Жанр: Научная фантастика
Река Хронос 3. Возвращение из трапезунда
...ты, армию якобы не любили, не ценили и,
что самое страшное, мешали народу любить своих генералов.
Для армейской верхушки не было разницы между породами демократов, что сыграло
грустную роль в истории белого движения. Для генерала равными врагами был эсдек
Ульянов и кадет Милюков.
Для Керенского разница в обличии демократов была очевидна и кардинальна. Он сам
был умеренным демократом и для него левые радикалы, как эсдеки, так и эсэры,
были наковальней. С каждым днем средний слой, та разумная часть общества, на
которую мог опереться Керенский, становилась все тоньше - разочарование в
Керенском было разочарованием в судьбе. Керенский не смог накормить Россию и
победить Германию. Он мог лишь стараться сделать это. Старания его были невидны,
результаты ничтожны. Поэтому, видя, как усиливается молот, как готовятся к
перевороту озверевшие от падения дисциплины и митингов генералы, понимая, что
растут силы левых радикалов, Керенский мог мечтать лишь о том, что он успеет
убрать с наковальни свою хрупкую голову, прежде чем по ней ударит молот. А если
удастся так сделать, то молот ударит по наковальне и ему предстоит выяснять, кто
же из них крепче.
Тем временем молот изготовился к удару, во главе армейского заговора стал
энергичный и простой генерал Лавр Корнилов.
Первоначально переворот должен был состояться во время Государственного
совещания в Москве 12- 14 августа. Подготовкой к нему стали страстные
выступления против Временного правительства и радикальной части делегатов
совещания. Монархист Шульгин заметил в те дни, что, если бы пять месяцев назад
кто-то посмел вслух подобным образом высказаться о революции, его бы растерзали
на части. Ораторы требовали ликвидации советов и строжайших мер против эс-деков.
Но уверенность правого крыла совещания была поколеблена, когда эс-деки, имевшие
сильные позиции в профсоюзах, объявили в Москве всеобщую забастовку, на которую
откликнулось почти полмиллиона человек.
25 августа, полагая, что армия сможет одолеть радикалов, Корнилов потребовал
передачи ему всей военной и гражданской власти.
Умеренные и правые министры, что еще оставались в кабинете Керенского, подали в
отставку. Некоторые из них надеялись, что Корнилову понадобится свое
правительство и они в него войдут.
Керенский принял отставку министров и в лучших традициях Великой французской
революции объявил Корнилова врагом народа.
Корнилов, получив анафему Керенского, тут же предал анафеме премьер-министра,
объявив его тоже врагом народа. Верные Корнилову части пошли на Петроград:
Кавказская туземная "дикая" дивизия шла на Царское Село, 1-я Донская казачья -
на Гатчину, и остальные дивизии третьего конного корпуса - прямо на Петроград.
И произошло то, чего не предполагал ни Корнилов, ни командующий шедшими на
Петроград дивизиями генерал Крымов, по прозвищу Железный человек, ни сам
Керенский.
Сведения об армейском перевороте вызвали всеобщее негодование. Возродилась
формула, рожденная во Франции, - "Революция в опасности!". Еще вчера ты
проклинал это проклятое правительство, ворчал, что в магазинах нечего купить,
что глава государства только и умеет, что бесконечно разговаривать и посещать
различные города, махать руками перед народом и давать ему пустые обещания. Но
тот же обыватель, проклинавший правительство, понимал, что впервые в его жизни и
в жизни его предков - это правительство создано им, что советы, заседающие на
нашей улице, - это его органы власти, и все вместе - это его свободная Россия,
от обладания которой он еще не устал, как молодой любовник.
Кондуктор трамвая, гимназист или ткач, которые поспешили с утра 27-го числа
искать сборные пункты, чтобы выйти на фронт против казаков и черкесов -
непопулярных по прошлым годам "цепных псов царизма" - были безоружны и кроме
энтузиазма вряд ли что-либо могли противопоставить конным сотням донцов, но
пехотные полки, расквартированные в Петербурге и благополучно почивавшие на
лаврах после того, как свергли царя, и не желавшие отправляться на фронт, завели
броневики и выкатили пулеметы. Но пустить их в дело не смогли. Мятеж рассыпался:
железнодорожники загнали составы с карателями на запасные пути, а агитаторы из
Питера поспешили разъяснить казакам, что дело их проиграно.
Так произошла невероятная победа Временного правительства - в войне между
генералами и Керенским был сделан лишь один выстрел: узнав, что конница
отказывается продвигаться к Петрограду, застрелился Железный человек,
командующий наступлением генерал Крымов.
Керенский победил.
И в этом была неправда. И чтобы осознать, что это неправда, Керенскому
понадобилось некоторое время, а времени на размышление у него не было. Он
продолжал говорить, говорить, говорить, полагая, что теперь-то времени у него в
избытке.
А в самом деле победили в этой бескровной войне большевики - хоть и были почти в
подполье, хоть и были гонимы и все еще несли на себе каинову печать германских
шпионов, якобы приехавших в Россию из Швейцарии в запломбированном вагоне.
Именно они доказывали, что нельзя верить генералам, и оказались правы.
Наступила мирная пауза - силы, занятые перетягиванием каната, как бы переводили
дух, приспосабливались, как лучше упереться ногами в скользкий глинистый грунт,
пугали друг друга криками и угрожающими жестами. В партийных центрах шла возня -
боролись за власть, считали голоса избирателей.
А под внешним покровом спокойствия зрели и все более проявлялись новые силы -
силы национальные, так как империя была многоязыкой и держала народы в узде
железной рукой. И первой из колониальных держав Россия отпустила вожжи, объявила
громогласно о том, что свобода должна быть распространена на всяк сущий в ней
язык. И языки не намеревались оставлять эти обещания на бумаге.
Пока в Петербурге и Москве большевики и эсеры спорили о том, как свергнуть
Керенского, все сильнее была мысль национальная - мысль об уходе малых народов
из империи против воли России, кто бы ни стоял во главе нее.
Осень 1917 года для большинства российских обывателей, не подозревавших о
потайных течениях политики, была обыкновенной, заполненной житейскими
трудностями, надеждами на скорое окончание войны. Надо было зарабатывать на хлеб
насущный, раздобывать одежду и обувь, в которых испытывался недостаток,
отправлять детей в гимназию или кадетский корпус, лечить стариков, собирать
урожай и ждать - когда же все ужасное останется во вчерашнем дне, потому что
живем мы так плохо, как никогда раньше не жили, но надо немного потерпеть и мы
заживем, как до войны...
Гостиницу "Белград" в Батуме содержал Отар Ахвледиани. Она представляла собой
двухэтажное старое здание, сложенное из толстых бревен и обнесенное галереями,
на которые выходили двери номеров, до войны она именовалась пансионатом "Вена",
в начале войны Отар переименовал пансион в честь многострадальной сербской
столицы, отменил общие завтраки и обеды в обширной столовой первого этажа, а
установил там бильярд. Штабные офицеры играли на бильярде и громко ругались,
отчего деревянные галереи содрогались и скрипели. В углу бильярдной помещалась
стойка, за которой стояла жена Отара и быстро разливала чачу или вино клиентам,
которые спешили вернуться к столу.
От порта до гостиницы было рукой подать, тем более что у Андрея вообще не было
багажа, отчего он вдруг почувствовал неловкость и начал рассказывать Ахмету и
Лидочке, что вез из Трапезунда прессованный инжир в подарок Лидочке.
Говоря так, он не смотрел на Лидочку - как будто бы смотреть на нее было
запрещено гаремными правилами, будто она принадлежала Ахмету или султану
турецкому, а Андрей был ни при чем.
Лидочка шла рядом, но не брала его под руку, Ахмет шагал с другой стороны, тоже
на некотором расстоянии - все трое были напряжены и всем было неловко, - но
чувство это исходило от Андрея - он так и не мог еще перейти от гибели
"Измаила", от собственного чудесного спасения, к обыденной безопасности Батума.
Ахмет с Лидой появились слишком неожиданно, и в них еще Андрею предстояло
поверить.
А так как Андрей не мог и не стал объяснять причину своего состояния, то его
друзья решили, что он чем-то недоволен, и оба испытывали обиду - как люди,
пришедшие в гости с дорогими подарками и вместо благодарности услышавшие
предложение унести эти подарки обратно.
У порта стояли пролетки - все извозчики Батума съехались к порту, заслышав о
том, что везут потопших.
- Мы без вещей, - сказал Ахмет, - мы пешком дойдем.
Ближние горы казались коричневыми, а дальние - изумрудными - из кофеен пахло
молотым кофе, в них сидели греки и грузины и глядели на миноносец. Событие
сегодняшнего дня было несравнимо ни с одним событием последних лет. Андрей
провел ладонью по шву брюк - шов еще был влажным - так недавно Андрей плыл по
морю.
Гостиница "Белград" пряталась за деревьями и была почти не видна с дороги.
Они вошли внутрь, и тут же, как принесенная ветром, появилась худенькая
невесомая старуха с благородным лицом.
- Он живой! - воскликнула старуха, словно Андрей был ее родным сыном. - Я же
говорила, что он живой!
Мадам Ахвледиани знала, что муж Лидочки должен приплыть на "Измаиле", и,
разумеется, знала, какое ужасное несчастье приключилось с этим пароходом. Она
места себе не находила, пока Ахмет с Лидочкой были в порту. Ее супруг Отар тоже
был, конечно, в порту, и кому-то приходилось оставаться в номерах - так что
мадам томилась от неизвестности - и тут такой подарок судьбы!
Мадам Ахвледиани желала приготовить что-нибудь поесть для молодого человека,
который избегнул смертельной опасности, - но гости отказались. Сказали, что
поедят в городе - не беспокойтесь. Сейчас переоденутся и пойдут в город.
Они поднялись в комнату к Ахмету - комнаты Лидочки и Ахмета были рядом, на
втором этаже. В комнате было прохладно - галерея давала плотную прохладную тень.
Посреди комнаты низкие плетеные кресла окружали столик, на котором стояли кувшин
с водой и стаканы.
- Ну что ж, с приездом, - сказал Ахмет. - Надо бы выпить за твое спасение, но я
теперь не пью.
- И хорошо, что не пьешь. Независимо от религии, - сказала Лида.
Между ними была какая-то мысленная связь, близость, которая рождается от долгого
общения. И Андрею она была непонятна и не очень приятна - словно он был лишним.
Они его встретили, они о нем заботятся, они сейчас поведут его в магазин, чтобы
купить одежду и ботинки, они его будут кормить обедом...
Андрей неожиданно встал и сказал:
- Жарко, - он открыл дверь и вышел на галерею.
Он представил, как они переглянулись за его спиной и как Лидочка пожала плечами.
Андрея потянуло пройти до края галереи и поглядеть, нет ли там лесенки вниз.
Стараясь не шуметь, Андрей пошел по галерее и, когда дошел до ее конца, увидел,
что лесенки там нет, но можно спрыгнуть на очень зеленый склон горы, уходящий
сзади дома так круто наверх, что первый этаж казался отсюда подвалом.
Потом надо уйти склоном подальше от гостиницы, до самого моря, затем по гальке,
вдоль воды, на север, и идти, пока не устанешь и не заснешь. А проснулся - пошел
дальше, и так день за днем, пока не растворишься в этой стране и не забудешь сам
себя. И будет у тебя другое имя, и какая-то скромная работа, а все, что было до
этого, - исчезнет и забудется.
Стоя у перил галереи, Андрей мысленно уже шел берегом моря, вдоль самой воды,
порой поднимаясь повыше, чтобы не достала на излете мягкая волна.
Он не услышал, как подошел Ахмет.
- Ты сердишься? - сказал Ахмет. - А почему, не поймем.
- Ты уже за двоих говоришь? - спросил Андрей.
- Нет, я только за себя, но с уважением. А если ты, дурак, что-то думаешь, то ты
и есть дурак, - сказал Ахмет.
- Я ничего не думаю,- сказал Андрей.
- Я сегодня уеду, - сказал Ахмет. - Нечего мне возле вас крутиться. И вообще мне
вы все надоели - слишком тонко организованные натуры.
- Спасибо за заботу. Я не ожидал тебя здесь увидеть.
- И недоволен?
- Доволен и очень тебе благодарен за все.
- Наконец-то догадался спасибо сказать. Только мне твое спасибо не нужно. Ты
лучше Лидочке спасибо скажи.
- Почему?
- Будь моя воля, дождались бы тебя в Ялте. Ничего бы с тобой не случилось.
- Вот уж верно, - улыбнулся Андрей.
- Ну и что? - воинственно произнес Ахмет. - Не каждый же день тонут транспорты!
Один утонул, и хватит. А ты хорошо плаваешь.
- Надо было тебе удержать Лиду в Ялте, - сказал Андрей. - Ведь могло быть, что
мы не пошли бы в Батум.
- Если бы да кабы, - заметил Ахмет, - то мой друг лежал бы на дне Черного моря.
Андрей пожал плечами - спорить не хотелось. Почему он должен быть всем
благодарен? Они ждут благодарности.
- По крайней мере, я бы ни о чем не беспокоился.
- Не капризничай, герцог, - заметил Ахмет, гладя указательным пальцем черные
усики, которые совсем ему не шли и делали лицо хитрым. - Мы четверо суток
тащились по Черному морю от одного грязного порта до другого на самой вонючей
рыбацкой шхуне в мире. Ты знаешь, как пахнет попорченная скумбрия? И каюты там
нет - только тряпкой отгородили от кубрика, а в кубрике трое мужиков, не считая
меня - так твоя Лидочка спешила, чтобы тебя снова не упустить. Мне стыдно,
герцог.
- Тем более мне неприятно, что из-за меня вы пошли на такие жертвы, - упрямо,
подавляя стыд, сказал Андрей.
- Чарльз Гарольда читал? - спросил Ахмет. - Очень на тебя похожий. Одинокий, и
никто не понимает.
- Чайльд-Гарольда, - поправил Андрей. - Это знает каждый гимназист.
- Да я болел, - сказал Ахмет. - У меня была скарлатина, когда вы изучали лорда
Байрона.
- Что-то вы много болели, Керимов Ахмет, - передразнил Андрей Дылду, - придется
мне побеседовать с вашим отцом.
- Ой, господин надзиратель, - взмолился Керимов Ахмет, - мой папа такие больные,
такие несчастные, такие бедные! Пожалейте меня!
Ахмет так чистосердечно завопил, что во внутренний двор выбежала мадам
Ахвледиани и замерла, запрокинув седую птичью головку, а дверь в галерею
открылась, оттуда высунулся батюшка в черной сутане и с распущенными по плечам
волосами, с расческой в руке - вид у батюшки был крайне женственный и голос
оказался очень высоким.
- Господи, - сказал батюшка, - ни минуты покоя.
Он машинально продолжил причесывание волос, медленно водя гребнем во всю длину
прядей.
- Дети, - сказал Андрей сурово, - ну прямо дети! Попрошу разойтись по классам.
Не позорьте меня.
- Вот именно, - сказал батюшка и ушел внутрь комнаты, как рыбина в глубину.
Когда они пошли в город, то в магазине мужского готового платья братьев
Захариади они увидели знакомого батюшку, с волосами, заплетенными в длинную, но
жидкую косицу. Батюшка покупал себе брюки с красными лампасами. Он стыдливо
объяснял продавцу, что брюки - для брата, живущего под Ставрополем, но Ахмет тут
же придумал драматическую историю о роковой любви батюшки к одной казачке, из-за
чего тому приходится переодеваться казаком.
Они купили Андрею приличный костюм и всю остальную одежду, а Ахмет от себя, хоть
Лидочка и возражала, небольшой, из натуральной кожи несессер.
- Это тебе на целый век, - сказал он Андрею.
А Андрей, который теперь способен был услышать в обычных словах совсем иной,
связаный с его судьбой смысл, кивнул и сказал:
- Может быть, и на век.
Лидочка не слышала этих слов, она выбирала для Андрея запонки - они должны были
быть скромными и в то же время достойными ее Андрюши. Запонки продавались с
небольшой витрины, где лежали ремни, свернутые в тугие часовые пружины, заколки
для галстуков, брелоки и цепочки для часов.
- У тебя часы хорошо идут? - спросила Лидочка.
- Что с ними станется?
- Они же в воде были.
Андрей спохватился, что нечаянно забыл об утренних событиях. Он поднес часы к
уху - они молчали.
- Давай лучше починим, - сказал он.
- А может, новые купим?
- Я к ним привык, - сказал Андрей, - их мне отчим подарил в шестнадцать лет.
- Как знаешь, - сказала Лидочка. - Тогда пошли покупать ботинки.
На улице стало жарко и влажно - здесь было куда влажнее, чем в Трапезунде -
может быть, оттого, что горы были покрыты пышными лесами, стекавшими к самой
воде и готовыми поглотить Батум, если отсюда уйдут люди. Андрей уговорил друзей
выпить сельтерской. Они уселись под навесом, и вкус сельтерской вдруг напомнил
Ялту тринадцатого года и первую встречу с Лидочкой.
- Я сначала у тебя шляпу сбил, а потом познакомились, помнишь? - спросил Андрей.
- А я тогда думала, что тебе понравилась Маргарита.
Андрей накрыл ладонью кисть Лидочки. Ахмет сказал:
- Не буду я с вами ходить по магазинам, не дело это для джигита.
- Спать - вот дело для джигита, - сказал Андрей.
- Встретимся за обедом, - сказал Ахмет, - Лидочка тебя проводит. Она знает. А то
мне сегодня уезжать, а дела еще не сделаны.
Ахмет церемонно откланялся.
- Если ты хочешь ревновать, - сказала Лидочка, - то оснований у тебя нет
никаких. Ахмет сделал для нас больше, чем ты думаешь.
Андрей смотрел на Лидочку и старался найти в ней перемены - или хотя бы
отражение перемен, происходящих в мире. Он как бы проверил - и в этом тоже была
ревность, - на месте ли родинка на виске и так же ли правая бровь чуть выше
левой.
Они еще долго просидели в том кафе и разговаривали. Они втягивались в разговор
постепенно, и разговор, становившийся все более доверительным, возвращал им
ощущение близости - Лидочка рассказала ему, как провела несколько дней без него,
пока ждали вести из Трапезунда, как потом Ахмет нашел место на шхуне и как
ужасно было это путешествие.
- Ну это зря, - говорил Андрей, - это совсем не нужно было. В море сейчас так
опасно... ты же знаешь...
- Я рада, что приехала сюда.
На Лидочке было летнее платье с глубоким вырезом, открывавшим даже выемку между
грудей, и в ней поблескивала капелька пота. Андрею вдруг захотелось поцеловать
именно это место. И Лидочка перехватила его мысль, ее рука поднялась, закрывая
вырез. Но тут же она улыбнулась и опустила руку.
- Здесь жарко, - сказала она.
- Получается, что ты моя должница, - сказал Андрей, смущенный тем, как Лидочка
подсмотрела его мысль, - я тебя жду почти три месяца, а ты - две недели.
- Глупенький, какие две недели! Я чуть ли не полгода здесь прожила. Даже на
твоей могиле была.
- Что? Я не понял, прости, я не понял шутки.
- Это не шутка. Я расскажу тебе все, только если можно, не сейчас.
- Почему не сейчас?
Лидочка уже взяла себя в руки.
- Потому что это долгая история, а нам сначала надо купить ботинки. А то такие,
как ты, утопленники все раскупят.
При этом слове настроение Андрея, так поднявшееся за последние минуты, рухнуло
вниз, как с обрыва. Слово "утопленники", не означавшее для Лидочки ничего, кроме
напоминания о собственном страхе, пока они ждали прихода миноносца, Андрею
обернулось воем из открытых иллюминаторов "Измаила" и черными шариками
человеческих голов на засоренном море вокруг транспорта.
- Извини, - сказала Лидочка, - я не подумала.
- Ничего.
- А это что было? Мина?
- Наверное, мина, - сказал Андрей. - Но это случилось как раз когда искали
другую мину.
- Другую?
- Но это тоже длинная история.
Андрей взял Лидочку за пальцы и, склонившись к ним, поцеловал - пальцы были
прохладными, несмотря на жару.
Лидочка освободила руку и сказала:
- Здесь не принято.
- Мне плевать, - сообщил Андрей. - В конце концов все знают, что ты моя жена.
- Кроме меня, - сказала Лидочка.
До обеда они успели побывать в еще трех магазинах. Андрей заметил, как оскудели
прилавки за последние месяцы. Лидочка сказала, что так теперь везде - во всей
стране. В России инфляция, и выражается она в исчезновении товаров - торговцы,
ожидая будущих подорожаний, припрятывают товар, а промышленники не спешат
поставлять его, тоже ожидая подорожания. Всем, кто что-то делает или продает,
подорожание выгодно. А денег у тех, кто работает, больше не становится. И все
понимают, что революция будет снова, только еще более кровавая и жестокая - уж
очень народ разочарован в первой революции.
Андрей вполуха слушал ученические рассуждения Лидочки. В будущую новую революцию
он не верил - наступала острая реакция на переживания этого утра, голова болела,
Движения стали какими-то замедленными, словно он продвигался в воде. Даже
наклоняться, чтобы примерить ботинки, было трудно.
А еще хуже стало ему за обедом, особенно когда Ахмет уговорил его заказать по
старой памяти шампанское - он громко поспорил с Лидочкой - кто платит за обед, а
у Андрея стала кружиться голова, и ему казалось, что он слышит, как совсем
близко внутри него работает машина "Измаила", и он снова стоит в коридоре возле
каюты, в которой разоружают адскую машину...
Лидочка почувствовала, что Андрею не по себе, и сказала, что надо вернуться в
гостиницу. Андрею пора отдохнуть. Ахмет хотел было, чтобы они остались и выпили
еще кофе, но Андрей согласился с Лидочкой - он был ей благодарен.
Они отошли довольно далеко от гостиницы, на улице не было видно ни одного
извозчика - пришлось брести пешком, стараясь держаться в тени деревьев.
Навстречу им ехал извозчик.
В коляске сидел крестьянский сын Иван Иванович. При виде Андрея он пригнулся.
Андрей догадался - схватился за злосчастный чемодан со своими контрабандными
сокровищами.
Андрей хотел было засмеяться и рассказать друзьям о том, как они с Иваном
Ивановичем тащили по морю проклятый чемодан, но извозчик уже уехал, а сил
начинать рассказ не было.
- Сейчас, - сказал Ахмет, - он отвезет и вернется за нами.
- Нет, он не вернется, - сказал Андрей.
- А ты откуда знаешь?
- Иван Иванович заплатит ему любые деньги, только чтобы не вернулся и не сказал
нам, куда он его отвез.
- Ты его знаешь?
- Мы вместе копали в Трапезунде и тонули на "Измаиле".
Еле живыми они добрели до гостиницы. Первым делом они ополоснули лица и руки в
саду, где был устроен рукомойник. Здесь, под сенью больших деревьев, было
прохладнее, и Андрею даже показалось на мгновение, что он сможет обойтись без
сна. Но Лидочка знала лучше.
- Мертвый час, - объявила она, как в киндергартене. - Господа, мертвый час!
- Целый час? - обрадовался Андрей.
- Через час я вас бужу, мальчики, - сказала Лидочка. - Нам еще нужно о многом
договориться, прежде чем Ахмет уедет.
Они поднялись на второй этаж.
- Вот наш номер, - сказала Лидочка.
Номер был таким же, как у Ахмета, двухспальная широкая кровать, плетеные кресла
и столик.
Лидочка быстро стала разбирать кровать.
- А ты где живешь? - спросил Андрей. Язык действовал с трудом. Глаза
закрывались. Его покачивало, потому что "Измаил" еще не утонул, он несся по
волнам к Батуму.
- Здесь же, - сказала Лидочка.
- Но я буду толкаться, - сонно пробормотал Андрей.
- Я не хочу спать, - сказала Лидочка.
Андрей не стал спорить.
- Отвернись, - сказал он, - мне надо раздеться.
- Я погуляю в саду, - сказала Лидочка.
- Спасибо, - сказал Андрей, которому не терпелось, чтобы Лидочка ушла - при ней
ему неловко было раздеваться.
Андрей сел на край кровати, снял ботинки и уж не помнил, как раздевался дальше -
его начало укачивать... он снова был на транспорте, и надо было вырваться оттуда,
чтобы не утонуть, как все остальные... сон был тяжелым, неровным, потным...
Андрей проснулся только вечером. И ему показалось, что он совсем не выспался,
хотя проспал более трех часов.
Вечерело. В комнате было жарко. Свет заходящего солнца протянулся через весь пол
и достал до кровати. Жужжали мухи.
Лидочка налила себе воды, и горлышко графина звякнуло о стакан.
- Сколько времени? - спросил Андрей.
- Восьмой час.
- Ужасно, - сказал Андрей. - А я как будто совсем не спал.
Он потянулся, откинул простыню.
- Все еще жарко, - сказала Лидочка.
Андрей смотрел на нее. Она стояла к нему вполоборота, пила воду, и солнечные
лучи, наталкиваясь на нее, создавали вокруг оранжевое закатное сияние, которое
точно обрисовывало линию груди и, пронизывая юбку, очерчивало ноги.
- Ты почему смотришь? - спросила Лидочка, оборачиваясь к Андрею и ставя стакан
на столик, а солнце, подобно лучам рентгена, продолжало, незаметно для Лидочки,
выдавать взору Андрея линию ее ног, словно Лидочка была совершенно обнажена.
- Иди ко мне, - сказал Андрей.
- Зачем? - спросила Лидочка низким, как бы не своим голосом, но подошла,
остановилась в шаге от постели. Андрей приподнялся на локте и протянул к ней
руку. Его пальцы дотронулись до ее бедра.
- Ты что? - спросила Лидочка, не двигаясь с места.
Андрей вскочил как животное - в мгновение. Он стоял рядом с Лидочкой в одних
трусах - не заметил, как разделся, засыпая.
- Знаешь что, - сказала Лидочка. - Здесь, если идти кустами, по тропинке, - она
не смотрела на него, а смотрела мимо на дверь, - то до моря шагов сто - не
больше. Пошли, искупаемся? Я ждала, когда ты проснешься, ну пошли, ладно?
Андрей приблизился к Лидочке так, что каждой клеткой своей кожи ощущал близость
и теплоту ее тела - между ними был лишь незначительный слой воздуха.
- Не надо, - сказала Лидочка совсем тихо и подняла глаза на Андрея - на
мгновение, и сразу же отвела взор, как будто испугалась, увидев что-то в глазах
Андрея.
- Я люблю тебя, Лида, - сказал Андрей.
- Я тоже, - сказала Лидочка. - Пошли купаться, да?
Она сделала движение, чтобы отдалиться от Андрея, но, хотя он до нее не
дотрагивался, не смогла двинуться, словно притянутая магнитом.
Андрей положил ей руки на плечи, еле прикрытые легкой тканью платья, и потянул к
себе, и Лидочка покорно и мягко прижалась к нему и приоткрыла губы, чтобы
встретить его поцелуй.
Это был совсем иной поцелуй, чем прежде - поцелуй был лишь первым шагом на пути
к любви, и потому он был иной, совершенно открытый, податливый и даже
беспомощный поначалу - но с каждой секундой он становился все более настойчивым.
Настойчивость эта исходила не только от Андрея - Лидочка всем телом своим,
грудью, животом, бедрами, гладила Андрея, раскрываясь перед ним и приглашая его
войти в нее - только в те мгновения Лидочка и не подозревала, что ее тело зовет
Андрея - она лишь сладко, до головокружения, целовалась с Андреем и даже, как ей
казалось, удерживала
...Закладка в соц.сетях
