Жанр: Научная фантастика
Река Хронос 3. Возвращение из трапезунда
...в постель с Суреном она не пойдет ни за
какие деньги. Но не сказать ничего Аспасии - означало предательство, и
неизвестно еще, как гремучая гюрза отомстит Сурену за это. Следовало найти путь,
на котором можно приумножить отданные Халибу деньги и в то же время не
рассердить госпожу Теофилато.
В конце концов после пятиминутной внутренней борьбы победила корысть, и Сурен,
накинув темный пиджак и надвинув на уши котелок, несмотря на то, что ночь была
достаточно теплой, отправился в цитадель, где в бывшем доме для приезжих при
губернаторе Трапезунда теперь располагались номера для штаб-офицеров комендатуры
и интендантства. Там жил подполковник Метелкин. Выгода проживания в номерах
заключалась в том, что за них можно было и не платить, и в то же время ты был
застрахован в какой-то степени от воровства и даже грабежей.
Была половина третьего ночи, когда округлая фигура негоцианта в черном котелке и
пиджаке с поднятым воротником появилась на площади цитадели, которую бдительно
охраняли солдаты. Правда, в это время они, разумеется, спали, для чего у въезда
на площадь были выставлены деревянные скамьи.
Сурен привидением деловитого свойства смело прошел между деревянных скамеек,
отмахнувшись от могучего храпа часовых, и быстро пересек площадь, ярко
освещенную лунным светом.
Окна в двухэтажном доме для штаб-офицеров, разумеется, не горели, входная дверь
была заперта. Однако Сурен не стал утруждать себя попытками пробиться через
парадный подъезд, а, не снижая скорости, обогнул дом и, толкнув заднюю дверь,
поднялся на второй этаж. Добравшись до двери номер 6, он попробовал, не заперта
ли она. Дверь была заперта. Тогда Саркисьянц постучал в нее условным стуком -
именно так стучала в дверь Метелкина Русико, до того как Метелкин увлекся
профессоршей и покинул на время свою прежнюю возлюбленную.
Метелкин вскочил почти сразу - застучал босыми пятками к двери, приоткрыл ее и,
не выглядывая, прошептал:
- Заходи, заходи, я уж тебя заждался.
Что было ложью, потому как Метелкин только что спал без задних ног.
Сурен скользнул в дверь, закрыл ее за собой, и Метелкин по запаху понял, что его
провели.
- Кто? - спросил он строго. - Кто посмел! - отступая при этом назад, где на
спинке стула висела портупея с кобурой.
- Это я, Саркисьянц, у меня срочное дело, - негоциант заговорил быстро, но по
возможности внятно. - Прости, что разбудил.
- Что? - Метелкин уже не сердился - он был быстрым на мысли и слова человеком. -
Что-нибудь с Аспасией?
- Нет, с "Измаилом", можно я сяду?
- Только свет я зажигать не буду, - сказал Метелкин. - Не хочу, чтобы завтра
весь гарнизон знал.
- И правильно делаешь, - сказал Сурен. - Ко мне только что приходил Халиб.
Знаешь Халиба?
- Это тот, которого Гюндюз посылал на мокрые дела? - спросил Метелкин.
- Он продал мне новость.
- За сколько?
- За тысячу лир.
- Уменьши цифру в сто раз - поверю, - Заскрипели пружины - ветеринар уселся на
кровати. - А ты садись, садись.
- Спасибо. Я в самом деле заплатил эти деньги. Вот расписка.
Негоциант издали показал Метелкину белую бумажку. Хоть лунный свет и проникал в
окно - понять, что на бумаге написано, не было возможности.
- Ты не такой идиот, чтобы прибежать сюда в три часа ночи, - сказал Метелкин. Он
взял графин с водой и налил себе в стакан. - Что случилось? Почему ты побежал ко
мне, а не к Аспасии?
- Потому что Аспасия не вернет мне денег, которые я заплатил.
- Говори.
- В транспорт "Измаил" заложена мина.
Метелкин неудачно двинул графин, и тот рухнул со столика, грохнулся об пол -
вдребезги!
- Ах, черт! - Метелкин выпрямился.
- Кто положил? - спросил он. - Немцы?
- Это знает только Рефик. Рефик говорил с незнакомым Халибу человеком. Рефик
сказал, что он все исполнил и отомстит за смерть Гюндюза.
- Что еще известно? Ну говори, говори - уж скоро утро! Какая бомба?
- В каком смысле?
- Если ты пронесешь на транспорт гранату - ничего не случится, ты только убьешь
человека - должна быть большая бомба, большой заряд, который может сделать
отверстие в борту - такое, чтобы транспорт пошел ко дну. Нужен целый ящик
динамита.
- Там есть целый ящик динамита.
- Не может быть! Враки! Груз транспорта досматривался. Ящик со взрывчаткой никто
бы не пропустил.
- Пропустили.
- Почему ты так уверенно говоришь?
- Потому что был груз, который не досматривали. Груз московской археологической
экспедиции.
- Ты с ума сошел! Я сам все проверял!
- Вы уверены?
- Ни в чем нельзя быть уверенным. Давай на радиотелеграф!
- Погодите, господин офицер, - сказал Сурен. - Вы только все погубите.
- Там триста раненых! - воскликнул Метелкин. Сурен зашипел на него, и Метелкин,
продолжая кричать, перешел на шепот: - Там погибнут люди!
- И все же, прошу вас, не спешите.
- Почему? Меня ничто не остановит, - Метелкин рыскал по полу в поисках сапог.
- Разреши обратить твое внимание, - сказал Сурен, - на остальной груз
археологической экспедиции. Конечно же, забота о людях - первейшая задача. Но вы
уверены, что хотите, чтобы сейчас, в панике и спешке, кто-то начал вскрывать все
ящики экспедиции? И если там окажутся не черепки, а что-то другое - если будет
так, ты уверен, что профессор Авдеев и его супруга не вспомнят твоего имени!
Метелкин перестал надевать сапог.
- Это конец карьере, - сказал он после паузы.
- Боюсь, что да, - согласился Сурен, он был кроток и терпелив, как агнец - у
него был план, как получить деньги с Метелкина, но с перепуганного и
разъяренного Метелкина ни черта не получишь.
- Но мы же не можем все так оставить!
- Не можем, - согласился Сурен и тоже замолчал.
- Ну говори, говори! - страстно зашептал Метелкин. - Ты должен что-то придумать.
- А с другой стороны, - сказал Сурен, - если ничего не предпринимать, то
погибнут не только люди - погибнет весь ваш груз.
- Наверное, на "Измаиле" и ваш с Аспасией есть, - заметил зло Метелкин.
- Сущие пустяки, - сказал Сурен. - Твое положение куда хуже.
- Неужели ничего нельзя придумать?
- Почему нельзя? И если ты компенсируешь мне расходы, которые я понес, заплатив
турку, я постараюсь подсказать выход.
- Сколько? - спросил Метелкин.
- Две тысячи.
- Никогда!
- Я должен половину отдать Аспасии иначе она меня убьет.
- Я получаю такие деньги за три месяца.
- Твой груз на "Измаиле" стоит в двадцать шесть раз больше, а ты вот-вот его
лишишься.
- Черт с тобой! Но учти, что если ты не придумаешь выхода, ты отсюда живым не
выйдешь.
- Ты очень нервничаешь, господин офицер, - сказал Сурен. - Нельзя в твоем
возрасте так нервничать.
- Говори.
- Минутку - я пересчитаю.
Сурен принялся пришептывать - он считал деньги у окна при свете луны. Метелкин
ходил по комнате в одном сапоге и готов был убить армянина.
- Там адская машина с часами? - спросил он.
- Может быть, - ответил Сурен. - Халиб считает, что взрыв будет утром.
- Почему?
- Спросите у него.
- Так что ты придумал?
- Я знаю одного человека, который может предупредить капитана "Измаила". Вы
доверяете капитану?
- Он же в море!
- Это мое дело. Главное, чтобы капитан поверил.
Метелкин задумался.
- Для этого, - сказал он наконец, - надо написать ему письмо.
- Если вы напишете письмо, - сказал Сурен, - то я могу это письмо передать.
- Утром транспорт уже будет в Батуми. Сейчас три часа ночи. У тебя есть крылья?
- Вот именно, - сказал негоциант, - если вы так настаиваете, я могу сказать:
письмо должно догнать транспорт на самолете.
- Где ты найдешь такого летчика?
- Самолет дорого стоит, - сказал Саркисьянц, - Но он поднимется в воздух через
час.
- Я не могу платить, пока ты не докажешь, что не водишь меня за нос.
Пришла очередь оскорбляться Сурену, и он сделал это куда более эффектно, чем
турок Халиб. Он направился к двери, как графиня, которой дворник сделал
неприличное предложение. Он отворачивался от догнавшего его Метелкина, он вообще
ничего не хотел слышать и не хотел брать ни копейки от человека, столь глубоко
его оскорбившего.
Потом понял, что нервы Метелкина на пределе и он в любой момент может выхватить
револьвер и пустить пулю в сердце Сурена.
- Хорошо! - прошептал Сурен, вытирая лицо твердым котелком. - Я даже скажу тебе,
полковник, что я сделаю, - я пойду к Аспасии. У нее в заведении наверняка сидит
сейчас один военлет, который ради ее прекрасных глаз сделает все, что нам нужно.
- Васильев!- воскликнул Метелкин.
- Но он не полетит ночью нелегально, без разрешения командира эскадрильи, рискуя
репутацией и, может быть, погонами, он не полетит ни за какие деньги.
- Аспасия в самом деле сможет его уговорить!
- Ей не надо его уговаривать.
- Сколько? - Метелкин вдруг понял, что и в самом деле забрезжила слабая надежда
на спасение.
- Пиши письмо капитану Белозерскому, - сказал Сурен. - А я пока посчитаю, во
сколько это все нам обойдется.
Сурен достал из кармашка жилетного кармана махонький блокнотик, к нему был
прикреплен серебряный карандашик на тонкой цепочке. Пока Метелкин, морща лоб и
высунув от усердия язык, писал письмо капитану "Измаила", Сурен подвел итог.
- Три тысячи, - сказал он. - Ровно.
- Две тысячи, - сказал Метелкин, слюнявя конверт.
- Три тысячи ровно, - сказал Сурен. - Моих здесь было триста, я от них
отказываюсь. Туркам я заплатил тысячу, Аспасия меньше чем за тысячу не станет
ввязываться в эту историю, и Васильеву тоже придется отдать тысячу.
- Ему зачем? Он родную мать зарежет ради прекрасных глаз.
- Аспасия не может дать ему того, чего господин штабс-капитан так жаждет. А
капитану надо будет купить дежурного на аэродроме, поднять механика, заправиться
горючим и еще взять запасные бидоны, чтобы залить бак на обратную дорогу - и это
еще не все его расходы.
- Две пятьсот.
- И если ты будешь торговаться, полковник, то поезд уйдет.
Госпожа Аспасия не спала - она никогда не ложилась, пока ее заведение было
открыто. "Луксор" закрывается в пять, а то и в шесть часов утра, пока есть
господа интенданты - грех закрываться раньше.
Сурен прошел к стойке, у которой дремали перегрузившиеся анисовой водкой
прапорщики, почему-то оказавшиеся здесь, а не на фронте. За стойкой стояла
Аспасия, которая заменяла Русико. Та отошла в свою комнатку, чтобы усладить
какого-то приезжего земгусара.
- Сурен? - удивилась она. - Я не помню, чтобы ты лег спать позже одиннадцати.
- Ты права, - сказал Сурен, кладя котелок на стойку и садясь на высокий стул. -
Но надо спасать людей. Люди могут погибнуть.
- Погоди, - сказала Аспасия, - вернется Русико, и ты все расскажешь.
- К сожалению, - сказал Сурен, всегда так послушный Аспасии, - мы не можем ждать
- каждая минута на счету.
Они прошли за стойку, и там в узком пространстве, занятом бутылками и коробками,
Сурен рассказал, что случилось.
- Что мы можем сделать? - Аспасия приняла сведения всерьез.
- Мы можем послать Васильева - это единственная возможность, не поднимая
великого шума, отыскать ящик и выкинуть за борт. Если же мы открытым текстом
направим туда радиотелеграмму, то о грузе, который везет профессор Авдеев, через
пять минут будет знать все Черное море - это уничтожит не только Метелкина! Вы
меня поняли?
- Не надо мне объяснять, - сказала Аспасия, - сколько там нашего груза?
- Немного, по груз важный. Ты же знаешь, госпожа.
- Метелкин дал письмо? Сколько заплатил?
- Полторы тысячи, - сказал Сурен. - Пятьсот для передачи Халибу, пятьсот для вас
и пятьсот для Васильева.
- Неужели ты не поторговался больше?
- Я начал с двух тысяч.
- Дурак, - сказала Аспасия, - начинал бы с четырех. - Где деньги? Где письмо?
Сурен передал госпоже Теофилато пятьсот лир и письмо Метелкина капитану
Белозерскому. Дальнейшее зависело от госпожи Аспасии.
- Позови мне Васильева - он в углу, ты знаешь где.
Как раз в эти минуты Халиб сидел на корточках перед Рефиком, который откинулся
на подушках. Халиб пил чай.
- Половина четвертого, - сказал Рефик. - Уже пора действовать.
- Этот шакал Сурен бегает по городу уже целый час.
- Любопытно, сколько он заработает на комиссии? - подумал вслух Рефик. - Я
думаю, он ограбит Метелкина.
- Его дело, господин, - сказал Халиб, он покосился на пачку денег, полученную им
от Сурена. Деньги лежали на низком столике у дивана, куда он положил их. Все -
он не посмел взять. Рефик знал, что Халиб не взял себе. - Они знают об адской
машине.
- Ты не забыл завести на восемь?
- Тикает, - кивнул Халиб.
Рефик улыбнулся, показав белые сахарные зубы.
- Сейчас они уже посылают туда телеграф, - сказал Рефик. - Можешь посмотреть на
часы - через два часа генералы в Батуми и адмиралы в Севастополе уже будут
знать, что на "Измаиле" большая партия контрабанды. Завтра в Петербурге будут
знать.
- И Метелкин надолго сядет в тюрьму.
- И этот паршивый профессор, и его Берестов, который предал нашего отца Османа,
все сядут - и правильно - зачем превращать военный корабль, госпиталь, святое
место - в склад контрабанды?
- Это грех, - согласился Халиб.
- Умный человек мстит чужими руками, - сказал Рефик.
Они весело рассмеялись. Потом они пошли спать, потому что завтра долгий, трудный
день. Близки уже войска освободителей - не сегодня завтра начнется бегство
неверных. Метелкин пропадет как дым, русские офицеры исчезнут как дурной сон, а
что касается греков и армян, и самой отвратительной из них, приспешницы сатаны,
соблазнительницы и держательницы борделя Аспасии Теофилато - худшей из худших,
хоть и желаннейшей из желанных, то она не уйдет отсюда живой. Ее распнут
солдаты-победители и превратят ее в кучу кровавого мяса - и она умрет, вопя о
милости, - так будет отомщен славный Осман Гюндюз - в это верил его ученик и
наследник по прозвищу Ылгаз.
Андрей проснулся от страшного кошмара - кто-то догонял его, чтобы утопить, но
лица того, кто гнался, он не видел. Андрей открыл глаза и посмотрел на
иллюминатор - тот был четко виден в темноте голубым кругом - значит, уже
светает: еще три часа хода, и будет Батум.
Спать не хотелось. Андрей приподнялся на локте - Россинский спал на спине,
подняв вертикально бородку и легонько деловито посапывая, будто спешил
выспаться, чтобы вернуться к своим любимым рукописям.
Андрей оделся и поднялся на палубу - ему хотелось увидеть, как из моря
поднимутся далекие горы кавказского берега - точно такими их много сотен лет
назад увидел Одиссей и спутники Язона. Там их ждала Медея и удивительные
приключения. Ради золота.
На пустой и оттого обширной верхней палубе транспорта было прохладно и влажно -
от поднявшегося тумана поручни и стойки были в каплях и потеках влаги, рифленая
палуба под ногами была мокрой.
Издали зазвучали гулкие частые шаги, словно кто-то стучал на большом железном
барабане - часто и мерно. Андрей обернулся - по палубе бежал матрос в белой робе
и холщовых клешах. Он пробежал мимо Андрея, не посмотрев на него.
Гул башмаков по железу затих в отдалений.
Впереди по курсу корабля все еще висел туман, так что море и небо сливались там,
впереди, в белесой дымке.
Андрей пошел по палубе - под парусиновым навесом стояли в ряд несколько десятков
коек, что, видно, не поместились внизу - на них лежали одинаково накрытые
одеялами и одинаково держащие руки на одеялах раненые - они спали либо лежали,
глядя вверх. Между кроватями медленно шла медицинская сестра в черном платье и
белом с красным крестом переднике. Вот она остановилась у койки, губы ее
шевельнулись - она говорила что-то солдату, потом пошла дальше, снова
остановилась - на этот раз недалеко от Андрея, снова нагнулась и провела ладонью
над лицом глядевшего в небо раненого. Когда рука поднялась - глаза его были
закрыты. Сестра перекрестила умершего, потом потянула простыню и закрыла ею его
лицо. И пошла дальше, заглядывая в лица.
Над Андреем, словно крепостная башня, поднималась дымовая труба - дым был
обильным и черным - наверное, это было плохо: такой столб дыма виден издали.
Андрей посмотрел в море в поисках миноносца сопровождения "Фирдониси" и увидел,
как тот возник из тумана, видно, замедлил ход, позволяя "Измаилу" догнать себя.
Он был нем и безлюден. И даже дым над его короткой, наклоненной назад трубой был
почти не виден.
Андрей смотрел вперед и дождался желанного момента - постепенно туман спереди
истончался и море становилось видным все далее перед носом "Измаила". Это
движение совпало с подъемом солнца - край его показался почти прямо по курсу
транспорта, и яркий свет пробился сквозь поредевший туман. Чем более поднималось
солнце над морем, тем быстрее таял, исчезал туман - и когда Андрей зажмурился от
ослепительных лучей поднявшегося над горизонтом светила, туман уже исчез, не
оставив о себе воспоминания, кроме мокрых поручней, стоек и палубы. Солнце
быстро нагревало воздух, металл начал сохнуть, и кое-где над палубой поднялся
легкий пар.
Море открылось далеко вперед, но ожидаемого кавказского берега Андрей не увидел
- лишь легкую голубую, чуть темнее неба дымку, которую можно было принять за
полоску оставшегося тумана. Андрей понял, что если он побудет еще полчаса на
палубе, то сможет различить горы.
И тут в ровный и привычный уже гул двигателей корабельных машин, в шум волн,
разрезаемых форштевнем "Измаила", вмешался новый, непонятный звук. Не ожидая,
что такое стрекотание может послышаться сверху, Андрей сначала окинул взглядом
море, но море было пусто. И только потом Андрей поглядел на небо и увидел, что
корабль догоняет гидроплан с русскими опознавательными знаками на крыльях.
Самолет летел настолько низко, что видна была голова пилота, свесившегося вниз и
делающего свободной рукой знаки Андрею, которые могли быть истолкованы как
"стой!".
Андрей не мог остановиться или остановить "Измаил", как следовало, видно,
понимать жесты летчика, но потом он увидел, что, летя совсем низко, даже
откачнувшись в сторону, чтобы не налететь на трубу или не задохнуться в черном
дыме, пилот продолжает энергично махать рукой, и Андрей понял - он пытается
обратить на себя внимание тех, кто находится на капитанском мостике.
Затем аэроплан пропал из глаз, но почти сразу появился вновь, - он совершил круг
над "Измаилом".
До Андрея донесся звонок - короткий, как приказ, затем тон корабельных
двигателей изменился - они застучали реже и не так громко, палуба дрогнула под
ногами - корабль замедлял ход.
Гидроплан снова скрылся. Андрей, стоя у поручней, все ждал, когда он появится, а
тем временем "Измаил" все замедлял ход, и тут Андрей увидел, как сбоку появился
миноносец "Фирдониси", и цель его маневра стала понятна Андрею, когда он увидел,
что самолет уже находится не в воздухе, а, замедляя ход, плывет по спокойному
утреннему морю, покачиваясь на своих поплавках. Миноносец резко замедлил ход
неподалеку от самолета, и Андрею было видно, как с него спускают шлюпку.
Вся эта сцена медленно перемещалась назад, потому что торможение транспорта
происходило куда медленнее и он все еще продолжал идти вперед, оставляя сзади
гидропланы и миноносец.
Но пока еще эта сцена разворачивалась в достаточной близости от Андрея,
настолько, что он мог видеть детали и даже узнать летчика, который довольно
легко выскочил на плоскость гидроплана и пошел по ней, держась за стойки, чтобы
встретить шлюпку с миноносца. Усатая физиономия летчика была Андрею отлично
знакома - это был военлет Васильев в облегающем голову пилотском шлеме, кожаном
костюме и высоких крагах, а на шее как черное ожерелье висела пустая повязка, на
которой военлет носил якобы раненую руку.
Андрей посмотрел вдоль борта. Он увидел, что за эволюциями миноносца наблюдают
три сестры милосердия, санитар в белом, измазанном кровью халате и усатый
военный с узкими серебряными погонами. Андрей поглядел на часы - была половина
седьмого утра. Лучи солнца вспыхивали на мелкой утренней ряби. Васильев, присев
на корточки, передал офицеру, что был в шлюпке, длинный конверт. Откозырял и
начал медленное обратное путешествие по крылу в открытую кабину. Перед тем как
забраться в нее, он поглядел на "Измаил", увидел зрителей и помахал им рукой.
Сестры милосердия стали радостно махать в ответ, как будто военлет специально
прилетел, чтобы доставить им удовольствие.
Вместо того чтобы вернуться к своему кораблю, шлюпка с миноносца направилась к
"Измаилу", который тем временем уже совсем остановился. Гидроплан и шлюпка
остались так далеко позади, что четырем гребцам в ней пришлось поднапрячься,
догоняя "Измаил".
Андрей видел, как матросы побежали к борту, чтобы опустить веревочный трап.
Наклонившись, он увидел, как трап, развернувшись, коснулся воды.
Между тем Васильев занимался очень будничным и совсем не пилотским делом - он
достал из кабины большой бидон и наливал из него в открытое в носу самолета
отверстие сверкающую под солнцем жидкость. Он наполнял бак бензином, потому что
иначе не хватило бы горючего на обратный путь. Васильев вылил бензин, положил
пустой бидон в кабину, потом уселся и опустил на глаза очки. Гидроплан остался
настолько далеко сзади, что приходилось наклоняться над поручнями, чтобы увидеть
его... Вот Васильев включил мотор, винт лениво повернулся, еще раз, еще... мотор
чихнул и замолк. Андрей так внимательно вслушивался в голос мотора, что
пропустил момент, когда лейтенант с миноносца поднялся на палубу транспорта и
побежал к мостику, чтобы передать письмо.
Что могло быть в нем? Какая срочность заставила послать самолет вдогонку за
"Измаилом"?
- Какая может быть срочность, чтобы послать самолет за нашей калошей? - услышал
Андрей голос, вторивший его мыслям.
Это Иван Иванович бесшумно подошел и встал рядом.
- Я проснулся, - сказал крестьянский сын, - потому что не люблю неожиданностей.
Почему бы "Измаилу" останавливаться посреди моря?
- Сейчас узнаем, - сказал Андрей. Иван Иванович пошел вперед по палубе.
- Ты куда? - спросил Андрей.
- Попробую подняться на мостик и подслушать, - сказал Иван Иванович. - Может
быть, им сейчас не до меня.
Андрей не стал ничего говорить - только пожалел, что эта мысль пришла не ему -
не бежать же теперь следом за Иваном?
Так что Андрею оставалось лишь наблюдать.
Андрей повернулся к морю. Гидроплан начал разгоняться, поднимая своими лаптями
белые бурунчики, - он несся по мелкой ряби все быстрее и вот, под возгласы
сестер и взмахи их белых платочков, взлетел наверх, сделал круг над "Измаилом" и
взял курс на юго-запад, Андрей долго смотрел ему вслед, пока гидроплан не
превратился в точку и не исчез в чистом синем небе.
Становилось тепло, хоть шел всего восьмой час.
Медсестры отошли от борта - вернулись к своим обязанностям.
Андрей увидел, как с мостика быстро спускается группа людей, возглавляемая самим
капитаном "Измаила" Белозерским. Белая борода капитана развевалась от быстрого
движения, за ним спешили два офицера, и замыкал шествие Иван Иванович, который
уже вел себя так, словно следование в кильватере за капитаном - его привычное
занятие. Когда группа проходила мимо Андрея, из-за надстройки выбежали два
матроса и присоединились к шествию.
Тут уж и Андрей решил не тушеваться. Он пошел за капитаном, и когда офицер,
шедший рядом, спросил его:
- Вы зачем?
Андрей ответил:
- Надо! - Он был убежден, что надо, что чрезвычайное происшествие каким-то
образом связано именно с их экспедицией.
Уверенность не обманула Андрея - процессия вошла в коридор, что вел к каюте
профессора Авдеева. Перед его дверью все останавливались. Капитан постучал
костяшками узловатых пальцев в дверь и, когда никто не откликнулся, постучал
куда громче.
- Что? Что? - донесся испуганный голос из-за двери.
- Это я, Иван Павлович, - ответил капитан. - Капитан второго ранга Белозерский.
Я прошу вас немедленно отворить дверь.
- Что вы, что вы! - послышался ответ - глухо - через дверь. - Вы забываете, что
сейчас всего семь часов утра?
- Меня не волнует, сколько сейчас часов утра, - сказал капитан. - Откройте и
попросите вашу супругу быстро одеться.
- Я удивлен, - сказал Авдеев, приоткрывши дверь, чтобы удобнее было
переговариваться. - Авдеев был в длинной ночной рубашке, на голове красный
байковый колпак и усы уложены в особые футлярчики, чтобы не мялись, - зрелище
было более чем комическое, и один из офицеров, помоложе, не удержался, громко
фыркнул.
Авдеев смотрел на капитана и офицеров снизу вверх, его черные глаза метали
молнии, он сорвал футлярчики с усов, те разлетелись в стороны, как черные
тараканы.
- Госпожа Авдеева, - сказал капитан, - мне надо войти! Если вы не оденетесь
сами, то я войду, не обращая на вас внимания.
- Евграф Михайлович! - не выдержал тут Авдеев, отказавшись от формальных
обращений. - Вы что, рехнулись, что ли?
Тогда капитан Белозерский отстранил маленького плотного Авдеева в сторону,
шагнул в каюту, затем обернулся и поднятой ладонью приказал остальным ждать в
коридоре. И захлопнул за собой дверь.
Оставшиеся в коридоре молчали. И понятно почему - все надеялись услышать, о чем
будут говорить в каюте - ведь никто толком не знал, что привело капитана в каюту
в столь неурочный час.
Голоса гулко доносились из-за двери, они были приглушены, перебивали друг друга,
потом наступила пауза - Андрей понял, что капитан показывает Авдееву письмо,
полученное им с гидроплана. Молчание длилось минуты три - после этого снова
возникли голоса.
Затем дверь в каюту открылась - в ней стоял Белозерский.
- Я еще раз говорю, - сказал он, - во избежание опасности, риска я прошу всех
посторонних удалиться - и в первую очередь вас, мадам! - Это относилось к
профессорше.
- И не подумаю, - ответила та, - это клевета!
- Мы все проверим и выясним, клевета или нет, - произнес капитан, разглаживая
белоснежные усы. - Но рисковать вашей особой я не намерен. И вообще попрошу всех
посторонних удалиться. Приступайте, прошу вас, лейтенант Прохоров.
Вперед вышел молодой лейтенант с напряженным бледным лицом.
- Господин Прохоров - наш минер, - сказал капитан. - Ему будут помогать два
нижних чина, которые также разбираются в минах. Заходите, господа... то есть
граждане.
Во время монолога Авдеевы все же
...Закладка в соц.сетях
