои
вопросы, сам спрашивал о чем-то, но все это время тебя не покидало странное чувство, что
что-то не так.
"Что-то не так, - подумал Ружецкий. - Что-то здесь не так".
И он наконец понял, что здесь не так. Сын никогда не будет просить его о том, о чем
просит этот навязчивый голос.
Десятилетний ребенок просто не может просить об ЭТОМ.
Правда, он раньше никогда не думал, что сможет убить свою жену - даже случайно.
Но ведь это произошло.
Ружецкий запнулся и чуть не упад, потому что в голове отчетливо прозвучало: "Папа, я
хочу, чтобы ты это сделал. Для меня. Как мою первую рогатку, помнишь?"
Да, он это помнил. Он очень хорошо это помнил. Казалось бы, невелика премудрость -
сделать рогатку. Подумаешь, пустяк! Он сам в детстве наделал их не меньше трех десятков.
Но первую... Первую он сам сделать не мог. Просто не знал, как это делается.
И тогда он спросил у своего отца, Семена Палыча: "Папа, как сделать рогатку?" Он мог
бы спросить и у пацанов с улицы, и они бы показали и даже помогли. Но он спросил у отца.
Семен Палыч оглянулся и прижал палец к губам:
- Тсс! Говори тише, сынок! Не дай бог, мать услышит, тогда мне попадет еще больше,
чем тебе. Понимаешь?
Нет, он тогда не понимал, как отцу может попасть. Вообще от кого-то, пусть даже и от
матери. Он это понял значительно позже, когда сам стал отцом.
Но... У отца было знание. Запретное знание, такое желанное для мальчишки. Отец не
стал его ругать. Он сказал:
- Рано или поздно ты все равно узнаешь. Но будет лучше, если я сам расскажу тебе об
этом.
Отец повел его в сарай, достал из кармана складной нож и вырезал из голенища старого
сапога небольшой кусочек кожи. "Он нам еще пригодится", - сказал отец и подмигнул.
"Если хочешь сделать какую-то работу... Если хочешь сделать ее хорошо - то сначала
подумай, что тебе для этого потребуется. Нам нужен нож, жгут, кусок кожи и толстая
шелковая нитка. Нитку можно заменить тонкой медной проволокой, размотав катушку
трансформатора. Как видишь, это не так много, но без этого рогатки не будет".
Жгут они купили в больничной аптеке, и Ружецкому показалось, что Тамбовцев как-то
странно посмотрел: сначала на него, а потом на отца. "Только поосторожней с глазами, -
сказал Тамбовцев. - Их всего два. Стеклянные-то, может, и красивые, но у них есть один
большой недостаток: они ни хрена не видят". "Учтем", - с улыбкой ответил отец.
И Ружецкий почувствовал себя маленьким разведчиком, узнавшим о заговоре взрослых.
О заговоре отцов.
Этот заговор был безобидным, он ничем не грозил тому миру, где живут ковбои и
индейцы, где можно фехтовать сухим прутом, воображая себя д'Артаньяном, где прекрасные
принцессы из соседнего двора спят, ожидая своих принцев, а принцы скачут к ним на
поваленных стволах старых деревьев, где пираты прячут свои сокровища на городской
свалке, а жирные утки порхают по веткам, поджидая метких стрел Робин Гуда и его друзей.
Позже он понял, что это вовсе не заговор. Отцы - часовые, охраняющие мир, который
называется детством. Они еще помнят этот мир и могут видеть его, и только попасть в него
уже не могут. Но карта этого мира изучена ими вдоль и поперек, и в случае чего они покажут
правильную дорогу.
Отец повел его тогда в заросли орешника, растущего у Левой Груди.
- Выбирай сухой куст, - наставительно сказал он. - Для рогатки годится только
сухое дерево.
Потом, конечно, Ружецкий понял, что это не так. Но, оглядываясь назад, он понимал
также и то, что запрет не портить живые деревья на него не подействовал бы. А совет он
принял с благодарностью и с тех пор всегда выбирал засохший куст.
Отец нашел орешину, раздваивающуюся наподобие буквы "У".
- Это будет ручка, - объявил он.
Он сломал куст, а потом ловко обстругал его ножом. Ружецкий оглянуться не успел, как
главная часть будущей рогатки была готова. Затем отец разрезал полоску жгута вдоль на две
ровные полоски. Проделал в куске кожи дырочки по краям и пропустил в них жгут.
- Теперь надо хорошенько завязать. Тут без помощника не обойтись.
Пальцами он крепко сжал жгут и натянул.
- А вот теперь завязывай. Завязывать нужно только натянутый жгут, чтобы узел
плотно прилегал к кожанке.
Ружецкий промаялся долго, но отец все это время держал жгут натянутым. Он видел,
как пальцы под ногтями побелели от усилия, но отец не сказал ни слова и ни разу его не
поторопил.
Валерий справился с одним узлом, потом со вторым.
- Концы могут получиться неодинаковыми, а это - плохо. Тогда рогатка будет бить
мимо. Чтобы этого не случилось, кожанку всегда привязывают в первую очередь, а потом
уже и деревяшку.
Отец выровнял концы и снова натянул жгут.
- Давай!
Теперь Ружецкий справился быстрее.
- Молодец! - похвалил отец.
Рогатка была готова. Отец присел на корточки и взял его за плечи.
- Обещай мне, что никогда не будешь стрелять и даже целиться в человека.
Обещаешь?
Ружецкий кивнул.
Он сдержал свое обещание. С Кириллом Баженовым они стреляли по пустым бутылкам,
по мишеням, вырезанным из старых газет, по воронам и воробьям, но он никогда не стрелял в
человека. И даже не целился.
Потому что честность - это основной закон того мира, где живут д
...Закладка в соц.сетях
