Жанр: Научная фантастика
Река Хронос 3. Возвращение из трапезунда
...не откройте дверь, это вас не затруднит?
И не дав Андрею ответить, незнакомец скрылся за углом.
Через три минуты он уже стучал в дверь номера. В этой встрече была интрига - как
будто ты раскрыл свежий номер "Вокруг света", прочел первую главу нового романа
Буссенара или Пьера Бенуа и теперь ждешь, каждый день заглядывая в почтовый
ящик, - когда же наконец будет продолжение...
- Войдите, - сказал Андрей.
- Это я, - сказал незнакомец, открыв дверь и остановившись там, как бы давая
Андрею возможность как следует себя разглядеть. - Мое имя Сурен Саркисьянц. Меня
многие знают.
- Чем могу быть вам полезен? - спросил Андрей, указывая гостю на стул. - И
откуда вы знаете мое имя?
- У меня сегодня одно имя, завтра другое имя, даже родная мама уже забыла, какое
имя было у меня с самого начала. Скажите, Андрей Берестов, что вы для нас
привезли?
- Я? Для вас?
- Не надо маневров. Вам известно, чьи интересы я представляю. - Саркисьянц
широко улыбнулся, и Андрею показалось, что он заглянул в жерло огнедышащего
вулкана - все зубы господина Саркисьянца были увенчаны золотыми коронками -
золотого сверкания было не меньше, чем от полотна Репина "Заседание
Государственного совета".
Господин Саркисьянц был невелик размерами, но очень ладно и округло скроен,
подобен тюленю, покрытому, чтобы пережить холодную зиму и ледяную воду Арктики,
ровным и упругим слоем жира. Как ценной тюленьей шкурой этот жир был обтянут
тугим черным костюмом, а по жилету стекала солидная золотая цепь.
- Поймите меня правильно, я негоциант, - заявил господин Саркисьянц. - Вам
известно такое слово? Я обладаю большими средствами, которые вкладываю в
различные предприятия. Так что любая безделица для меня радость. Золотые часы
есть? Нет? А серебряные часы есть? Нет? А остальные часы есть? Нет. Скажи, а
фотоаппарат у тебя есть? А бинокль у тебя есть? А то, о чем вслух не говорят, у
тебя есть?
- Я не знаю, что это такое.
Господин негоциант расхохотался. Он просто трясся от остроумия господина
Берестова. Потом вытянул на золотой цепи из кармашка, словно якорь, часы и
громко щелкнул их крышкой, отчего зазвучала мелодия "Ах, мой милый Августин,
Августин, Августин... ". Тут господин негоциант стал непроницаемо серьезен. Он
извлек визитную карточку с золотым обрезом, протянул Андрею и сказал:
- Мы с вами, Андрей Сергеевич, будем делать большие дела. Я вас проверил. Все в
порядке. Вы мне понравились. Так я и передам заинтересованной персоне.
С этими словами негоциант каким-то неуловимым образом оттолкнул задом стул,
который послушно отъехал на два аршина и остановился. Затем, уже стоя,
перехватил трость и, коротко поклонившись, исчез, словно был плодом воображения
Андрея.
Андрей отлично знал, что Сурен Саркисьянц ему не приснился и не привиделся. А
ото означало лишь одно: где-то у Андрея есть двойник, вернее всего, в
Севастополе. Что очень странно. Более того, его двойник каким-то образом связан,
с армянским негоциантом.
Менее всего Андрей мог бы предположить, что этим двойником стал его
гимназический приятель Коля Беккер, оставшийся в Севастополе после отъезда
Колчака в Америку.
Участие в Трапезундских операциях, правда, не весьма активное и широкое, Коля
начал принимать еще в апреле, при Колчаке. В конце концов многие в штабе флота и
его службах приторговывали с Трапезундским гарнизоном и тамошними негоциантами
как купленным на собственные деньги, так и казенным добром.
С отъездом Колчака Коля Беккер и Свиридов стали теснее сотрудничать с
помощниками подполковника Метелкина, который в значительной роли мог считаться
генералом российских торговых людей. Беккер и Свиридов были нужны трапезундцам
потому, что, с одной стороны, всегда знали заранее об акциях флота и армии, как
благоприятных для тайной торговли, так и вредных для нее. С другой стороны,
именно эти офицеры в штабе помогали обеспечить перевозки добра на военных и
транспортных судах под видом боеприпасов, обмундирования и черт знает чего еще.
Военные грузы никем не досматривались. Ни Коля, ни Свиридов не знали об истинных
масштабах контрабанды или о ее организаторах - они были винтиками передаточных
инстанций. Еще в мае полковник Баренц из контрразведки предложил Коле съездить в
Трапезунд с ревизией. Коля сначала согласился, но потом, наслушавшись рассказов
о правах тамошних контрабандистов, предпочел сказаться больным. Баренц был
недоволен, но ему ничего не оставалось, как самому собираться в путь: из
Трапезунда приходили тревожные вести - конкуренты "севастопольской группы"
намеревались перехватить рынок...
Андрей снял сапоги и, усевшись на кровати, принялся рассматривать свою комнату.
Центр номера занимала кровать, которая вызывала подозрения, что в этом номере
останавливались обычно джентльмены с небольшими гаремами. Помимо кровати,
балдахин над которой был частично сорван, в комнате стояло ободранное голубое
мягкое кресло, женское трюмо с пустыми бутылочками и баночками перед ним и
круглый столик на шатучих паучьих ножках. Пол был устлан потертыми коврами.
Андрей откинулся на постель, не разбирая ее. Она, оказалась мягкой, податливой и
невероятно скрипучей. Что же происходит, когда на нее ложится гарем? - подумал
Андрей и тут же заснул.
Проснулся он только к вечеру от непривычных звуков под окном. Город уже очнулся
от послеобеденного отдыха и набирал вечерние темпы и шумы. Кричали мальчишки,
звенели и вопили продавцы воды и щербета, верещал бродячий фокусник, матерились
два пьяных русских прапорщика, зазывали прохожих торговцы из лавочек, что
выходили на улицу, размером напоминая платяные шкафы.
В дверь постучали - это был Тема Карась, фотограф, которого госпожа Авдеева
поручила оповестить археологов о том, что общий ужин для экспедиции будет подан
в ресторане отеля "Галата" и потому всех просят по возможности одеться
подобающим образом. Тема был крайне расстроен - у него была лишь зеленая
студенческая тужурка, потому что Тему выгнали за увлечение фотографией из
Лесного института, а впоследствии все деньги он тратил на химические реактивы,
треноги и линзы для своих аппаратов, так что до остального руки не доходили. К
счастью, в гардеробе великого князя, пожертвованного Андрею императрицей,
оказались лишние брюки для Темы, которые, правда, пришлось подвернуть.
Сам Андрей никаких трудностей не испытывал - замшевый охотничий пиджак с
золотыми пуговицами вполне мог сойти за генеральскую униформу экзотической,
допустим, Лихтенштейнской армии.
Труднее оказалось с проблемой туалета, ибо в гостинице такой пышности "удобства"
оказались в конце синего, украшенного цепочкой матовых лампионов под потолком
коридора и были заняты каким-то русским человеком, который в ответ на робкие
запросы Андрея отвечал, пользуясь всеми красками русского языка, как плохо его
желудок переносит острую местную пищу и напитки. В конце концов этот ругатель
вышел и оказался низеньким, одновременно облысевшим и взлохмаченным поручиком по
интендантству и, не попросивши прощения, побрел прочь. Зайдя внутрь, Андрей
вспомнил чью-то мудрую фразу, что уровень цивилизации определяется чистотой ее
туалетов.
Помыться удалось в номере, где возвышался грандиозный мраморный умывальник,
созданный, видно, Скопасом, на котором стоял наполовину наполненный таз. Так что
Андрей, выходя к обеду, был удручен и разочарован.
Но стоило Андрею вновь выйти в коридор и, спустившись на этаж по закругленной с
позолоченными перилами лестнице, очутиться на престижном втором этаже, где
располагались номера господ Авдеевых - место сбора экспедиции, как его
настроение изменилось.
Ступив на мягкий ковер второго этажа, Андрей окунулся в мир неги и порока,
сомнительных удовольствий и сладострастия, невиданных денег и неслыханного
коварства. Андрей всей шкурой почувствовал, что пребывание экспедиции в
гостинице "Галата" грозит ей моральной, а может быть, и физической гибелью,
неминуемой опасностью потонуть в болоте порока.
Но, почувствовав это, Андрей не воспротивился опасности. Его
девятнадцатилетнему, не искушенному в пороках телу стало щекотно и сладко от
предвкушения вседозволенности.
Дверь в номер профессора Авдеева была преувеличенно велика, и хотелось поставить
по обе ее стороны по гигантскому гвардейцу с алебардой и желательно в тюрбане.
Постучавши, Андрей вошел в номер, который был так же роскошен, как коридор, так
же пышен, но далеко уступал ему в размерах. Очевидно, архитектор этого здания
полагал, что его посетители будут большую часть времени гулять по коридорам, а в
номера забегать лишь для удовлетворения овладевшей ими страсти. Номер, намного
превышавший тот, в котором обитал Андрей, был почти весь занят двухспальной
кроватью под расшитым стеклярусом балдахином. Плотный профессор сидел на краю
кровати и громким голосом доказывал Россинскому, что надпись десятого века в
районе трапезундского порта существовать не может, потому что это противоречит
науке. Андрей знал, что профессор ровным счетом ничего не смыслит в греческих
надписях.
Тема Карась сидел в кресле, покрытом чем-то блестящим, и заворачивал обшлага
брюк. Россинский слушал гневные филиппики Авдеева и смотрел в окно, за которым
ничего, кроме синевы темнеющего неба, не было видно. Вошла восхитительная
госпожа Авдеева в блеске купеческой зрелости. Россинский как-то сказал, что ее
хочется сорвать и жевать, обливаясь соком. Плечи ее были обнажены, в руке
страусовый веер.
- Все готовы? - спросила она, оглядывая комнату, где все вытянулись при ее
появлении и даже муж не удержался и вскочил, задрав бороду, будто от этого мог
стать выше.
Княгиня Ольга прошла вдоль строя, только что не проверяя зубы. Андрею поправила
галстук, Теме велела почистить ботинки, а Россинский ей совсем не понравился -
слишком он был мят и засыпан перхотью, и видно было, что она готова оставить его
дома, но не оставит, потому что для палеографа это будет вовсе не наказанием, а
подарком - он наверняка стремится к недочитанному труду Шампольона или Брэстеда.
Так что и Россинского взяли.
Пока Ольга Трифоновна инспектировала свою дружину, Андрей задумался о странной
участи русских женщин. По воспитанию своему и месту в семье они играют скорее
роль главенствующую, чем подчиненную. В семействе, в имении, в усадьбе, в
литературном салоне - куда ни поглядишь, правят российские дамы. Они и
образованней, и умней мужчин, и не отвлекаются на мелочи вроде политики. То есть
по праву и возможности русское общество могло бы стать матриархальным и это
пошло бы ему на пользу. Но законы общества, его родовые, древние, дремучие
боярские нравы требуют, чтобы женщина ограничивала свою деятельность домашним
хозяйством. И сколько же остается нерастраченных сил, загубленных судеб -
сколько министров, сколько Путиловых и Пироговых не смогли найти своего выхода в
жизни. Если революция и может принести нечто полезное, то это будет не столько
земля крестьянам, о которой говорят, но никто ничего не смеет предпринять, а
открытие дороги для русских женщин. И вот, рассуждал Андрей, пройдет несколько
лет, и русские женщины займут достойные места - будут у нас женщины-министры,
женщины-сенаторы, женщины-миллиардерши. Будут они подобны нашей княгине Ольге -
могучие, пышущие российским здоровьем, со взбитыми прическами, может, порой
чересчур самоуверенные, но знающие свое дело и видящие цель в своей жизни. И
будут с завистью глядеть на Россию Англия и другие страны, которые и мечтать не
посмеют о том, чтобы дама была у них премьером. А у нас будет!
Рассуждая таким образом, Андрей не заметил, как они вышли из номера и спустились
в вестибюль гостиницы, дурно освещенный и замызганный оттого, что там было
слишком много случайного народа - спящих на чемоданах офицеров или дельцов,
которым не нашлось номера, заблудившихся пьяниц и личностей, которые избрали
вестибюль местом для заключения своих дел или тайных переговоров.
Появление экспедиции вызвало некую сенсацию между собравшимися! Попробовав
взглянуть на экспедицию со стороны, Андрей вынужден был признать, что удивление
окружающих обоснованно.
Впереди небольшой процессии шествовала крупная дама в расцвете лет, одетая в
вечернее платье, оставляющее обнаженными соблазнительные части ее прекрасного
тела. Под руку эту даму держал низкий пожилой мужчина с черной бородой,
массивным носом и злыми глазками из-под очков. Почетным эскортом эту пару
сопровождали три молодых человека, одни в зеленом замшевом костюме для
придворной охоты, второй в потертой студенческой тужурке и сползающих слишком
длинных брюках, и наконец третий, в стареньком пиджачке, с отсутствующим
взглядом, будто попавший сюда совершенно случайно.
Пересекши вестибюль, эта пятерка вошла в страшно дымный и душный, кричащий,
поющий, прогуливающий деньги зал ресторана.
Метрдотель, завидя археологов в дверях, кинулся к ним и на добром греческом
языке обратился к Андрею, приняв его за главу процессии. А так как никто
греческого не знал, то археологи начали кивать головами и кивали, пока их не
провели за стол у сцены и там Авдеев сердито обратился к Россинскому:
- Я всегда полагал, что вы знаете греческий! Куда он делся?
- Я знаю, как писали греки три тысячи лет назад, - ответил Россинский. - Но они
давно пишут иначе.
- А где он? - спросил тогда Авдеев у своей жены. Он был агрессивен и не уверен в
себе
- С минуты на минуту, - ответила Ольга Трифоновна, будто бы и в самом деле
имевшая право знать о планах подполковника Метелкина.
Они расселись за столом, оставив место Метелкину между Авдеевыми.
Ресторан оказался велик и высок - будто он заполнял собою всю гостиницу, и
происходило это оттого, что потолка и лепнины не было видно - настолько густо
собирался наверху табачный дым и чад из кухни.
За столиками сидели в основном русские офицеры и гражданские люди, но были и
местные, по крайней мере так показалось Андрею. Конечно же, он не мог утверждать
наверное, видит ли перед собой дельца из Одессы или грека из Синопа.
Женщин в ресторане было немного, и Андрей мог бы поклясться, что, за исключением
княгини Ольги, все остальные, молодые, одетые и накрашенные ярко и вульгарно,
относились к числу гетер. Но и в этом вопросе Андрей не был достаточно
компетентен.
Метелкин пришел с опозданием, и из-за этого им пришлось просидеть минут двадцать
за пустым столом, слушая плохой оркестр и непристойные крики офицеров. Метелкин
вошел быстро, на этот раз он был не в кожаной тужурке, а в хорошо сшитом
мундире. Он попросил прощения у княгини Ольги и бурлившего от негодования
Авдеева и, дав знак официанту, смог заставить того в мгновение ока расставить на
столе блюда и салатницы, чтобы успокоить изголодавшихся археологов - благо, шум
стоял такой, что лишь господин Метелкин, поочередно наклоняясь то к ушку Ольги
Трифоновны, то к уху ее супруга, мог поддерживать светскую беседу.
Андрей решил как следует поесть - еще днем Иван Иванович предупредил, что
жалования, положенного университетом, недостаточно даже на кофе.
Обжигаясь жирным бараньим супом, Андрей обратил внимание на то, что оркестр
перестал играть и в зале от этого наступила кратковременная тишина. Подняв
голову, он увидел, что оркестр отодвигает стулья, чтобы освободить на сцене
больше места, а завсегдатаи ресторана хлопают в ладоши, ожидая приятного
зрелища.
И в самом деле зрелище, представшее глазам Андрея, было для него необычным и
экзотическим. Под томительную восточную мелодию на сцену вышла молодая женщина в
ярких зеленых шальварах, широком расшитом блестками лифе и подобии легкой чадры.
Живот ее, плечи и руки были обнажены. Эта женщина начала танцевать, совершая
движения бедрами и животом, что приводило офицеров в восторг, хотя Андрея
оставило равнодушным. Он признавал, что фигура танцовщицы была почти безупречна,
черные волосы так же хороши, но сам танец не требовал особого умения.
По окончании танца зрители не были удовлетворены и начали бурно хлопать в ладоши
и кричать "бис!".
Танцовщица спустилась со сцены и начала продвигаться между столиками, ловко
избегая жадных пальцев офицеров и нуворишей, стремившихся хотя бы дотронуться до
нее.
Она прошла совсем близко от стола археологов, вызвав в Метелкине пароксизм
восторга.
- Аспасия! - закричал он. - Душа моя! Я твой верный друг!
Легким округлым движением руки танцовщица как бы вернула его на место, с
которого подполковник ветеринарной службы уже готов был сорваться, и тут же
обратила свой взор к Андрею. И тогда Андрей впервые увидел глаза Аспасии -
совершенно зеленые, болотные, сверкающие куда более, чем положено человеческим
глазам - глаза пантеры с человеческим зрачком, обрамленные такими длинными и
густыми ресницами, будто лесные озера в окружении густых елей. Глаза чуть
сощурились, и до Андрея донесся шепот:
- Берестов, я жду тебя...
Андрей не знал, услышал ли кто-нибудь этот шепот, но движение Аспасии и ее
внимание к Андрею было отмечно многими.
- Не ошибись! - закричал подполковник Метелкин. - Федот да не тот! Но ты пробуй,
пробуй...
Подполковник начал хохотать, танцовщица уже была у соседнего стола, а затем,
проскользнув у самой двери, исчезла из зала.
Княгине Ольге стало совершенно невтерпеж в этом вертепе.
- Мы благодарны вам, Илья Евстафьевич, конечно, благодарны, но тяжелая дорога, а
здесь так шумно и дымно... Нет, что вы, конечно же оставайтесь...
Андрей-то знал, что княгиня Ольга взбешена. И этим паршивым ресторанчиком, и
поведением мецената Метелкина - и собой, потому что поддалась его ухаживаниям и
оказывала ему знаки внимания. Но весь ее гнев и негодование выльются на
профессора Авдеева, тем более что сам Авдеев ничего бы не смог поделать без
помощи Метелкина, а его хваленый профессор Успенский, как кот, берегущий свою
территорию, даже не захотел с ним встретиться.
Княгиня Ольга рассчитывала на то, что вся экспедиция демонстративно покинет
вертеп, но ее ждало еще одно разочарование - Андрей Берестов поднялся вместе с
ней, но сказал:
- Я останусь еще немного. Можно?
- Я бы на вашем месте... - сказала Ольга Трифоновна, но потом махнула рукой,
понимая, что здесь настаивать бессмысленно. Она постарается наказать Андрея
потом - к этому у нее будет масса возможностей. Не оценив ситуации, с Андреем
решил остаться фотограф Карась, которому ресторан казался олицетворением сказок
Шехерезады, о чем он и сообщил Андрею, когда остальные ушли. Вскоре вернулся
подполковник Метелкин. Он ничего не понял и спросил Андрея:
- Она чего, Ольга Трифоновна, какая муха ее, а?
- Она вас приревновала к танцовщице, - сказал Андрей, наклонившись к
подполковнику, чем привел того в отличнейшее настроение.
Оркестр уже играл одесские мелодии, вышел вертлявый певец, который старался
отбивать чечетку.
Метелкин позвал за стол нескольких офицеров, заставил их доесть неиспользованные
по назначению археологами блюда, заказал еще несколько бутылок коньяка и
сладкого местного вина. Фотограф быстро опьянел и клевал носом, стараясь не
заснуть, Андрей спросил у Метелкина, кто такая Аспасия.
Метелкин поднял палец и сказал:
- Не надо песен, Андрюша!
Танцовщица более не появилась, и Андрей жалел об этом. Но несмотря на крепкий и
очень душистый кофе, что принес ему официант, сонливость взяла свое. Андрей
спросил Метелкина:
- А что делать с Карасем?
- Не обращай внимания, - сказал подполковник, - иди, встречай Морфея, а я... - тут
подполковник снова прижал палец ко рту и глаза его сделались до противности
глупыми.
Андрей не знал, должен ли он давать на чай официантам - он уже понял, что в
Трапезунде ходили самые различные деньги и даже существовала широкая категория
лиц, которая строила свое благосостояние на торговле русскими рублями, турецкими
лирами, греческими драхмами и валютами совсем уж несусветными. Заметив и
правильно расценив колебания археолога, Метелкин отмахнулся и крикнул:
- Идите спать, господин Берестов.
Андрей склонился перед таким проявлением вежливости и вышел из зала, веселье в
котором лишь набирало силу.
В вестибюле также было довольно людно и, несмотря на то, что большие часы,
висевшие над стойкой портье, показывали десять часов, кипение страстей
разгоралось - сюда выходили из ресторанного зала, чтобы поговорить наедине, сюда
забегали люди с улицы, кого-то спрашивали, кого-то требовали, ссорились и
мирились, на длинном диване под пальмой в кадке сидели в рядок три весьма
разукрашенные брюнетки в коротких юбках и матросских блузах. Андрюша понял, что
это - проститутки, и ему стало неловко и даже чуть страшно оттого, что он может
сейчас - и никто этому не удивится - подойти к этим девицам и купить тело любой
из них. У Андрея даже лоб вспотел от такой мысли, и, истолковав его взгляд посвоему,
одна из девиц окликнула его на плохом русском языке:
- Солдатик, пойдем, хорошо?
Андрей быстро пошел прочь, и вслед ему был слышен смех.
Андрей вышел на улицу. Освещена она была плохо - фонарей всего два - возле самой
гостиницы. Далее улица освещалась лишь светом из окон. Так как электрического
освещения в большинстве домов не было, свет этот был тусклым. Дальше по улице
видны были ярко освещенные открытые двери и окна кофеен, что придавало ей
атмосферу некой театральности.
Из темноты возникли два белых глаза и, страшно светя, надвинулись на Андрея,
который отпрянул к стене, не сообразив сразу, что это автомобиль, настолько
автомобиль был чужд этому антуражу. Из автомобиля, остановившегося перед
"Галатой", выскочил офицер и помог сойти толстому генералу, императорский шифр
на золотых погонах которого сверкнул, как драгоценный камень. Генерал и офицеры,
сидевшие в моторе, рассмеявшись какой-то шутке, исчезли внутри гостиницы.
Андрей решил выйти к морю. Вечер был слишком теплым, безветренным, словно ты
находишься в комнате с плотно закрытыми окнами и форточками. Запахи города
слагались из ароматов восточной кухни, миазмов, плохой канализации и тех
неуловимых запахов, что накапливаются в каждом южном городе столетиями. Порой
уже сто лет назад источник аромата исчез, но, вцепившись в соседние запахи, он
продолжает вливаться в общий аромат города.
Андрей пошел вниз по улице, он знал, что надо идти под гору - в конце концов
выйдешь к морю.
На площади стояли столики, вынесенные из небольших харчевен, на столиках стояли
керосиновые лампы, за ними сидели греки и негромко разговаривали, из кофейни
доносилась греческая песня, совсем такая же, как в Балаклаве или Керчи.
Посреди площади шарманщик крутил ручку хриплой шарманки, игравшей нечто
немецкое, на плече у него неподвижно торчал белый попугай, а на шарманке горела
большая свеча.
Из-за медленно ползущего облака выглянула тонкая старая луна, черное дно площади
стало серебристым, а тени черными. Навстречу Андрею шел патруль. Три солдата -
винтовки с примкнутыми штыками - молодой поручик с повязкой на рукаве.
- Молодой человек! - окликнул поручик Андрея. - Вы куда пошли?
- Добрый вечер, - сказал Андрей, не обидевшись на оклик. - Как вы догадались,
что я русский?
- Опыт, - сказал офицер, а солдаты засмеялись.
- Я в гостинице остановился, - сказал Берестов.
- А не позволите ли вы посмотреть на ваш документ? - вежливо спросил офицер.
Солдат зажег электрический фонарь, и офицер, положив временное удостоверение
Берестова и пропуск в военную зону, добытые для него Авдеевым, прочитал их и
вернул Андрею.
- Неужели интендант? - спросил офицер, и Андрей понял, что ему не хочется, чтобы
его приняли за торговца или спекулянта.
- Это потому, что я в гостинице живу, - сказал Андрей. - Нет, нас устроили в
гостинице, но вообще-то мы - экспедиция, мы будем изучать здешние храмы.
- Какие здеся храмы, - сказал один из солдат. - Здеся одни ихние мечети.
- Вы не правы, - возразил Андрей. - Когда-то эти мечети были построены как
православные церкви, а потом сюда пришли турки и приспособили их для себя.
- Вот я и говорю, - сказал второй солдат. - Это все наша земля русская.
- Вы, я вижу, у нас первый день, - сказал командир патруля, - и правил наших не
знаете. Здесь случаются и грабежи, и убийства. Обстановка, я вам доложу,
тревожная.
- Почему? - спросил Андрей. - Город кажется очень мирным.
- Он сейчас кажется мирным, - сказал поручик, - а вы бы сюда попали год назад,
когда наша армия сюда вступила - стон стоял!
- Да я тут был, - сказал первый солдат. - Это точно, что стон стоял. Сколько их
порезали, сколько пограбили - уму непостижимо.
- Кто грабил?- не понял Андрей. - Турки?
- Какие турки? Турки бежали отсюда, - сказал поручик. - Это греки. Их, конечно,
теоретически можно понять - столько лет они были лишены даже элементарных
человеческих прав. Но вы не представляете, какие звериные темные инстинкты
проснулись в толпе. Шел грабеж, совершались убийства, поджоги, осквернялись
мечети и кладбища...
- Девок насиловали, - сказал солдат. - Сам видал.
- Я боюсь, - сказал поручик, - что когда мы уйдем отсюда и турки вернутся, снова
будет резня. Только наоборот.
- В этом беда всех многонациональных империй, - сказал Андрей. - Такое случалось
и в Древнем Риме.
- О Древнем Риме не знаю, - улыбнулся вдруг поручик, который был, очевидно,
славным малым, - не бывал. Но что в России мы то же самое получим, не
сомневаюсь.
Он приложил руку к фуражке, потом протянул ее Андрею.
- Поручик Митин, Юрий Константинович.
- Берестов, Андрей Сергеевич, - сказал Андрей. Он с радостью пожал руку этого
простоватого, курносого, с хитрецой в глазах поручика. Так в первый же день он
обзавелся знакомым.
Возвращаться в гостиницу Андрей отказался, сказав, что грабить у него нечего - в
крайнем случае, он убежит.
Патруль направился дальше, а Андрей, спросив для верности о кратчайшей дороге к
морю, свернул с площади направо и пошел узкой кривой улицей, мостовая которой
углублялась к центру, там по канавке стекала черная вода, от которой плохо
пахло. У домов, как правило, был каменный, сложенный из плит первый этаж, второй
же, деревянный, выдавался над первым. Над головой дома почти смыкались, оставляя
лишь
...Закладка в соц.сетях
