Жанр: Научная фантастика
Река Хронос 3. Возвращение из трапезунда
...их метров
земли, что потребует не менее пяти тысяч рублей расходов. Археологи покачали
головами, следом за Успенским соглашаясь с немыслимостью такой задачи. Иван
Иванович сказал, что Успенский зимой постарается найти в Петрограде каких-нибудь
меценатов, чтобы летом 1918 года сделать здесь массу ценных находок, а кроме
того, поднять землю из башен, что даст возможность выйти к подземным ходам,
соединявшим дворец и башни цитадели. А господин Керн добавил, что профессор
Успенский уверен, что именно в подвалах и подземных ходах цитадели и хранится
библиотека Трапезундских императоров.
Авдеевы стали спрашивать о библиотеке, словно намеревались завтра же представить
ее на суд мировой общественности, и Иван Иванович терпеливо разъяснял. Затем
Авдеевы утомились и приняли любезное приглашение полковника Керна проследовать в
его скромный кабинет и освежиться там прохладительными напитками. Остальных Керн
почему-то не позвал, но никто не был на него в обиде: день был свежий, нежаркий,
никто не устал, Тема сквозь пролом в стене стал снимать вид на гору Бос-тепе,
где стояли русские батареи, стерегущие Трапезунд, а также античный алтарь Митры.
Андрей договорился, что поедет туда с Иваном, когда тот получит разрешение
коменданта, военные не любили, когда лишние люди появлялись на передовых
позициях. Иван добавил, что офицерам не хочется показывать гостям, в каком
состоянии находится армия, очевидно, что иного выхода, как бежать отсюда, у
русской армии нет.
Иван провел Андрея в одну из башен, второй этаж которой во времена империи
занимала небольшая церковь. Там сохранилась средневековая фреска. На ней в ряд
стояли высокие чины Трапезунда - они строго глядели перед собой, одинаково
бровастые и глазастые. У центральной фигуры на голове был обруч, наложенный на
красную шапку, с обруча свисали цепочки. Иван сказал, что вернее всего это
император Алексей - основатель империи. Они вышли из башни и присели на
солнышке, у конюшни с фундаментом римского времени, глядя на море, на маленький
серый "Измаил" посреди бухты и совсем уж малюсенький, в цвет транспорта
миноносец "Керчь".
- А вы сами где копаете? - спросил Андрей.
- В этом сезоне мы раскапывали храм святого Евгения, потом вернулись в храм
Златоглавой Богородицы. У нас плохо с деньгами. А чем займется профессор Авдеев?
Андрей подумал, что говорят они о своих профессорах, как кучера о барах.
- Бог его знает. Я не думаю, что он оставит большой след в науке о Трапезунде.
- Я уже заметил. Но ему хотелось бы удивить мир.
- Угу, - согласился Андрей. - И это меня тревожит.
- Я тебя понял, - сказал крестьянский сын. - Тут заразная обстановка. Все в этом
городе или шпионят, или воруют, или занимаются контрабандой. И даже почтенному
профессору на второй день уже хочется отхватить кусок у вечности, желательно
быстро и подешевле. Ничем не отличается твой профессор от подполковника
Метелкина.
- А твой? - оскорбился Андрей за своего барина.
- Мой - весь в науке. Он разменивается на ученые детали, тратит месяц на
надпись, которую прочли уже до него, и жутко спорит на страницах шести статей со
всеми своими существующими и вымышленными оппонентами по поводу формы венца у
трапезундского императора.
Андрею надоело сидеть. Он прошел к пролому в стене, чтобы видеть голубые горы,
святилище Митры и мечеть на горе, которую, как сказал Иван, наши бравые солдаты
превратили в казарму. Впрочем, почему они должны ночевать под открытым небом?
Иван прошел следом за ним.
- Ты обещал рассказать про свои вчерашние приключения, - сказал он. Андрей
отметил про себя, что за годы, пока его не было, люди стали проще в общении,
куда быстрее переходили на "ты", что русским несвойственно.
Андрей рассказал о Сурене, о ночном бегстве и раненом турке. Но визитную
карточку госпожи Теофилато он не показал - даже трудно объяснить почему. Может
быть, потому, что визитная карточка пахла пряными духами, то ли потому, что в
ней была настоящая тайна и Андрею хотелось, чтобы с ним произошло, пускай
опасное, но удивительное приключение, вроде тех, что выпадали на долю пленников
сераля или путешественников по Аравии.
- Не думаю, что это случайные бандиты, - сказал Иван. - Скорее всего, ты кому-то
мешаешь.
- Кому же я, прости, могу мешать?
- Законный вопрос, - ответил Иван Иванович, глядя на Андрея прозрачнейшими
простодушными глазами. - Если, конечно, тебе нечего скрывать.
- Клянусь, мне нечего скрывать!
- Не спеши, Андрей. Всем есть что скрывать, даже мне, хоть я и предельно
очевиден. Я убежден, что если в тебе хорошенько покопаться, иголочки под
ноготочки запустить, на дыбе тебя подвесить - ой, сколько интересного из тебя
высыпется! Да не отмахивайся, мой любезный друг, лучше скажи, что ты делал ровно
год назад, ровно два года назад, скажи, с кем ты встречался в прошлом августе...
Мне кажется, что ты уже бледнеешь и теряешь уверенность в себе.
- Ну ладно, я согласен, - сказал Андрей, чтобы не спорить.
- Вот! Уже достижение! - Крестьянский сын расхохотался так, что из-за башни
появился палеограф Россинский с записной книжкой в руках.
- Вы меня звали? - спросил он.
Узнав, что его не звали, он, облегченно вздохнув, исчез вновь.
- Для того чтобы избавиться от бедствия, надо точно знать, за что оно тебя
преследует, - сказал Иван.
- Но я, честное слово, не знаю, кто меня преследует!
Иван оперся спиной о теплые плиты стены, закурил и угостил турецкой папиросой
Андрея.
- Я тебе кое-что объясню, - сказал он. - Может быть, это поможет тебе. Давай
посмотрим, кто может быть в тебе заинтересован. Я имею в виду наш трапезундский
преступный мирок. Охотились на тебя турки, заигрывал негоциант Саркисьянц. Если
турецкая банда хотела тебя убрать, значит, ты нужен их врагам - греческой банде
или русским посредникам.
- А ты, Иван, к кому примыкаешь?
- Ой, Андрей, спроси чего-нибудь полегче, как говорят у нас в Одессе. Я кошка,
которая гуляет сама по себе.
- Для покупки имения?
- Для покупки имения, Андрюша. И не пугай меня революцией. Революция свое дело
уже сделала, она дала погреть руки новым господам. Господа кадеты и трудовики
будут зарабатывать сами и дадут заработать остальным. Ты не представляешь,
Андрюша, какой замечательной державой станет наша Россия через десять лет! Наша
замечательная революция сковырнула самые главные препятствия в присоединении
России к мировому сообществу цивилизованных государств - феодальную
монархическую систему. Называй ее как хочешь - командной системой,
бюрократической системой. Главное - она сметена!
- Это под сомнением! - радостно крикнул фотограф Тема Карась, который незаметно
установил свою треногу и сделал снимок, ослепив вспышкой магния. - Уже новые
бюрократы полезли из всех щелей, а другие только переименовались, - сообщил
он. - В России ничего не поделаешь - революция, не революция - все равно будут
вельможи, скалозубы и молчалины. Мы обречены!
Тут Тема подхватил треногу и камеру и поволок их, забыв о своей филиппике, к
пролому в крепостной стене.
- Почему в России столько философов-любителей! - возмутился Иван. - Все дают
советы, все что-то знают заветное. А работать никто не желает.
Андрей спросил у поручика Митина, как пройти в кафе "Луксор". Тот как раз
заглянул в отель, где, по его словам, продавали хороший трубочный табак.
- Вы тоже торгуете табаком? - спросил Андрей, не желая обидеть поручика. Но тот
вдруг вскипел:
- Хватит того, что вся армия продалась - каждый спешит схватить свой кусок
золота или дерьма. А что происходит в России, что будет с нами завтра, вам
плевать?
- Зачем распространять обвинение на всех? - сказал Андрей. - Даю вам честное
слово, что, пока не приехал сюда, я слыхом не слыхивал о контрабанде. И сам не
собираюсь этим заниматься.
- Мне бы хотелось верить, - сказал поручик. - Но что я могу подумать о человеке,
который, только прибыв в Трапезунд, тут же устраивает ночные прогулки с
перестрелкой, а затем спрашивает дорогу в пресловутый "Луксор"?
- А чем плох "Луксор"?
- Послушайте, Берестов. Вы мне задали вопрос, как пройти в кафе "Луксор". Я вам
сейчас расскажу туда дорогу. Но и вы ответьте мне на простой вопрос - что вас
влечет именно в это заведение?
- Меня пригласили, - сказал Берестов, стараясь казаться невинным в утаивании
правды. Он не лгал. И уговаривал себя: я не лгу - и лишь недоговариваю.
- Разумеется, пригласили, - саркастически улыбнулся поручик Митин. - Туда редко
приходят без приглашения.
Но более вопросов он задавать не стал, а, выведя Андрея на мостовую, где за
столиками сидели греки и пили кофе, сказал:
- Два квартала пройдете, свернете направо. Второй дом от угла.
Последовав совету поручика, Андрей отправился по улице, где все дышало миром и
спокойствием. Ни близкая война, ни национальная рознь, ни бедность и разруха не
чувствовались там. Точно такой же она была и сто лет назад в ее неспешности и
установившихся веками человеческих отношениях, которые прерываются периодами
кровавых раздоров, но затем вновь возвращаются в берега нормальности.
Солнце пекло как в середине лета, но настоящая летняя жара, устоявшаяся,
проникшая в глубины дворов и под сень монастырских галерей, еще не наступила.
Андрей подошел к фонтану и под внимательными взорами молодых греков подставил
ладони под струю и напился. Греки заговорили между собой, конечно об Андрее.
Андрей достал платок, вытер руки, греки снова заговорили, потом засмеялись, и
Андрей почувствовал в голосах и смехе недоброжелательство. Один из парней даже
сделал движение в его сторону, но незавершенное и в то же время оскорбительное.
Смех послышался и со стороны столиков у края площади, где сидели греки постарше.
Андрей не мог ответить и понимал, что отвечать нельзя. Он пошел дальше. Он
завернул за угол. В первом доме был большой мануфактурный магазин - узкая дверь,
по обе стороны которой громоздились колонны, сложенные из рулонов тканей, вела в
темное прохладное чрево - оттуда выбежал молодой приказчик с аршином в руке и
затараторил на смеси греческого и русского языков. Андрей не стал оборачиваться,
и в спину ему полетело ругательство - атмосфера недоброты окружала
освободителей, исчерпавших свою благородную миссию.
Вывеска "Луксор" висела поперек тротуара. Красные буквы были обрамлены цветами и
стеблями папируса. Дверь была раскрыта - инвалид на деревянной ноге,
подпрыгивая, выметал изнутри сор.
Маркизы на окнах были спущены, и вид у "Луксора" был крымский, будто Андрей уже
видел это кафе на набережной Ялты.
Но когда он вошел и зазвенели длинные бисерные гирлянды, что заменяли внутреннюю
дверь, он сразу осознал разницу.
Столики в большом и низком зале располагались полукругом, оставляя в центре
место для невысокой эстрады. По обе стороны ее тянулись длинные стойки баров,
задние стенки которых были стеклянными, как стеклянным оказался и потолок, с
которого свисали погашенные сейчас люстры. Один из баров был темен, а над вторым
горела цепочка разноцветных электрических лампочек, которые, отражаясь
многократно в стойке и на потолке, придавали всему залу атмосферу детского
рождественского праздника.
Эта мирная семейная атмосфера несколько дисгармонировала с девушками, что сидели
на высоких круглых табуретах вдоль стойки. Двоих из них Андрей узнал по
вестибюлю "Галаты", другие были ему незнакомы. Девушки лениво перекидывались
словами. Были они большей частью полными брюнетками и почти все одеты в подобие
матросских костюмов с короткими черными юбками, а их толстые ноги были обтянуты
тонкими фильдеперсовыми чулками.
Посетителей в кафе не было, если не считать военлета с рукой на черной перевязи,
который вошел как раз перед Андреем и громко, как и положено завсегдатаю,
воскликнул:
- Сливовицы и содовой! На полусогнутых!
Буфетчица - полная, но крепкая девица тоже в матросском костюме, с высокой
грудью и мускулистыми руками, тут же откликнулась:
- Хватит тебе, штабс-капитан.
- Нет, не хватит, Русико! - возразил штабс-капитан Васильев. - В меня еще
вмещается.
Он увидел стоящего в нерешительности Андрея и сказал ему как старому знакомому:
- Берестов, не стойте бараном - закажите что-нибудь и девицу, если вы любите
этим заниматься с утра.
Буфетчица вышла из-за стойки, принесла военлету подносик, на котором стояла
высокая рюмка сливовицы и вспотевший стакан содовой.
Васильев попытался ущипнуть Русико за крепкую ногу, но та была готова к этому и
увернулась.
- Отстань, - сказала она, - какой из тебя кавалер. Сегодня за чей счет пьешь?
- За счет государства, - сказал военлет и достал из кармана очень широких галифе
целую пачку красненьких. Тут же спрятал их и неприятно засмеялся.
- Садитесь ко мне, Берестов, - сказал он. - Помните, я вас в Ялте встретил - еще
червонец у вас стрельнул. Помните? Вы тогда попались или потом попались?
- Простите, господин Васильев, - сказал Андрей. - У меня здесь встреча.
- Смотри-ка, вспомнил, - ухмыльнулся военлет. - Но долг сегодня отдать не могу,
екскьюзе муа. В следующий раз.
- Платить будешь? - спросила буфетчица, которая далеко не отходила, но каким-то
таинственным образом у нее в руке возник листок бумаги. - Вот твой счет за этот
месяц, - сказала она.
- Что удивительно, - сказал Васильев, игнорируя счет, - она же грузинка. И на
такой позорной работе. Нация рыцарей, нация цариц - и вдруг буфетчица в борделе.
- Платить будешь? - спросила Русико. Васильев отрицательно покачал головой.
Русико сказала Андрею:
- А вы посидите там в сторонке, сейчас мадам придет.
Андрей послушно отошел и вовремя, потому что по знаку Русико приковылял инвалид
на деревянной ноге. Шел он без костыля, уверенно, но медленно - Андрей сразу
увидел, какие у него могучие, длинные, почти до земли, руки.
Русико заговорила с инвалидом на непонятном Андрею языке.
Тот медленно, не глядя Васильеву в глаза, двинулся к летчику.
Васильев одним глотком выпил сливовицу, неожиданно схватил рукой, что была на
перевязи, стул и стал отступать к выходу.
Инвалид шел к нему, будто ему было все равно - человек это или дерево - как
будто какая-то сила наставила на путь заводную игрушку и та следовала приказу.
Васильев убежал бы из "Луксора", но одна из девиц в матроске так быстро и ловко
успела оказаться сзади военлета и подставить ему ножку, что тот пошатнулся и в
этот же момент инвалид настиг его и толкнул в грудь так, что Васильев упал.
Девицы - и те, что сидели за стойкой, и те, что были за столиками, - во главе с
Русико кинулись на поверженного военлета - тот отбивался, ругался, кричал, что
ему щекотно, что ему яйца оторвут, причитал, будто деньги не его, а казенные, на
покупку гидроплана - и Андрей, думавший было, что надо выручать офицера, вдруг
понял, что он наблюдает нечто вроде игры.
Васильев урчал, девицы визжали, Андрей хотел уйти, и надо было уйти, но зрелище
девиц, заголяющихся бесстыдно и ползающих по военлету, притягивало своим срамом.
- Господин Берестов, давайте отойдем, - услышал он женский голос. Голос был
глубокий, хрипловатый и в то же время легкий, слова давались владелице голоса
без всякого труда - они сами формировались глубоко в ее гортани и выплескивались
наружу. Приятно было слышать этот рокот, а Андрей его уже слышал - это был голос
Глаши, чуть более низкий, но похожий по тембру и богатству.
Андрей обернулся, ожидая увидеть Глашу либо человека, на нее очень похожего, но
увидел вчерашнюю танцовщицу - хотя узнал ее не сразу - вчера вечером ее лицо
было грубо и ярко загримировано.
Аспасия была вовсе не похожа на Глашу. Если в Глаше все было скромно, скрыто,
как бы в полутонах, несмотря на яркость голубых глаз и рыжеватых волос, то
Аспасия была как знамя под ветром. Она оглушала и ослепляла с первого мгновения
и потому, наверное, она предпочитала открыть обозрению в танце свой живот и
руки, но не лицо - именно в ее лице и таился главный непреодолимый соблазн -
совершенство ее лица было совершенством дикой человеческой самки, олицетворением
тех особенностей женского лица, что тут же вызывало в скрытой подавленной
похотливости монаха крик: "На костер ее, она ведьма!" Такие женщины редко
доживают жизнь до конца спокойно - их убивают, как убили сестру Аспасии -
Кармен.
Нос Аспасии был невелик и имел маленькую горбинку, а ноздри были раздуты и живы,
как у лани, ищущей запах волка, губы были слишком полны, почти негритянские, но
цвет их был настолько нежно-розовым, а подбородочек, чуть выдающийся вперед,
являл собой такое совершенство округлой линии, что мысль о недостатках лица
просто не приходила в голову.
И несмотря на то, что Аспасия выглядела более чем скромно - ее чуть вьющиеся,
цвета воронова крыла волосы были забраны в узел на затылке, ни глаза, ни губы,
ни щеки не накрашены, простое домашнее, дневное, правда, недешевое на вид серое
платье с длинными рукавами и кружевным воротничком закрывало до половины шею. Но
эти попытки придать себе вид скромницы сокрушительно проваливались - попытка
скромности еще более возбуждала желание.
- Простите, господин Берестов, - сказала Аспасия, - за такой беспорядок.
Она подняла руку, и рука нерешительно повисла в воздухе - и тут Андрей понял,
что не только его внимание было приковано к ее чрезвычайно тонким пальцам, но и
внимание всех присутствующих - включая одноногого инвалида и военлета Васильева,
выбравшегося из-под груды женских тел.
- Васильев, - сказала Аспасия, без попытки быть хотя бы вежливой, - чтобы я вас
не видела здесь в течение недели.
- Ася! - возопил военлет. - Аспасия! Я не выживу.
Он потянулся было к ее руке, но рука быстро отошла в сторону, и Васильев
схватился за спинку стула, чтобы удержать равновесие.
Госпожа Аспасия Теофилато крепко взяла Андрея пальцами за локоть и повела к
чистому столику чуть в стороне от стойки.
Васильев, бормоча что-то, ретировался, девицы вернулись к стойке, Русико, не
ожидая приказа, принесла и поставила на стол две рюмки коньяка и чашечки кофе,
сваренного именно к тому моменту, когда он понадобился Аспасии.
Андрей понимал, что Аспасия не может быть такой же продажной женщиной, как
остальные обитательницы этого заведения, но она не была здесь и случайным
человеком - иначе почему она танцевала танец живота в "Галате"? Рассуждая так,
Андрей не мог не любоваться Аспасией, хотя старался делать это не очевидно,
чтобы не дать повода укорить себя в невоспитанности. Хотя слово "любование" вряд
ли передает чувства, с которыми мужчины смотрели на Аспасию - скорее, это
называлось вожделением, но Андрею в тот момент было не до анализа собственных
чувств.
- Простите, я так плохо выгляжу, - сказала Аспасия, ответив на взгляд Андрея.
- Ну что вы...
- Только, пожалуйста, не говорите мне комплиментов. Вы знаете - я фаталистка и
не исключаю в жизни невероятных поворотов. Может быть, судьба заставит нас
сблизиться, может быть, не дай Бог, сделает нас врагами. Сейчас же мы с вами
знакомые, даже не приятели, хотя ваш вид мне приятен и внушает доверие.
Тут Аспасия засмеялась низким горловым смехом:
- Нет больших плутов, чем те, кто вызывает доверие с первого взгляда. А вы как
думаете?
- Себя я за плута не считал.
- Выпейте коньяк. Его делает мой дедуля, он живет в Синопе. Вы бывали в Синопе?
- Не приходилось, - Андрей отхлебнул глоточек такого душистого, крепкого и
жгучего коньяка, которого пробовать не приходилось.
- Чудесно? - спросила Аспасия и посмотрела на Андрея так открыто и добродушно,
что возникло веселое и озорное желание чмокнуть красавицу в щеку. Но Андрей,
разумеется, удержался.
- Очень вкусно, - сказал Андрей. - А вы так хорошо говорите по-русски.
- Почему бы мне плохо говорить, - спросила Аспасия, - если я родилась и выросла
в Феодосии? У меня там братья остались и тетка. А вы, судя по говору, тоже с
юга?
- Я симферопольский, - сказал Андрей.
- Вот уж не люблю Симферополь, - сказала Аспасия, - хоть у меня там тоже
родственники есть. У меня много родственников, хоть пруд пруди. - Она начала
отгибать пальцы - вовсе не так, как делают русские, которые, считая, загибают
пальцы. - В Бахчисарае есть, в Керчи - ой как много, в Ялте есть и даже в
Севастополе. И я все знаю - что где случилось - сразу знаю.
Она рассмеялась, и Андрей поразился чистоте и белизне ее зубов - их было много,
они были крупные, ровные и белоснежные.
- Я в Симферополе в Глухом переулке жил, - сказал Андрей. - Вы знаете?
- Нет, не знаю, - огорчила его Аспасия. - А вы кондитерскую Циппельмана знаете?
- Ну конечно же! Пирожные эклер с шоколадной начинкой!
- А Фиру, дочку хозяина, знаете?
- Отлично знаю.
- Она замужем за моим кузеном! - радостно сообщила Аспасия.
- И у них ребенок, - сказал Андрей.
- У них трое. Малыш и двойня, - сообщила Аспасия с гордостью, словно сама родила
всех детей Фиры.
Коньяк она пить не стала, а отпила кофе - Русико принесла еще по чашечке, чтобы
кофе был горячий.
- Можно я вас буду просто Андреем звать? Ведь мы с вами будто давно знакомы.
- Конечно, зовите.
- А в Феодосии меня часто Асей звали. Один гимназист по мне сох и стихи читал:
"Ася, ты мое несчастье!" Смешно?
- Смешно.
- Андрюша, ты только не подумай чего, - сказала Аспасия. - Ты, конечно, видишь,
какое у меня дело. У меня здесь и варьете бывает, по ночам, а еще номера. Ты это
понимаешь?
- Понимаю, - сказал Андрей и покраснел, хотя в полутьме этого, наверное, не было
видно.
- Ты не стесняйся, Андрюша, - сказала Аспасия. - Это дело мужское обыкновенное,
ничего такого нет. Только девочки должны быть чистые и без болезней. Мне,
знаешь, приходится трех-четырех каждый месяц в деревню возвращать - я же не могу
у офицера спросить, вы больной, ваше благородие, или нет? Они мне девочек и
губят. Стыдно просто ужасно.
- Но разве это... необходимо? - неумно спросил Андрей, но Аспасия вовсе не
засмеялась. Она вообще была склонна к умным разговорам и тогда теряла чувство
юмора, оставшееся у нее для обыденных житейских ситуаций.
- Это необходимо, - сказала Аспасия. - Потому что иначе в мужчине происходит
застаивание соков и он становится опасным.
- А монахи? - спросил Андрей.
- Монахи? Монахи, Андрюша, знают особое слово - их учат, я точно знаю. Но есть
некоторые, которые забываются - от них такие развратники получаются, ты не
представляешь.
Андрей вдруг испугался, что Аспасия, которая считает это занятие нужным, тоже
подрабатывает в этом доме терпимости и позволяет себя ласкать пьяным военлетам.
Но спросить об этом он, конечно же, не осмелился.
Но осмелился на другой вопрос:
- А почему вы вчера танцевали в "Галате"?
- А я ведь танцовщица. Я с семи лет начинала. Меня украли. Честное слово. И я
даже в настоящем гареме жила - совсем девочкой, только это неинтересно. Лучше
вам, Андрюша, не знать - но меня танцам учили. Я деньги люблю. Я такая голодная
девочкой была, что теперь, когда денег у меня много, я, Андрюша, не могу
остановиться - а мне тысячу рублей платят за один вечер - два танца, три танца -
они же бешеные кобели и все воруют - пока их солдаты всех к стенке не поставят,
они спешат деньги прогулять.
Нет, подумал Андрей, собой она не торгует.
- Вы, Андрюша, не стесняйтесь, вы можете пользоваться моими девочками без денег
- когда угодно. Я вам Русико советую, она хорошая и по-русски хорошо говорит. И
чистая. Она за стойкой, видите?
- Нет, спасибо, - сказал Андрей. - Мне не нужно...
- Ну ладно, ладно, - сказала Аспасия, - я не для того вас сюда заманила, чтобы
девочками покупать. Вы понимаете, я вас по делу позвала. И торопилась, как
узнала, что на вас вчера напали.
- Вы и это знаете?
- Это банда Османа Гюндюза, страшный человек, вы, Андрюша, не представляете. Они
могут ради денег на все пойти.
- Но я-то при чем?
- А как же? - удивилась Аспасия и положила ладонь на пальцы Андрея. Ладонь была
жесткой, прохладной и уверенной в себе.
- Аспасия, - сказал Андрей, - честное слово, вы мне очень симпатичны, вы даже
себе не представляете, до какой степени.
- Я все отлично представляю. И цену себе знаю на кобелином рынке. И даже знаю,
мальчик мой, - она как бы имела право на такое обращение, потому что сразу стала
вдвое старше, - знаю, что скоро, если меня кто не зарежет или не обезобразит, я
лишусь своей красоты и буду просто толстой старой бабой и тогда меня смогут
спасти только большие деньги. Так что мне твоя симпатия, Андрей, приятна, потому
что ты лучше, чем я ждала - даже удивительно, зачем тебя на такое дело послали.
- Меня не посылали, - искренне возразил Андрей, - я сам попросился.
- А это больше похоже, - согласилась Аспасия. - Ты мог попроситься, потому что
не умеешь свои ходы просчитывать заранее. Лентяй ты...
Они словно давным-давно были знакомы с Аспасией, и это было грустно, потому что
Аспасия, понимал Андрей, никогда не станет его возлюбленной - искры, волны,
какие посылал его организм, возвращались от Аспасии притушенными, чуть теплыми,
ласковыми и семенными. Да и мог ли Андрей претендовать на внимание такой
красавицы - подобные ей рождаются раз в столетие, ради них погибают царства и
стреляются герцоги. И обычно такие красавицы несчастны, потому что их добиваются
наглые, сильные, плохие люди - одинокого благородного рыцаря пристрелит наемный
убийца в трех лье от замка, а негодяй подъедет к замку во главе сверкающего
латами войска.
- Почему лентяй? - спросил Андрей.
- Не притворяйся, - поморщилась Аспасия. - Ты все отлично понял. Но мне не жалко
и повторить - меня очень интересует вопрос - что ты задумал? Я очень хочу знать.
Русико принесла еще по чашечке горячего кофе. Ее мускулистые прямые ноги были
обтянуты белыми чулками. Аспасия подождала, пока девушка отошла. Обернулась к
Андрею.
- Аспасия, мне, честное слово, очень приятно сидеть здесь с вами, - сказал
Андрей. - Я бы век так сидел. Но, к сожалению, я не понимаю ни слова из того,
что вы говорите. Я ничего из себя не изображаю, я ничего не задумал.
- Андрей, - сказала Аспасия, - я все равно заставлю тебя решить по-моему. Если
ты решил играть на подполковника Метелкина - ты погибнешь, как поги
...Закладка в соц.сетях
