Жанр: Научная фантастика
Река Хронос 3. Возвращение из трапезунда
...ала не пускали, а потом, узнав в лицо, расступались.
Внутри башни стоял комендант и несколько офицеров - внизу, в яме - грекиземлекопы,
так и не раздевшиеся для работы и не разобравшие инструменты.
Причина заминки стала понятна Андрею с первого взгляда.
Ночью кто-то вскрыл гробницу, сдвинул ее мраморную крышку, которая валялась
рядом, треснув пополам, точно как во сне Андрея. Внутри узкого мраморного гроба
лежал полуразвалившийся костяк мужчины в разорванной, полуистлевшей черной
ткани.
Ночью кто-то ограбил гробницу первого императора Трапезунда.
Грабителям помог ливень. Когда солдатам, охранявшим раскоп, стало невмочь стоять
под ливнем в башне, у которой не было крыши, они перебежали в дежурное помещение
- шагах в ста от башни. Они были глубоко убеждены, что ни одна живая душа не
сможет в такой ливень выбраться из дома.
Следы ограбления были обнаружены лишь при смене караула, час назад. Никто не
захотел брать на себя ответственность и вызывать профессора, военные
ограничились тем, что глазели на учиненный разгром и рассуждали, что могло быть
в саркофаге.
Появление Андрея внесло определенное облегчение. Это был выход из положения,
который пришел сам по себе.
Андрей смотрел на разоренную гробницу и проклинал себя за то, что не послушался
вещего сна - не пошел ночью защитить гробницу - именно он, Андрей, виноват во
всем...
Он спрыгнул вниз. Сверху на него глядели офицеры.
Еще вечером было не поздно - надо же было понимать, что кто-нибудь обязательно
попытается открыть саркофаг в поисках сокровищ. Надо было самому остаться там -
всего одна ночь! Больше ему никогда в жизни не отыскать подобной гробницы... Вот
так гибнет дело жизни из-за минуты лени или небрежения!
Преступником мог быть любой - понимал Андрей. И греки-землекопы, и сами солдаты,
соблазнившиеся рассказом о богатствах царской могилы, и люди Аспасии - а почему
бы и нет? Это могли быть турки из банды Гюндюза - каждый считал себя достойным
клада.
Андрей присел перед разворошенной гробницей. Он старался понять, что здесь могло
быть вчера. Андрей увидел, что кости правой руки разбросаны, рассыпаны, тогда
как кисть левой руки лежит неповрежденной. Значит, и в этом сон был вещим... Но
зачем отламывать пальцы? Конечно же - на пальцах правой руки были перстни - и
вместо того чтобы аккуратно поднять их, ночной грабитель в темноте, под дождем,
помогая себе фонариком, тащил то, что блестело, отбрасывая ненужное - даже если
это были останки императора.
Череп лежит на боку, в одном месте он проломлен - на черепе должна была быть
диадема - царский венец, который так мечтал увидеть профессор Успенский.
В яму спрыгнул Иван Иванович.
- Я чувствую себя полным идиотом, - сказал он. - Даже ребенок бы догадался, что
ночью кто-нибудь шустрый обязательно полезет в гроб за сокровищами. Жалко... очень
жалко.
Иван Иванович присмотрелся к разгрому, присвистнул.
- Мы упустили великий шанс, коллега, - сказал он.
- Знаю, - согласился Андрей.
- Всегда дослушивай, что говорят старшие, - сказал крестьянский сын, - мы
упустили с тобой шанс прославить на весь мир профессора Авдеева. Вскоре нам
предстоит стать зрителями сцены под названием "Крушение великой мечты".
- Ты циник, Иван.
- Жизнь приучила. Но в этом есть справедливость. Гробницу должен был открыть мой
Успенский. А теперь - никто.
- Здесь был венец и перстни, - сказал Андрей.
- Кольчуга почти вся сгнила, - сказал Иван, - а это, видишь, остатки деревянных
ножен - у него был меч. Меч тоже исчез.
- Кто это мог сделать? - спросил Андрей.
- Кто это мог сделать? - подхватил как эхо господин комендант.
- Любой, - сказал Иван Иванович, - любой из жителей этого города и боец
российской армии. Кроме того, немецкая, а также французская и английская
разведка, не говоря уж о младотурках.
Профессор Авдеев приехал на машине часа через полтора, он дожидался, пока Карась
наладит аппаратуру для торжественных снимков. По дороге они заезжали за
Успенским, но тот сказался больным.
Госпожа профессорша облачилась в белое платье с пуфами - она надеялась, как
Елена Шлиман, сняться в диадеме.
... С профессором случился сердечный приступ. Его отнесли в кабинет к коменданту
города, и Метелкин привез главного врача военного госпиталя - тот был зол, его
оторвали от работы: с передовых непрерывно поступали раненые.
Андрей с Иваном Ивановичем тщательно просеяли содержимое гробницы - им удалось
отыскать не найденный грабителем золотой перстень.
В гробу нашлось немало мелочей, представлявших археологический интерес, -
бляшки, которыми были украшены ножны меча, остатки наборного пояса, нательный
крестик из аметиста...
А тем временем город полнился слухами о богатствах, которые якобы таились в
саркофаге. Версий существовало столько же, сколько рассказчиков. Правда, первыми
среди грабителей называли именно русских, которые провели честных греков.
Подчистки в башне заняли три дня. В последний день Андрей работал один - Иван
сбежал собирать долги со своих собратьев по темной профессии. Успенский отпустил
его уехать с экспедицией Авдеева, потому что крестьянский сын сообщил, что его
отец при смерти. Успенский отдал Ивану причитающееся ему до осени жалованье.
Профессор Авдеев провел в госпитале три дня. Так что Метелкину и княгине Ольге,
неуклонно предававшимся любви, ключ Берестова не понадобился. Несмотря на
вернувшийся зной, они не покидали кровать под балдахином, и по ночам Ольга
стонала так, что слышно было Андрею этажом выше. Ольга похудела, помолодела и
являла собой вид драной кошки с темными кругами вокруг глаз.
- Я плохо выгляжу, - говорила она Андрею и, видно, всем, кто готов был ее
слушать, - я так переживаю за супруга. Произошло крушение его жизненной мечты.
В промежутках между страстными лобзаниями Метелкин с профессоршей занимались
делами сомнительного свойства, о чем Андрей бы и не догадался, если бы не острый
взгляд Ивана Ивановича.
- Я голову даю на отсечение, - сказал он Андрею, - что под видом вашего
экспедиционного барахла в Россию уйдет большая партия груза. Так что вернее
всего в Севастополе вас будет встречать сам полковник Баренц.
- Зачем везти с нами, когда можно просто погрузить на "Измаил".
- Даже в совершенно разваливающемся государстве, - наставительно сказал Иван, -
продолжают существовать таможня, пограничники, комендатура и законы военного
времени. Конечно, всех можно купить, но в наши времена это слишком дорого стоит,
а то они возьмут деньги и тут же сожрут тебя с потрохами. С русскими людьми, а
особенно русскими чиновниками, нельзя заключать честных сделок - они сразу же
начинают искать, - кому бы тебя перепродать. А что может быть лучше и
благороднее, чем груз научной археологической экспедиции - добытые в трудах и
раскопках черепки и железки.
- Но Авдеев! - сопротивлялся Андрей. - Он же обязательно догадается!
- Во-первых, груз будет не столь уж велик - особенно, если это опиум, во-вторых,
где гарантии, что жена не взяла в долю господина Авдеева?
- Ты что! Он же профессор университета.
- Браво, Берестов! Но ты забыл, что профессора тоже любят деньги. А раз у
Авдеева не вышло со славой, он может легче согласиться на денежную компенсацию.
Андрею не хотелось верить, но на стороне Ивана была логика и спокойный
неотразимый цинизм.
За день до отъезда Метелкин устроил проводы экспедиции и примирение с
профессором Авдеевым. Пришли все археологи и Иван Иванович, который в последнее
время сблизился с Авдеевым и стал его верным помощником. Андрею надоело
подшучивать над Иваном - да и не до него было в последние дни - Андрей целыми
днями работал в башне, рисуя планы различных культурных слоев в ней, копируя
фрески и делая протирки надписей. За последние двадцать рублей он даже уговорил
Тему Карася сделать снимки раскопок.
Россинский спросил его:
- Вы из упрямства копаетесь в башне?
- Не только, - сказал Андрей. - Я хочу написать о ней статью, в которой
объединилась бы ранняя история Трапезунда и жизнь императоров вместе с
находками, сделанными там.
- Археология не терпит новшеств, - возразил Мстислав Аполлинарьевич. - Даже
через пятьдесят лет археологические статьи будут такими же неудобочитаемыми.
- Нет, - сказал Андрей, - археология родит поэтов!
На проводы Андрею идти не хотелось, и он вышел на улицу. Ветер дул с моря, по
закатному небу плыли разноцветные облака - зеленые, розовые и сиреневые. Аспасия
ехала в небольшой крытой карете, которые еще порой встречались в Трапезунде и
умиляли Андрея своей патриархальностью.
Андрей узнал Аспасию по движению руки, показавшейся в приоткрывшейся дверце,
когда карета остановилась, чуть не доезжая до "Галаты". Как бы ожидавшая этого
сигнала одна из девиц из заведения Аспасии быстро вышла из гостиницы и передала
в карету небольшой сверток. Андрей сразу отвернулся, чтобы не показывать своего
любопытства, но Аспасия заметила его и окликнула.
Андрей подошел к карете. На козлах сидел одноногий инвалид. Аспасия была в
черной шляпке с вуалью, но теперь Андрей уже мог угадать ее по движению руки, по
повороту головы, линии шеи - он с закрытыми глазами мог угадать ее приближение.
- Залезай внутрь, - сказала Аспасия.
- Сюда?
- Не бойся, блох здесь нету. Мы прокатимся немного, поговорим - пять минут, не
бойся, твои даже не успеют заметить.
Андрей взобрался в карету.
Аспасия велела инвалиду ехать и тут же, перегнувшись через Андрея, захлопнула
дверцу кареты, окошки в которой были забраны тонкими решетками - угадать, кто
сидит внутри, было невозможно.
Закрывая дверь, Аспасия прижалась грудью к локтю Андрея, он непроизвольно
сжался, Аспасия засмеялась воркующе.
- Сейчас бы тебя соблазнить, - сообщила она, обернув лицо к Андрею - тот закрыл
глаза и лишь вдыхал - нет, не запах ее, а само присутствие.
- Аспасия... - начал Андрей хрипло.
- А вот этого не надо, - сказала Аспасия. - Ты мне спас жизнь, и потому я не
могу быть с тобой, как с другими мужчинами. Я тебе как-нибудь потом все
расскажу. Хорошо?
Рука Андрея дотронулась до ее плеча, и пальцы сами вцепились в его совершенную
округлость.
- Андрюша, - сказала Аспасия, - меня просили тебе передать - человек, которого
ты ждешь, уже приплыл.
- Кто приплыл? - Андрей не мог понять гречанку.
- Тот человек, та девушка, она уже приплыла в Ялту. Мне сказали, что ты все
поймешь.
- Да, - сказал Андрей, стараясь отодвинуться от Аспасии еще больше и ощущая ее
слова как издевку - хотя, конечно, в них никакой издевки и не было - он опять
был мальчиком на пиру взрослых, и ему опять положено было сказать взрослым
"спокойной ночи" и идти в детскую. "Твой любимый мишка ждет на стуле"... У него
чуть не вырвалось: "Мне не нужна ни одна девушка в мире, кроме тебя!" И может,
Аспасия ждала именно такого вскрика - и Андрей молчал, закусивши губу, злясь на
себя и на Аспасию, а больше всего на Лидочку. Мы более всего злы на тех, перед
кем виноваты.
- Понял? - спросила Аспасия, будто с разочарованием. Она не терпела соперниц,
даже не соперничая с ними.
- Да, - сказал Андрей. - Спасибо. Я выйду?
- Сейчас, мы вернемся к "Галате", я не могу заставить тебя ходить пешком по
улицам. Спиро сегодня на свадьбе у своего кузена, а Коста простудился. Ты у меня
без охраны. Если что - беги к Русико, она сидит в вестибюле на диване.
Карета остановилась.
- Я не приду тебя провожать, - сказала Аспасия. - Ваш пароход уходит слишком
рано. Но я знаю, что еще увижу тебя. Я ведь все предчувствую. И сегодня
предчувствовала, что потеряю тебя.
- Но ты же никогда не показала...
- Я не хотела ничего показывать. И главное, помни, ты хороший, ты порядочный, ты
чистый мальчик, а я плохая.
Аспасия положила на ладонь Андрея небольшой твердый сверточек.
- Спрячь в карман и не разворачивай, пока твой пароход не уйдет в море. Ты
обещаешь?
- Обещаю, - сказал Андрей, стараясь вглядеться в черты лица Аспасии. Только это
было сейчас важно. Он готов был расплакаться от страха потерять навсегда
Аспасию.
Аспасия протянула длинные сильные руки, обхватила Андрея за плечи и поцеловала
его, обмякая от встречного поцелуя, от резкости и силы, проснувшейся в Андрее,
который уже не мог справиться со своим телом. Ее горячий язык ворвался к нему в
рот, она застонала, и это состояние поцелуя, подобного которому Андрею еще не
приходилось переживать в жизни, поцелуя более значимого и страстного, чем сам
акт любви, заставляет онеметь все тело, замереть, как птица под ладонью, чтобы
ничем не поколебать это хрупкое сооружение страсти.
Аспасия оторвалась, откинув голову, оттолкнула Андрея.
- Мне больно, - сказала она. - Ты мне делаешь больно. Не надо.
- Извини, - сказал Андрей, как только отыскал голос.
- Уходи, - сказала Аспасия.
На этот раз Андрей сам открыл дверцу кареты и спрыгнул на мостовую. Аспасия
отодвинулась в глубь кареты, и можно было лишь угадать сияние ее глаз. Инвалид
что-то сказал Андрею, потом стегнул лошадь, и карета покатила прочь.
И только когда карета уехала, исчезла, Андрей начал понимать, что со стуком ее
колес кончилась целая жизнь, кончился Трапезунд и люди, которые живут там, а
завтра кончится сама Аспасия. И с каждой минутой, с каждой милей, все более
настоящей будет становиться Лидочка - единственное существо, плывущее вместе с
ним в потоке времени. Все остальные люди - миражи, хоть кажутся настоящими,
потому что завтра Андрей и Лидочка могут попрощаться с ними и умчаться,
допустим, в 1941-й далекий счастливый год и там - они будут такими же молодыми и
здоровыми, как сегодня, а остальные люди окажутся в прошлом...
И от этой мысли, преисполненной гордыни, вызвавшей странную нездоровую радость,
Андрей тут же начал сползать к унынию одиночества, к утомлению избранности -
очень мало есть на земле людей, для которых одиночество - обязательная
принадлежность избранности - кажется желательным и естественным. Отринув всех
окружающих его, как существ, не обладающих Даром, он вскоре начал тосковать от
невозможности разделить этот Дар со всеми, кто ему мил и близок. И нужен ли Дар,
если он навсегда лишает тебя возможности страдать и наслаждаться видением
красоты Аспасии Теофилато?
Андрей остановился в вестибюле - на диване сидели в ряд три проститутки. Русико
в матроске и короткой юбке-клеш ходила по вестибюлю и, увидев Андрея,
обрадовалась - подошла к нему, улыбаясь смущенно, отчего образ воительницы и
амазонки куда-то пропал - словно Русико сняла маску. У нее тоже был подарок для
Андрея.
Она вытащила из-за корсета не очень умело связанные варежки.
- Возьми, - сказала она, - там в России холодно будет. Носить будешь, меня
вспомни.
Андрей смутился, не знал, как надо поблагодарить Русико. Она сама протянула
руку, и Андрей поцеловал ей руку.
Военлет Васильев, который в эту минуту вышел из ресторана и держал путь в
отхожее место, остановился и захлопал в ладоши.
- Прелестно, - возопил он. - Прелестно! Мы целуем лапки шлюхи.
Андрей кинулся было к нему, но Русико ловко остановила его.
- Андрюша, - сказал она, - этот Васильев такой подлец, что нельзя об него
пачкаться. Я сама ему отрежу одно место.
Русико не шутила. Она настолько не шутила, что Васильев, выматерившись, поспешил
уйти.
Андрей поднялся к себе. Он примерил варежки - они были связаны из грубой белой
шерсти, которую привозят с гор и продают на крытом рынке. Они были ему
катастрофически малы. Их надо будет отдать Лидочке. Только неизвестно, можно ли
сказать ей, кто их вязал.
Собрав вещи, Андрей уселся в кресло, стараясь вспомнить, что еще надо было
сделать... Но вспомнить о подарке Аспасии он не успел, потому что дверь
распахнулась и вошел подполковник Метелкин. Шевеля усами, он изысканно попросил
Андрея освободить номер, потому что они с Ольгой Трифоновной желают погрузиться
в море любви.
- Вы с ума сошли, - сказал Андрей. - Авдеев перевернет всю гостиницу.
- Его мы уже положили спать.
- Нет, - сказал Андрей, - я сам спать буду.
- Тогда отдавай деньги, - сказал Метелкин.
- Я их истратил, - ответил Андрей.
- Мерзавец, но уважаю, - сказал Метелкин. - Так с нами и надо. Любовь всегда
наказуема.
Он начал плакать, стоя у двери. Он плакал тихо, и слезы лились на большие усы.
Андрей выругался и стал искать ботинки.
- Я пошутил, - сказал Метелкин, - я тебя проверял. Она меня разлюбила. Я
останусь здесь и буду поклоняться Аспасии.
- Уйдите, - сказал Андрей. - Уйдите скорее.
- Понял, - сказал Метелкин и ушел.
6 СЕНТЯБРЯ 1917 г.
Восхождение на "Измаил" было подобно подъему на пятый этаж доходного дома. На
рейде было волнение, катера и баржи приставали к транспорту с подветренной
стороны. По трапам несли носилки с ранеными, из здоровых на транспорте уезжала
часть интендантства.
- Когда интендантство возвращается домой, - сказал Иван Иванович, - это очень
плохой знак для военной кампании. Может быть, она уже проиграна.
На этот раз в каюте, которую опять разделили Андрей и Россинский, было куда
меньше экспедиционного добра. Зато ящики загромоздили гостиную двухкомнатной
каюты "люкс" профессорской четы. Андрей был убежден, что к археологии
большинство этих ящиков и мешков отношения не имеет.
Фотограф Карась должен был разделить каюту с Иваном Ивановичем, но тот заявил
Авдееву, что покупает каюту за собственные деньги, чтобы плыть в одиночестве.
Просьба была, разумеется, исполнена, и выиграл также Карась, расположившись со
всеми удобствами посреди камер и треног в соседней каюте.
Подполковник Метелкин, как и следовало ожидать, приехал проводить экспедицию,
сам следил, как грузят ящики и мешки.
Когда солнце уже село, "Измаил" начал разводить пары. Андрей стоял у поручней,
глядел, как в лодки и катера спускались провожающие и торговцы, спешившие
сделать свои дела в последние минуты.
Внимание Андрея привлекла лодка. Молодые турки, сидевшие в ней, были одеты в
плащи и черные шляпы. Третий - только спустившись, поднял голову и, будто узнав
Берестова, поднял руку, приветствуя его. Андрей узнал Рефика.
Лодка отчалила, и два гребца, сидевшие в ней, начали грести в сторону солнца. И
через две или три минуты Андрей уже потерял силуэт лодки из виду.
Что делал Рефик на "Измаиле"? Впрочем, нетрудно сообразить - экспедиция Авдеева
- не единственная банда контрабандистов, что отплывает сегодня на транспорте.
Значит, и конкуренты тоже загрузили трюмы своим табаком или опиумом.
Когда стемнело, "Измаил", наконец, отчалил. Его сопровождал миноносец
"Фирдониси". Шли без огней, прижимаясь к берегу, курсом на Батум. Из Севастополя
сообщили по беспроволочному телеграфу, что в Черное море опять прорвалась
германская субмарина.
Стюард заглянул в каюту, проверил, опущена ли черная шторка.
Россинский сидел за столом, разложив перед собой кипу оттисков драгоценных для
него надписей, и, водя лупой над листом, шевелил губами, будто вел какую-то
священную мелодию. Андрей развернул сверток, переданный ему Аспасией. Как он
сразу догадался - в нем лежала серебряная рукоять кинжала.
Андрей спустился в буфет - там было теплое пиво, бублики и бутерброды с черной
икрой - разорение чувствовалось здесь куда более, чем в Трапезунде. Андрей
поужинал пивом с бутербродами, в буфете было пусто и скучно - все сидели по
своим каютам, лишь за соседним столом пили чай три сестры милосердия
неопределенного возраста, усталые настолько, что нельзя было сказать, старые они
или молодые. Сестры ели, глядя перед собой. На белом переднике одной из них было
кровяное пятно - транспорт вез три сотни раненых, их было больше, чем здоровых
пассажиров.
Андрей вернулся в свой коридор. Он помнил, что его каюта - шестая по правой
стороне, но, видно, обсчитался и толкнул дверь в следующую за своей каюту Ивана
Ивановича. И спокойно вошел, рассчитывая увидеть за столом Россинского, но
вместо него увидел Ивана, который стоял, наклонившись над столом и разглядывая
нечто темное, металлическое, схожее с толстой книгой.
- Прости, - сказал Андрей, - я дверью ошибся.
Иван Иванович резко обернулся и старался встать так, чтобы прикрыть телом
лежавшую на столе книгу. Он ерзал задом по ребру стола, и это было бы смешно,
если бы не бешеные от злости глаза крестьянского сына.
- Ты что? - шипел он. - Ты чего, тебе что надо? Иди, иди отсюда...
- Прости, Иван, - сказал Андрей, послушно отступая к двери, - я же не думал, что
тебе помешаю.
И только когда он уже был за дверью, в коридоре, Иван Иванович перестал ерзать у
стола и оторвал взгляд от Андрея.
Андрей закрыл за собой дверь - получилось нескладно. Менее всего он намеревался
шпионить за Иваном - ведь тот и не скрывал, что занимается контрабандой, и
Андрею дела до того не было.
Конечно же, Иван Иванович испугался от неожиданности - мало ли кто мог зайти в
незапертую комнату.
Иван Иванович выглянул из своей каюты.
- Андрюша, - сказал он, - ты напугал меня. А с перепугу я мог бы в тебя и пулю
всадить.
- Надеюсь, у тебя нет револьвера, - сказал Андрей. Он уже держался за ручку
своей двери.
- А то заходи ко мне, - сказал крестьянский сын, - посидим, у меня коньяка
немного осталось.
- Спасибо, - сказал Андрей, - не хочется, а то еще снова испугаешься.
И он вошел к себе, где, мирно пыхтя, Россинский расшифровывал надпись XIII века.
"Измаил" шел полным ходом всю ночь и утром должен был оказаться в видимости
Батума. Но незадолго до того, как в рассветной мгле возникли высокие лесистые
берега Грузии, в Трапезунде начали разворачиваться события, имевшие прямое
отношение к транспорту и даже более того - к экспедиции профессора Авдеева.
Рефик Мидхат по прозвищу Ылгаз, заменивший покойного Гюндюза во главе турецкой
семьи контрабандистов, тот самый, который столь упорно преследовал Андрея
Берестова, а перед самым отплытием "Измаила" побывал на его борту, ночью
растолкал своего верного помощника Халиба и отправил его со срочным поручением.
Сам же велел принести себе крепкого кофе, и, усевшись на низкий диван, стал
ждать, удастся ли его план.
Халиб быстро добежал до дома, в котором жил армянский негоциант Суреп
Саркисьянц, и условно постучал в калитку. Халиба не ждали, но Сурен не стал
терять времени - он быстро оделся и спустился к неожиданному ночному гостю.
- Сурен, - сказал Халиб, - у меня есть очень важная новость. Она касается
близких тебе людей. Но я не могу подарить ее тебе - если Рефик узнает, что я
пришел к тебе, мне не жить на свете.
Сурен был опытным человеком и понял, что Халиб его не обманывает. Он и в самом
деле знает новость, за которую можно хорошо заплатить. Жизненный опыт
заключается как раз в знании, когда нужно платить, а когда можно и не платить.
- Сколько? - спросил Сурен Саркисьянц. Халиб хладнокровно назвал сумму, которая
даже для привыкшего к большим оборотам Сурена была непривычна.
- Во-первых, у меня нет таких денег и ты об этом знаешь, - сказал он Халибу. -
Во-вторых, нет новости, которая стоила бы так дорого. В-третьих, ты не сможешь
ее никому больше продать.
- Сурен, - сказал Халиб, - я сейчас пойду к Метелкину-паше, он мне заплатит
такие деньги и даже больше.
- Тогда почему ты пришел сюда?
- Чтобы ты тоже заработал, - сказал Халиб.
- Ясно, - сказал Сурен. - Ты не знаешь, как пройти в крепость и разбудить
господина Метелкина, не получив пули в затылок.
- Вот именно.
Говорили они по-турецки, который негоциант знал даже лучше, чем простонародный
турок Халиб.
Сурен был убежден, что Халиб пройдет в любую крепость и найдет господина
Метелкина. Значит, Халибу надо, чтобы новость, за которую он намерен ограбить
Саркисьянца, Метелкин услышал не из уст Халиба, которого он не знает, а из уст
Сурена, его старого знакомого. Сурен решил обдумать эту мысль на досуге, а пока
что назвал сумму в десять раз меньшую, чем та, которую требовал Халиб.
Халиб сказал:
- Я очень сожалею, что у нас разговор не получился. Потому что, хоть ты и
армянин и неверный, но ты достойный человек и о тебе всегда с уважением
отзывался господин Осман Гюндюз, да будет хорошо ему на небесах.
Сурен зевнул и сказал:
- Мне жаль, что ты нарушил мой сон, сосед. Была ли в том нужда?
- К сожалению, Сурен, - сказал Халиб, - ты будешь всю жизнь грызть локти из-за
своей похабной жадности. Потому что мои слова стоят больше, чем весь этот город.
Сурен понимал, что Халиб в самом деле принес важные вести. Конечно, он
преувеличивает их значение, конечно же, он хочет вытащить из Сурена вдвое
больше, чем стоят эти новости - но кто скажет, как ценить новости?
- Ты хоть намекни, в чем дело, - сказал Сурен. - Где ты видел, чтобы серьезный
негоциант бросал деньги просто так, под пустое обещание.
- Я не делаю пустых обещаний, - рассердился Халиб и снова начал разыгрывать
комедию ухода. - Я пошел к Метелкину. Я проберусь к нему, не опасайся, Сурен. Но
ты не получишь ни пары прибыли.
- Ты хочешь сказать, что Метелкин даст мне больше, чем ты получишь от меня?
- Клянусь Аллахом.
- Любая половина твоей цены, - сказал тогда Саркисьянц, - ты знаешь, как я
рискую!
- Деньги наличными, - согласился Халиб.
- Ты сошел с ума! Кто хранит дома наличные?
- Ты получил эти деньги и еще немного больше вчера после обеда, - сказал
Халиб. - Ты не успел их спрятать. А банку ты не доверяешь.
Сурен развел руками. Он не мог не улыбнуться, хотя тут же начал высчитывать, кто
из близких перекуплен турками.
Они прошли в кабинет Сурена, тот достал деньги из сейфа, и Халиб медленно
пересчитал их. Большие часы, стоявшие на полу, пробили два раза. Было два часа
ночи.
Когда Халиб кончил свой короткий рассказ, Сурен не стал делать вид, что
информация, полученная им, в самом деле ценности не представляет. Он проводил
Халиба до ворот и закрыл ворота за ним. Затем он уселся за стол в своем
кабинете. Ему было о чем подумать, хотя совсем не оставалось времени, чтобы
думать. Долг повелевал ему немедленно бежать к Аспасии и сообщить ей новости.
Однако он понимал, что Аспасия ему ничего не заплатит за его рассказ - да и
безумие было бы просить у нее денег - Аспасия скорее пойдет с ним в постель, чем
расстанется с монетой, при условии, что
...Закладка в соц.сетях
