Жанр: Научная фантастика
Река Хронос 3. Возвращение из трапезунда
...станутся
именами в списке врагов революции, но не людьми, у которых есть жены и дети.
Гавен, как недавно приехавший в город, мало кого зная на флоте и в полуэкипаже,
так что, ставя крестики у фамилий, уже помеченных роковой буквой "о", был посвоему
объективен. За двумя исключениями:
Среди первых же фамилий встретилась знакомая: Берестов Андрей Сергеевич. Возле
фамилии стояла буква "п".
- Бред и чепуха, - сказал Гавен.
Нина Островская, которая как раз заглянула в комнату в поисках своего блокнота,
услышала реплику и спросила:
- Что случилось, Юрий!
- Мои архаровцы перестарались, - сказал Гавен. - Видно, он шел с дежурства, его
и прихватили. То-то я его сегодня не видел.
- Ты о ком?
- Андрей Берестов в тюрьме ждет расстрела.
- Полезный мальчик, - сказала Нина Островская. - Было бы жалко, если бы его
пустили в расход.
- Хорошо, что я потребовал списки, - сказал Гавен. - Так можно лишиться
перспективных товарищей.
- У меня идея, - сказала Нина Островская. - Я сейчас поеду как раз мимо тюрьмы,
заскочу туда и его освобожу.
- Зачем?
- Пускай спасение у него будет связано с моим образом, - сказала Нина, резко
поправляя черные прямые волосы. - Попутчики должны чувствовать, что партия о них
заботится.
- И не мечтай, - сухо сказал Гавен. - Не смей близко к тюрьме подходить! Ты
хочешь, чтобы завтра каждая собака в Севастополе кричала, что мы расстреливаем
людей?
- Хорошо, хорошо, - устало ответила Нина. Она тоже не спала уже вторую ночь. -
Только убедись, что его не шлепнут.
Гавен крупно написал возле фамилии Берестова: "Освободить". И потом, подумав,
подчеркнул ее.
Более не рассчитывая увидеть знакомое имя, Гавен проглядел список равнодушно,
намереваясь отложить его, как взгляд упал на фамилию Мученик.
- Нина, смотри, чего матросы натворили! - сказал он.
Островская подошла и наклонилась. От нее пахло дешевым табаком и потом.
- Мученик? Как же наш соглашатель туда угодил?
- Вспомнил! - сказал Гавен. - Мне же Шашурин говорил, что он той ночью требовал
прекратить расправу над гражданами Свободной России - тут его, видно, и
прихватили!
Гавен не выносил Мученика, даже его громкий голос вызывал в нем внутреннюю
дрожь. Если Мученик на заседании Совета вскакивал с очередным запросом, Гавен
попросту выходил из комнаты.
- Анекдот, - сказала Островская. - Наш революционный соперник вместе с
офицерьем! И чего его понесло?
- Я сам удивляюсь. Я думал, он наложил в штаны и сидит под кроватью, а он ночью
на Малахов курган поперся.
- Теперь берегись, - сказала Нина. - Он в тюрьме получит информацию... лишнюю
информацию. Это плохо.
- Не получит, - сказал Гавен, ставя возле фамилии Мученика буковку "о" и крестик
для надежности. - Не получит он никакой информации, потому что его отправят в
штаб Духонина. Вместе с его подзащитными.
- Ты решил его не освобождать?
- Вот именно. Трагическая случайность.
- Трагическая случайность неожиданно оборвала жизнь нашего старого товарища,
члена Севастопольского совета от партии социал-демократов меньшевиков... Нет, не
трожь его. Меньшевики поднимут вой.
- История не прощает либерализма, - возразил Гавен. - Мученик для нас опаснее,
чем сто офицеров - он враг внутренний, маскирующийся под революционера.
- Ты просто его не выносишь.
- Его не выносит мое классовое чутье, - сказал Гавен.
- К какому классу принадлежим? - ядовито спросила Нина.
Гавен сложил список, подошел к двери и крикнул:
- Шашурин!
Вошел толстый вольноопределяющийся с красным носом.
- Товарищи из тюрьмы ждут?
- Сидят, чай пьют.
- Отлично. Передай товарищам этот список. Они знают, что делать.
Гавен вернулся в комнату и сказал:
- Как я хочу спать!
- Революция - это бессонница, - сказала Нина Островская. Потом подумала немного
и добавила: - Но я продолжаю настаивать на освобождении Мученика.
- Я учел ваше мнение, товарищ Островская, - официально сказал Гавен и улегся, не
снимая сапог, на продавленный кожаный диван. - А теперь можно поспать. Хотя бы
час.
Островская вышла, хлопнув дверью.
Странное, тягучее, почти праздничное напряжение все более овладевало Андреем по
мере того, как приближалась ночь. И это происходило не только с ним, но и с
прочими обитателями большой камеры. Никто не спал. Многие стояли или пытались
ходить, вызывая раздражение и ругань тех, кто оставался сидеть на полу. Люди не
разговаривали, а перебрасывались отдельными фразами как будто для того только,
чтобы не упустить тот момент, когда начнет отворяться дверь. Я провел с этими
людьми почти целый день, думал Андрей, но за исключением Елисея и Успенского я
никого не заметил, и если когда-нибудь судьба, уберегши меня, столкнет с одним
из соседей по камере, я же его не узнаю!
- Почему все страшное происходит ночью? - сказал Андрей. - И чудеса и смерть.
- Люди даже умирают под утро, - сказал Успенский, - это медицинский факт.
- У нас все объясняется просто, - объяснил Елисей Евсеевич. - Днем матросы и
прочие власти заняты на митингах и грабежах, вечером они пропивают награбленное,
а ночью занимаются делами.
Елисей Евсеевич будто сам себя уговаривал, потому что и он оробел перед лицом
безжалостной ночи.
Дверь раскрылась часов в одиннадцать - сначала все услышали, как по коридору
идут люди, и ждали - у этой камеры они остановятся или пройдут дальше.
Остановились. Щелкнула заслонка, потом со скрипом, будто что-то железное упало
на пол, открылся замок и дверь поехала внутрь. Надзиратель с фонарем крикнул,
светя на лист бумаги:
- Ладушкин!
По камере пронесся облегченный вздох и потом прервался. Все слушали, как с нар
сползал и, прихрамывая, шел к двери черный сутулый силуэт - память о человеке,
который мелькнул в жизни и никто не разглядел его лица.
- А что? - спросил этот человек у надзирателя в двери. - Куда меня?
- Домой вас, - сказал надзиратель. - Я так понимаю, что домой пойдете. Хлопотали
за вас.
- Вот видишь, - сказал Елисей Евсеевич, - значит, и меня вот-вот позовут.
Попрощаемся... и вернее всего навсегда!
Андрей испытывал неприязнь к Мученику - к этому самодовольному торгашу, который
и на самом деле выйдет отсюда и будет на радостях пить сухое вино и заедать
цыпленком, а я в эту самую минуту... в ту минуту, когда он будет худыми жадными
пальцами разрывать цыпленка, буду стоять у стены и ждать, когда некто безликий
крикнет: "Пли!"
- Андрюша, Андрюша, - сказал Елисей Евсеевич тихо, - а ваша жена совсем
молоденькая, это так?
Андрей не стал отвечать - в горле был комок, так хотелось заплакать.
- У меня есть один план, - сказал Елисей. - Только ты, Успенский, отвернись, мы
будем шептаться.
- Идите вы к чертовой матери, - буркнул Успенский, он лежал и глядел в черноту
невидимого потолка.
- Вы понимаете, что шансов у вас почти нету?
- Шансы всегда есть, - буркнул Успенский.
- Разве можно им доверять? - удивился Елисей Евсеевич. - Если так рассуждать, то
мы можем просто лишиться такого человека.
Андрею хотелось надеяться, и он боялся надеяться на то, что в голове Елисея
Евсеевича родился какой-то спасительный план. Вся неприязнь Андрея к нему
мгновенно испарилась.
- Интересно, а как вы его спасете? - спросил Успенский.
- А как бы вы спасли?
- Я бы молился, - сказал Успенский.
- А я думал, - сказал Елисей. Он наклонился ниже, и Андрей тоже наклонил голову:
- Как все гениальное, мой выход прост. Сейчас придут за мной - они освобождают
тюрьму от лишних ртов. Они придут за мной, и вы, Андрюша, отзоветесь на мое имя.
- Почему?
- Потому что они выкинут вас на улицу. Кому нужен торговый агент Елисей Мученик?
- А если они постановили сегодня шлепать торговых агентов? - спросил Успенский.
- Не говорите глупостей! Торговых агентов сажают в тюрьмы и даже бьют, но их
никогда не расстреливают.
Андрей молчал. Спасение, забрезжившее рядом, было слишком невероятным.
- А какой вам в этом смысл? - спросил Успенский.
- Прямой, - сказал Елисей Евсеевич. - Я помогаю молодому человеку и доставляю
радость его семье.
- Ага, вы еще намерены и сам остаться в живых!
- Неужели я похож на самоубийцу?
- Но когда вас выведут на расстрел под именем Берестова, как вы намерены
выкрутиться?
- А вот вы посмотрите! Я подниму такой крик, что из-за российской расхлябанности
матросы собираются под видом офицера расстреливать бедных евреев. Вы взгляните
на мой профиль - неужели кто-нибудь может принять меня за офицера? Поверьте
моему слову - матросню легче всего брать на горло. Это - на случай, если
Берестова вызовут первым.
- А если первым вызовут Мученика? - спросил Успенский.
- Тогда Андрюша уйдет, а я останусь ждать, пока всех уведут. А потом спрошу:
"Господин офицер, а почему меня не вызывали?".
- Нет, - сказал Андрей, - это для вас опасно.
- Вы думаете, что я не хочу жить? Какая наивность! Я вам должен сказать, что во
мне заложена такая жажда жизни, что вам и не снилось. Меня можно топить, как
кутенка в сортире, а я все равно выплыву. Но пожалуйста, молодой человек, не
думайте, что я все это делаю совершенно бескорыстно и только из-за ваших
прекрасных глаз. Ничего подобного: будьте готовы, что в решающий момент жизни к
вам в дверь постучится некто в черном и потребует долг. Вы этого не боитесь?
- Нет, что вы!
- Тогда по рукам!
- Вы все сошли с ума, - сказал Успенский, Глядя, как Андрей пожимает руку Елисею
Евсеевичу. - Перед лицом вечности не дело заниматься глупыми шутками.
- Запомните, - сказал Елисей Евсеевич, - вы теперь Мученик, Елисей Евсеевич.
- Елисей Евсеевич Мученик, - послушно повторил Андрей.
- Вы живете на Нижней Николаевской в доме вдовы Петерсон. Запомнили? У них есть
паспорт, к счастью, без фотографии, и когда будете уходить, обязательно его
возьмите. Когда я освобожусь, я сразу отыщу вас и мы поменяемся документами.
- Сумасшедший дом, - сказал Успенский. Он сидел на нарах, разувшись, и
постукивал пятками по грязному полу.
- Я думаю, этого достаточно, - удовлетворенно сказал Елисей Евсеевич. - Теперь
будем ждать.
- Чего? - спросил Андрей.
- Кого вызовут первого. Хотите пари?
- Хочу, - сказал Андрей. В голове шумело, словно он выпил бокал шампанского.
Мученик казался прекрасным, умным и остроумным другом. Почему мы не встретились
раньше, мне так недоставало старшего друга!
- В наших общих интересах, - сказал Мученик, - чтобы сначала вызвали Мученика.
- Почему?
- Со мной им придется разбираться, может подняться шум - тогда наш с вами план
будет погублен. Но если вас вызовут первым и сразу отпустят - тогда мы победили.
В камере снова наступила тишина. Все ждали, что шаги остановятся у двери. Но
надзиратели прошли мимо и еще некоторое время тишина сохранялась, слушали, как
открывается дверь соседней камеры...
Начали возникать голоса, шевеление - и тут снова пауза: по коридору идет
молчащая, но шумная множеством шагов группа людей.
Перед дверью возник шум, возня, потом кто-то крикнул:
- Прощайте, господа! Передайте всем, что мы невиновны!
Камера молчала, будто никто не слышал.
Успенский сделал несколько шагов к двери, хотел что-то прокричать в ответ, но
остановился и понял, что опоздал - люди в коридоре уже ушли.
Успенский не стал возвращаться к нарам. Он так и стоял посреди камеры, руки в
карманах.
Андрей молчал. Он боялся, что их заговор обнаружится и его наверняка
расстреляют. Он старался думать о других вещах, о приятных, но ничего другого в
голову не вмещалось. Но он так старательно заставлял себя думать о приятном, что
прослушал тот, решающий момент, когда дверь открылась снова. И случилось
неожиданное.
- Всем на выход! - крикнул надзиратель от двери. - Хватит вам прохлаждаться.
Выходи по одному.
Он сделал шаг от двери в коридор, и обитателей камеры охватила растерянность -
надо было шагнуть к открытой двери, за которой обещана вроде бы свобода, а может
быть, и смерть - и неизвестность эта может разрешиться только в случае, если ты
уйдешь из относительно темной, душной безопасности камеры.
- А ну давай, кто первый! - крикнул надзиратель.
Успенский, который стоял близко к двери, решительно пошел вперед - и это
движение потянуло за собой других. И повлекло Андрея, словно он был щепкой.
Когда Андрей, протолкнувшись сквозь узкое горнило двери, попал в коридор, он
увидел, что в коридоре стоит несколько надзирателей и матросов. Старший
надзиратель спрашивал каждого, кто показывался в двери:
- Фамилия!
Потом отыскивал ее в списке, который держал в руке и показывал рукой направо или
налево - две кучки людей стояли в коридоре под охраной надзирателей.
- Чистые и нечистые, - сказал кто-то за спиной Андрея, но Андрей не стал
оборачиваться. Внимание его было приковано к пальцу надзирателя, который замер
над списком.
- Ну? - крикнул он вдруг и уперся в лицо Андрея маленькими очками. Андрей
обернулся, будто ожидая поддержки от Елисея Евсеевича, и в самом деле услышал
подсказку:
- Мученик.
- Мученик! - с облегчением произнес Андрей. Главное - прыгнуть в воду, потом уже
не так страшно.
- Ну и фамилия, - сказал надзиратель, ведя карандашом по списку, и Андрей
заметил, что возле фамилий были какие-то значки.
- Есть Мученик, - сказал надзиратель с облегчением, а у Андрея было чувство
усталости, будто он вместе с надзирателем целый день перекапывал списки в
поисках Мученика.
Я - Мученик, в этом есть перст судьбы, думал Андрей. Сейчас они спохватятся.
- Направо! - сказал надзиратель. Андрей замешкался, и второй надзиратель грубо
подтолкнул его. Андрей не видел, кто стоит рядом, впрочем, это не играло роли.
До него донесся голос Елисея Евсеевича:
- Берестов. Андрей Сергеевич. Будьте любезны!
Группа людей, невидимой и безгласной частицей которой был Андрей, двинулась по
коридору прочь от камеры.
Они миновали открытую железную решетку, затем еще какие-то двери, узкую лестницу
вниз и оказались у выхода из тюрьмы: сквозь приоткрытую дверь проникал холодный
мокрый воздух.
- Сколько? - спросил матрос, появившийся в этой двери. На нем была мокрая
офицерская фуражка и черный бушлат.
Надзиратель передал ему список.
- Тридцать два, - сказал он, - всего тридцать два.
- Отлично, - обрадовался матрос. - Хорошо работаете. Никого себе не оставили?
От черного прямоугольника двери отчаянно дуло.
Матрос сложил список, положил в карман и приказал:
- Выходить по одному!
Андрей понимал, что он сейчас окажется на улице и в то же время поведение
матроса было таким, будто он не собирался отпускать арестантов. Люди выходили, и
матрос громко считал их. Андрей оказался тридцатым. Ему вдруг захотелось
остаться в тюрьме - но сзади стояли надзиратели, которые были рады избавиться от
Андрея.
Андрей прошел сквозь дверь и оказался в мире, где не место живому человеку -
сверху хлестал ледяной дождь, под ногами было скользко, ветер был таким
промозглым, пронзительным и яростным, что Андрея начала бить дрожь. Выбегая из
тюрьмы, люди оглядывались - и другой матрос приказывал: вперед, вперед!
Там стоял большой открытый грузовик с высокими бортами.
Матросы велели людям лезть в грузовик, и тогда Андрей вдруг окончательно понял,
что произошла ошибка - их везут убивать! Никто не будет везти людей ночью в
открытом грузовике для того, чтобы выпустить на свободу. Нет, это неправда,
просто надо освободить тюрьму, тесно в тюрьме и поэтому их перевозят в
Симферополь. Это объяснение было таким здравым, что он почти успокоился.
Когда тридцать два заключенных были в грузовике, в кузов забрались два матроса с
пистолетами, и один из них приказал всем арестованным сесть на пол.
Сразу стало теплее и не так дул ветер.
Матросы уселись на задний борт.
- Ну что, спаслись от смерти? - спросил Успенский, который оказался рядом.
- Вы здесь? - Андрей даже обрадовался, что есть знакомый человек.
- И я, и вы, и еще тридцать офицеров и угнетателей трудового народа, - сказал
Успенский. - Если когда-нибудь вы встретите на том свете господина Мученика,
плюньте ему в лицо!
- А вы думаете, что ему лучше? - спросил Андрей. - Ведь не исключено, что нас
везут на вокзал, чтобы отправить в другую тюрьму.
- Это еще зачем? - спросил Успенский.
- Сидеть! Сидеть! - кричали матросы, следя, чтобы заключенные расселись.
Андрей повторял для себя: все-таки на вокзал - вот мы поедем и увидим, что едем
на вокзал.
- Сидеть! Над бортом рядом с Андреем поднялась рука, которая осторожно кинула
ему на колени портсигар и исчезла. Андрей инстинктивно накрыл портсигар обеими
ладонями.
Он потянулся к борту. Там в матросской одежде и в заломленной назад бескозырке
стоял татарин Иса, которого Андрей помнил по партизанскому отряду Ахмета. Иса
улыбался, показывая голубоватые в темноте зубы.
- Вы что? Вам плохо? - спросил Успенский, обнаружив способность переживать за
других в момент, когда на свете уже не остается никого, кроме тебя самого.
- Спасибо, - сказал Андрей, чувствуя, как в нем поднимается торжество, именно
торжество превосходства над этим миром, над прочими людьми, прикованными к
своему часу и покорно плывущими, подобно щепкам, по реке времени.
Торжество питалось гордыней, словно Андрей сам придумал и изготовил портсигар,
словно он и есть Дедал, уже испытавший крылья.
Сидя в той же позе, Андрей осторожно и уже привычно провел по ребру портсигара.
Портсигар вернулся к владельцу, а это могла сделать лишь Лидочка, которая
видела, как он пропал. Надо уходить. Уходить и забыть об этом сумасшедшем доме,
о страшной камере и ночном путешествии под ледяным дождём. Андрей нащупал
кнопку, но не нажал ее, Он понял, что этого не надо делать в грузовом
автомобиле, потому что обязательно упадешь на землю с большой высоты - сначала
надо выйти из грузовика.
Грузовик ехал довольно долго, и заключенные жались друг к другу и никто не
разговаривал, словно все уже умерли, даже матросы на заднем борту казались
мокрыми статуями. Сейчас можно кинуться на матросов, невольно начал рассуждать
Андрей - их тут всего двое - свалить их и бежать!
Как бы в ответ на его мысли грузовик прибавил скорость. На такой скорости
спрыгнуть с мотора - значило искалечиться. И матросы, как бы уловив мысль
Андрея, зашевелились, положили ладони на раскрытые кобуры.
Он уйдет... а Успенский? У него же двое детей! Как ему помочь? Обнять его и нажать
на кнопку - а если портсигар не может взять двоих, вернее всего, он не сможет
этого сделать, значит, мы оба погибнем?
Грузовик остановился. Вокруг была темная мокрая пустота, и кто-то сказал:
- Малахов курган.
- Последняя остановка, - ответил второй голос и хихикнул: - Трамвай дальше не
идет.
- Бежим, - сказал Успенский. - Другие тоже побегут.
Вспыхнул прожектор, ударив в людей, вылезавших из грузовика, Андрей скорее
угадал, чем увидел группу матросов, стоявшую в стороне.
- Давай, давай, без задержки!
Матросы - их набралось человек десять, погнали арестованных вниз под горку, к
какой-то яме, чуть задетой лучом прожектора.
- Беги! - крикнул Успенский и бросился в сторону.
- Стой!
И сразу застучали выстрелы...
Далее нельзя было ждать ни секунды.
Андрей нажал на кнопку, передвинутую на три дня вперед.
И провалился в уже знакомый поток времени.
Елисею Мученику, освобождая его из-под стражи, отдали мешочек с личными вещами
Берестова. Мученику было неловко брать этот мешочек, и от вида его радость
избавления, умиление собственным умом, выручившим его из безнадежного положения,
тут же сменилось раскаянием перед юношей, который пошел на смерть вместо него. И
Елисей стал доказывать себе, что это не совсем так, вернее, совсем не так. Он
пошел на эту уловку ради своей партии, ради революции, ради спасения миллионов
людей. Идет война, он на войне, он солдат, и военный закон велит ему прибегать к
различным хитростям, чтобы остаться в живых и продолжать борьбу за правое дело.
И все же Мученику было гадко, и он решил обязательно отыскать молодую жену
Андрюши Берестова и отдать ей мешочек с вещами. Выйдя из тюрьмы и ожидая
трамвая, он развязал мешочек Берестова и увидел в нем стальные наручные часы,
триста рублей денег, свернутых в рулон, и мелочи, что бывают в карманах, но ни
фотографии, ни письма - ничего, что могло рассказать о погибшем.
До дому Мученик добрался еле живой и весь следующий день не вылезал наружу,
ожидал, чем кончится игра большевика Гавена.
Он оказался прав.
На следующий день в городе, потрясенном ночными расстрелами на Малаховом
кургане, начал действовать временный военно-революционный комитет, составленный
из большевиков. Первым приказом комитета был арест всех офицеров флота во
избежание их поголовного уничтожения вошедшими в раж убийцами.
На некоторых кораблях матросы сопротивлялись и не отдавали своих офицеров. Если
там дело срывалось, Гавен не расстраивался. Город был парализован - лидеры
меньшевиков и эсеров либо прятались, либо оказались в тюрьме, а некоторые были
убиты вместе с офицерами. Военно-революционный комитет стал единственной властью
в городе, достаточно решительной, чтобы, использовав матросский террор, через
несколько дней вернуть своих опричников в экипажи.
Весь день Елисей Евсеевич бродил по своей девичьей комнатке, в которую так ни
разу и не привел свою Раису. Порой он присаживался к узенькому гимназическому
столу и начинал писать, волновался, ломал перо, менял его, пачкая пальцы
чернилами, снова писал и рвал листы бумаги.
Так и не написав, чего хотел, он лег в постель, не заснул, вскочил, ночью зажег
лампу, хоть хозяйка и сердилась, берегла керосин, и без помарок, быстро и легко,
написал заявление о приеме в социал-демократическую партию большевиков.
С утра он пришел в совет, там еще бродили растерянные и никому не нужные
вчерашние правители города, узнал от них о создании военно-революционного
комитета, отнес туда заявление и, не моргнув, выдержал яростный взгляд Гавена.
- Как ты ускользнул? - спросил, наконец, Юрий Петрович с искренним удивлением.
- Откуда? - сделал большие глаза Мученик.
- Ладно уж притворяться. Тебя должны были расстрелять.
- Откуда ты знаешь об этом, товарищ Гавен?
- Птичка донесла.
- У тебя уже и птички в доносчиках?
- Я вызову караул.
- Подожди, Юрий Петрович. Сначала прочти.
Он протянул Гавену заявление о вступлении в партию большевиков.
Тот прочел, окинул Мученика ироническим взглядом и сказал:
- Заходи.
- Может, вы не пожалеете, что меня не расстреляли, - сказал Елисей.
Пока Мученик ждал убежавшего куда-то Гавена, он раскрыл свежую севастопольскую
газету. В ней был список жертв матросских самосудов. Под номером 23 шел Е.
Мученик. Видно, в редакцию попал заранее составленный список. Под номером 29
числился капитан Успенский.
На этот раз путешествие было относительно коротким. В плавании по реке времени
Андрей научился оценивать длительность прошедшего времени. Это было, как
оказалось, уникальное качество, не свойственное более ни одному из
путешественников.
В полете Андрей потерял равновесие, упал и ушиб локоть. Так что сначала он
почувствовал острую боль и лишь затем смог открыть глаза. Ему показалось, что он
остался в той минуте, из которой бежал - вокруг было так же темно, так же
моросил ледяной дождик и дул порывистый ветер.
Андрей приподнялся, потирая локоть, и оглянулся - вокруг было пусто. Как будто
никогда сюда не приходили люди.
И тут же он услышал легкие шаги...
Он не успел подняться и встретить Лидочку - она налетела на него и чуть не
опрокинула вновь.
- А знаешь, - говорила она, целуя при том его щеки, уголки губ, глаза, лоб
мокрыми, но горячими губами, - знаешь, я видела, как в точке твоего появления
возникло зеленое свечение и потом лопнуло - как будто очень большой воздушный
шар. Ты слышишь?
Андрей прижал ее к себе.
- Ты ждала меня? Ты долго ждала?
- Какое счастье! - сказала Лидочка и громко чихнула. - Я жду тебя всего вторые
сутки. Я знала, что ты ненадолго улетишь. Но ты не бойся, я сказала Ахмету, что
я тебя дождусь, и он поверил - он дал мне такую теплую бурку, ты просто такой не
видел. Идем, а то ты замерзнешь! Я когда узнала, что Иса передал тебе портсигар,
я упала в обморок, честное слово. Когда увидишь Ахмета, спроси, он подтвердит, а
Ахмет повез в Симферополь главного муфтия Челибиева, это очаровательный мужчина,
ты не представляешь, он не мог тебя дождаться...
- Погоди, моя любимая, погоди, моя хорошая, - сказал Андрей. - Пойдем отсюда.
Они же могут вернуться.
- Нет, - уверенно возразила Лидочка. - Они не вернутся. Они выполнили, что от
них требовалось - они запугали город, а теперь власть захватили большевики.
Лидочка провела его за невысокий каменный забор, за которым, под одиноким
тополем, было устроено ее логово.
- Садись, - сказала она, - тебе надо немного отдохнуть.
Большая кавказская бурка сохранила внутри Лидочкино тепло. Они забрались в нее и
прижались друг к другу очень тесно, чтобы поместиться под буркой. Они стали
целоваться, потому что им не хотелось больше говорить - ими овладело неуемное
страстное, нервное желание - как истерический смех. Еще два дня назад они не
знали, что когда-нибудь будут снова вместе, и теперь их тела как бы требовали
убедиться в том, что они вернулись друг к другу. И это соединение было более
мучительным и сладким, чем их первые ночи в Батуме.
А потом им надо бы идти в город - зачем оставаться в нехорошем месте. Но так и
не разъединившись, они заснули. И проспали до утра, когда дождь пошел сильнее и
они уже не могли согревать друг друга. Накрывшись буркой, как громадным зонтом,
они побежали в тот дом, который им достался по наследству от Ахмета, и
налетавший порывами ветер хотел вырвать у них бурку или хотя бы опрокинуть их на
землю.
Старуха, хозяйка домика, еще спала, они на цыпочках прошли в свою комнату и
снова заснули.
Новый, 1918 год Лидочка с Андреем встретили в Симферополе в доме тети Маруси.
Уже неделю они жили там, намереваясь уехать в Москву, что с каждым днем
становилось сделать все труднее. Они надеялись на помощь Ахмета, ставшего при
татарском правительстве немалым человеком. Надежда была на специальный поезд до
Киева, которым туда отправлялась депутация Кры
...Закладка в соц.сетях
