Жанр: Научная фантастика
Сага о земле и вселенной. (Повести и Рассказы)
...го. Он не хотел брать на себя ответственность и делать своих
родных несчастными. Звучал
в нем и третий голос, заметно отличавшийся от двух других, и имени ему не было.
Никогда прежде Лен этого
голоса не слыхал, а тот твердил только одно: "Нельзя. Опасно". И так - всякий
раз, когда Лен подумывал о
том, чтобы вместе с Эсо отправиться к мистеру Хостеттеру. Звучал этот голос
очень громко и отчетливо, хотя
его и не спрашивали. И Лен, в сущности, не мог бы его игнорировать, если бы даже
и попытался. Что-то почти
физически удерживало его, как поводья удерживают коня, и направляло на какую-то
одну дорогу, не позволяя
ему ни слова, ни поступка, которые могли бы оказаться непоправимыми.
То была первая явственная встреча Лена с собственным подсознанием. Он
никогда не забывал об этом.
Он хандрил, тосковал, предавался мрачным мыслям, бродя вокруг фермы, отягощенный
своей тайной, кое-как
бормоча молитвы и изобретая все новые и новые поводы, чтобы не отправляться в
деревню вместе со всей
семьей, пока Ма не забеспокоилась и не напичкала его всякими лекарствами и
травяным чаем. И все это время
уши у Лена стояли торчком, подрагивая и ожидая цокота копыт на дороге, а затем -
торопливого голоса дяди
Дэвида, сообщавшего, что Эсо исчез.
И вечером третьего дня Лен услыхал наконец быстро приближающийся цокот. В
этот момент он помогал
Ма мыть посуду после ужина, небо было еще светлым, но делалось все красней и
красней на западе. Нервы
резко и болезненно напряглись, посуда в руках у Лена стала вдруг скользкой и
коварной. Во дворик завернула
лошадь, тащившая тележку, затем появилась вторая лошадь с тележкой, а там - и
третья. Па двинулся к дверям,
Лен - за ним, во всех костях Лена угнездилось болезненное ощущение. Одна
лошадь и тележка - это
дядя Дэвид, которого он ждал. Но три...
Да, действительно, приехал дядя Дэвид. Он сидел в своей тележке, а рядом с
ним - Эсо, неподвижный и
белый, как простыня. С другой стороны от него восседал мистер Харкнесс. Во
второй тележке оказались мистер
Хостеттер с учителем Нордхолтом, а правил ею мистер Клут. Наконец, в третьей
- мистер Фенуэй и мистер
Глассер. Дядя Дэвид выбрался наружу и пошел навстречу Па, который уже
продвигался к тележкам. К ним
тут же присоединились мистер Хостеттер и мистер Глассер. Эсо оставался на месте.
Он низко склонил голову и
ни на миг не поднимал ее.
Мистер Харкнесс посмотрел на Лена, замершего в дверях, взгляд его был
оскорбленным, обвиняющим и
полным печали. На долю секунды Лен встретил этот взгляд и тут же опустил глаза.
Он чувствовал себя прямотаки
скверно - и весь похолодел. Захотелось убежать, но Лен знал, что это
бесполезно. Мужчины все вместе
двинулись к тележке дяди Дэвида, дядя Дэвид что-то сказал Эсо, а тот все
продолжал разглядывать свои руки.
Он не вымолвил ни слова и не шевельнул головой, когда мистер Нордхолт произнес:
- Он вовсе не собирался этого говорить, у него само вырвалось, но тем не
менее он сказал.
Па обернулся, взглянул на Лена и велел ему:
- Иди сюда.
Лен очень медленно вышел из дому Он не поднимал головы, опасаясь взглянуть
на Па, не потому что
боялся увидеть, что у Па разгневанное лицо, но оттого что знал, что лицо это
опечалено.
- Лен.
- Да, сэр?
- Это правда, что у вас есть радио?
- Ммм... Да, сэр.
- И ты читал краденые книги? Тебе было известно, где они, но ты скрыл от
мистера Нордхолта? Ты
знал, что замышляет Эсо, но не сказал ни мне, ни дяде Дэвиду?
Лен вздохнул. Движения его поразительно напоминали движения старых и
усталых людей, он поднял
голову и расправил плечи.
- Да, - подтвердил он, - все так и есть.
Лицо Па в сгущающихся сумерках казалось словно вырубленным из серого
камня.
- Очень хорошо, - сказал Па, - очень хорошо.
- Вы можете поехать с нами, - предложил ему мистер Глассер. - Не стоит
тратить время и запрягать
вашу лошадь, ведь это совсем недалеко.
- Отлично, - согласился Па и окинул Лена холодным сверкающим взглядом,
который означал "Идем
со мной!" Лен последовал за Па. Они прошли мимо мистера Хостеттера, который
стоял отвернувшись, и Лену
показалось, будто торговец взглянул на него из-под полей своей широкой шляпы
взглядом, полным сочувствия
и сожаления. Но они молча двинулись дальше, а Эсо так и не шелохнулся Па залез в
тележку к мистеру Фенуэю,
а мистер Глассер забрался следом.
- Садись сзади, - приказал Па.
Лен медленно вскарабкался на борт тележки, каждое движение давалось ему с
трудом, но вот он наконец
уселся, и тележки одна за другой затряслись, выезжая со двора, катясь через
дорогу и дальше, по тропке, краем
западного поля, в сторону леса. Остановились они там, где рос сумах. Все вышли.
Взрослые о чем-то переговаривались.
Наконец Па обернулся и произнес:
- Лен, - он указал на лес. - Покажи дорогу.
Лен не шелохнулся. Тогда впервые подал голос Эсо.
- Да чего уж там, показывай, - выговорил он с тяжелой ненавистью в голосе.
- Они же его так и эдак
найдут, даже если для этого придется сжечь лес.
Дядя Дэвид сердито зажал ему рот тыльной стороной ладони и сердито
процитировал что-то из Библии.
Па снова повторил:
- Лен.
Лен уступил и повел их через лес. Тропинка была такой же, как прежде,
деревья - тоже, и маленький
ручеек, и знакомые заросли дурмана, но что-то изменилось, что-то исчезло, и
теперь это были самые обыкновенные
деревья, и дурман, и скалистое русло, по которому тоненько струилась
вода. Они больше не принадлежали
Лену, они отстранились, сделались негостеприимными, очертания их стали
резкими, а огромные сапоги
взрослых ломали папоротник. И вот они приблизились к месту, где сливались воды.
Лен остановился у дуплистого
дерева.
- Это здесь, - сказал он. И не узнал своего голоса. Яркое сияние с запада
падало вдоль ручья, окрашивая
листья и траву в зловещий бледно-зеленый цвет и бросая медные отблески на
бурый Пиматьюнинг. Над
головой пролетели к своим гнездам вороны, как бы невзначай насмешливо каркнув по
пути. Лену показалось,
что это они над ним смеются. Дядя Дэвид грубо и резко толкнул Эсо:
- Вытаскивай.
Эсо с минуту стоял у дерева. Лен не сводил с него глаз, поражаясь, как
странно выглядит Эсо в закатном
свете. Вороны улетели, и стало тихо-тихо. Протянув руку, Эсо сунул ее в дупло.
Он достал оттуда завернутые в
полотно книги и вручил их мистеру Нордхолту.
- Они целы, - сказал Эсо Мистер Нордхолт развернул книги, выйдя из-под
дерева, чтобы лучше видеть.
- Да, - подтвердил он. - Да, они целы, - снова завернул их и прижал к
груди.
Эсо вытащил радио. Он стоял, держа в руках ящичек, и слезы выступили у
него на глазах, заблестели, но
не упали. Взрослые вдруг заколебались. Мистер Хостеттер сказал так, как если бы
и раньше это говорил, но
боялся, что его не так поймут:
- Сомз когда-то просил меня: "Если что-то со мной случится, забери мои
личные вещи и передай жене".
Он показывал мне коробку, где все это лежало. Толпа на проповеди собиралась
разграбить его фургон, и я сразу
не мог проверить, что там в коробке.
Дядя Дэвид выступил вперед. Он вырвал радио из рук Эсо и, словно молот,
обрушил на него кулак. Радио
лежало на дерне, дядя Дэвид снова и снова ударял по нему - теперь уже
сапогом. Затем подобрал обломки
и побросал в Пиматьюнинг.
Эсо сказал:
- Я вас ненавижу. - Он оглядел их всех. - Вам меня не удержать. Когданибудь
я все равно убегу в
Барторстаун.
Дядя Дэвид снова ударил его, развернул и потащил обратно лесом, бросив
через плечо:
- Я за ним присмотрю.
Мистер Харкнесс пошарил рукой в дупле, дабы убедиться, что там больше
ничего не осталось, и тогда
все остальные последовали гуськом за дядей Дэвидом. Мистер Хостеттер сказал:
- Я бы попросил обыскать мой фургон.
Мистер Харкнесс произнес:
- Мы вас давно знаем, Эд, и я сомневаюсь, что это необходимо.
- Но я требую, - сказал Хостеттер погромче, чтобы все слышали. - Этот
мальчик предъявил мне обвинение,
которое я не могу игнорировать. Пусть мой фургон обшарят сверху донизу,
дабы не осталось сомнений,
что у меня там нет ничего такого, чему быть не положено. Подозрение,
однажды возникшее, непросто
уничтожить, а вести разлетаются быстро. Я бы не хотел, чтобы люди косились на
меня, как когда-то на Сомза.
По спине у Лена пробежала дрожь. Внезапно до него дошло, что Хостеттер
дает объяснения и оправдывается.
Дошло и то, что Эсо совершил какую-то роковую ошибку. Путь обратно через
западное поле показался
очень долгим. На этот раз тележки не въехали во двор усадьбы, а остановились на
дороге. Лен и Па сошли, остальные
же пересели так, что Эсо с дядей Дэвидом остались вдвоем в своей
тележке. Затем мистер Харк-несс
сказал:
- Мы бы хотели увидеться с мальчиками завтра. - Голос его звучал зловещеспокойно.
Он поехал
прочь, к деревне. Вторая тележка - за ним. Дядя Дэвид направился в другую
сторону, к своему дому.
Свесившись за борт, Эсо истерически закричал Лену:
- Не сдавайся! Они не могут заставить тебя вообще прекратить думать!
Неважно, что они тебе сделают,
они не могут...
Дядя Дэвид резко развернул тележку и ввел ее во двор.
- Посмотрим, - резко сказал он. - Элия, я хочу воспользоваться твоей
конюшней.
Па нахмурился, но ничего не сказал. Дядя Дэвид двинулся к конюшне, грубо
толкая сына перед собой.
Из дому выбежала Ма. Дядя Дэвид крикнул Па:
- Приведи Лена. Я хочу, чтобы он был там.
Па снова нахмурился, затем ответил:
- Хорошо.
Он протянул руки к Ма и отодвинул ее в сторону, еле слышно сказав ей
несколько слов и покачав головой.
Ма взглянула на Лена.
- О, нет, - сказала она. - О, Ленни, как ты мог? - И затем опять ушла в
дом, закрыв лицо передником.
Лен понял, что она плачет. Па указал на конюшню, губы его были плотно
сжаты. Лен подумал, что Па не
нравится то, что собирается сделать дядя Дэвид, но почему-то Па не чувствует
себя вправе хотя бы что-то спросить.
Лену все это тоже не нравилось. Он бы предпочел, чтобы все осталось между
ним и Па. Но это было
слишком похоже на дядю Дэвида. Он вечно считал, что если ты ребенок, то у тебя
не больше прав и чувств, чем
у любого другого имущества на ферме. Лен попытался увернуться и не идти, но Па
снова указал рукой на конюшню,
и Лен пошел.
Уже стемнело, но внутри горел фонарь. Дядя Дэвид снял со стены вожжи. Эсо
стоял к нему лицом посреди
обширного пространства между рядами пустых стойл.
- На колени, - приказал дядя Дэвид.
- Нет.
- На колени, - и вожжи свистнули в воздухе.
Эсо издал нечто среднее между хныканьем и бранным словом. Встал на колени.
- Ты больше не будешь воровать, - сказал дядя Дэвид. - Ты сделал меня
отцом вора. Ты больше не
будешь лжесвидетельствовать. Ты сделал меня отцом лжеца. - Рука его поднималась
- и опускалась в такт
словам, и при каждой паузе раздавалось резкое "вжжж" - это ремень ударял по
плечам Эсо. - Ты знаешь, что
говорится в Священном Писании, Эсо. Отец, который любит своего сына, наказывает
его, а тот, который своего
сына ненавидит, не берет в руки розгу. Я не собираюсь следовать примеру
последнего.
У Лена не было больше сил смотреть, и он отвернулся. Некоторое время
спустя дядя Дэвид остановился,
тяжело дыша.
- Совсем недавно ты бросил мне вызов. Ты сказал, что я не могу заставить
тебя прекратить что-то думать.
Ты все еще так считаешь?
Скорчившись на полу, Эсо крикнул отцу:
- Да!
- Ты все еще собираешься убежать в Барторстаун?
- Да!
- Хорошо, - сказал дядя Дэвид. - Посмотрим.
Лен старался не слушать. А все это продолжалось и продолжалось. И вот Па
вышел вперед и сказал:
- Дэвид!
Но дядя Дэвид только и ответил:
- Присматривай за своим сыном, Элия. Я всегда тебе говорил: ты с ним
слишком мягок. - И снова
вернулся к Эсо: - Ты все еще не передумал?
Ответ Эсо трудно было разобрать, но он явно сдавался.
- Эй, ты! - сказал вдруг дядя Дэвид Лену и развернул его, тряхнув за
плечи. - Обернись-ка и погляди,
к чему приводят гордость и высокомерие.
Эсо ползал по полу конюшни в пыли и соломе. Дядя Дэвид пнул его ногой.
- Ты все еще собираешься убежать в Барторстаун?
Эсо пробормотал что-то и зарыдал, закрыв лицо руками. Лен попытался
вырваться, но дядя Дэвид удержал
его горячей и тяжелой рукой. От него пахло потом и гневом.
- Вот каков твой герой, - сказал он Лену. - Вспомни об этом, когда
настанет твой черед.
- Отпустите меня, - прошептал Лен. Дядя Дэвид рассмеялся. Он оттолкнул
Лена и вручил вожжи Па.
Затем потянулся, схватил Эсо за шиворот и поставил на ноги.
- А ну-ка скажи, Эсо. Скажи вслух.
Эсо прорыдал как маленький:
- Я раскаиваюсь. Раскаиваюсь.
- Барторстаун! - усмехнулся дядя Дэвид. Должно быть, таким же тоном пророк
Наум произносил название
проклятого города. - Идем, идем домой, и поразмысли о своих грехах.
Доброй ночи, Элия, и помни:
твой сын виновен не меньше моего.
Они вышли во тьму. Минуту спустя Лен услыхал, как отъезжает тележка. Па
вздохнул. Лицо его было
усталым, печальным, полным глубокого гнева и в каком-то смысле еще более
пугающим, чем разъяренное лицо
дяди Дэвида. Па медленно сказал:
- Я доверял тебе, Лен, а ты меня подвел.
- Я не хотел.
- Но подвел.
- Да.
- Почему, Лен? Ведь ты знал, что поступаешь нехорошо? Зачем ты это сделал?
Лен закричал:
- Потому что не мог удержаться! Я хотел учиться! Я хотел знать!
Па снял шляпу и завернул рукав.
- Я мог бы прочесть длинную проповедь на эту тему, - сказал он. - Но я ее
уже читал. И впустую. Ты
помнишь, что я тебе тогда сказал, Лен?
- Да, Па, - и он сжал челюсти и покрепче сцепил руки.
- Очень жаль, - продолжал Па, - я не хотел бы когда-либо этого делать, но
как мне еще выбить из тебя
гордыню, Лен, если не так же, как дядя Дэвид выбил ее из Эсо?
Мысленно Лен яростно сказал себе: "Нет, ты не посмеешь, ты не посмеешь
заставить меня ползать на
четвереньках. Не собираюсь я всего этого отдавать: Барторстаун, книги, знания о
всяческих вещах, которые
имеются в большом мире, за пределами Пайперз Ран!"
Но мальчик отступил. В пыльной соломе конюшни он расстался и с этими
вещами, и со своей гордыней.
Так закончилось его детство.
Глава 7
Он то спал, видя тяжелые, темные сновидения, то пробуждался, чтобы
взглянуть во мрак, что-то почувствовать
и подумать. Тело его болело, но это было не просто знакомое жжение
после взбучки, а кое-что посерьезнее,
чего он так быстро не забудет. Никогда и ничего еще так не болело в
каких-то неведомых уголках сознания
Лена, и он лежал, отчаянно корчась, в маленькой кривобокой комнатушке, в
которой все еще чувствовалась
духота от дневного солнца. Близился рассвет, и лишь теперь кое-что прояснилось,
потому что отступили слепая
ярость, скорбь, гнев и обида, и тот бесконечный стыд, который засел в нем, точно
гвоздь, вбитый в стенку. Затем
- вероятно, из-за того, что Лен был слишком изнурен, чтобы предаваться
страстям, он начал кое-что видеть
и кое-что понял.
Лен знал, когда ползал в пыли по следам Эсо, отрекаясь от своих намерений,
что лжет. Отказываться от
Барторстауна Лен вовсе не собирался. Не мог он от этого отказаться, не
отказавшись от самого важного в себе
самом. Он вполне и не осознавал, что это - самое важное; знал только, что оно
существует и что никто, даже
Па, не смеет этого касаться. Хорошее или дурное, праведное или грешное, но оно -
за пределами сферы прихотей
и стремлений, чего-то преходящего и несерьезного. То был он сам, Лен
Колтер, уникальная личность.
Отречься от себя и остаться жить он не мог.
Осознав это, Лен снова спокойно уснул, а проснулся с соленым привкусом
слёз во рту и увидел за окном
светлое ясное небо и солнце, которое еще только вставало. Воздух был полон
звуков: верещали сойки, в живой
изгороди хрипло кричал фазан, чирикали и свиристели бесчисленные птахи. Лен
бросил взгляд в окно мимо
опаленного молнией остова гигантского клена, с одной стороны которого упорно
пробивалось несколько зеленых
побегов, через крышу курятника, за ближайшее к дому поле, где зрела озимая
пшеница, и дальше, туда, где
вздымались холмы и лес стоял на их гребне, - туда, где темнели три сосны. И
монотонная печаль овладела
Леном, ибо в последний раз он все это видел. Он не принял какого-нибудь решения
путем последовательных
умозаключений. Просто он уже знал о своем решении, едва проснулся.
Лен поднялся и с трудом встал на молитву, бледный и отстраненный. Он
произносил что-нибудь только
тогда, когда к нему обращались, избегая смотреть в глаза другим. Брат Джеймс
сказал ему так, чтобы Ма не
услышала, что надо взбодриться.
- Это для твоего же блага, Ленни. Однажды ты опомнишься и будешь
благодарен за то, что тебя вовремя
остановили. Ведь, в сущности, еще не конец света.
"О да, это так, - подумал Лен. - И все это знают". После обеда его послали
наверх умыться и надеть
костюм, который Лен обычно носил только по субботам. И довольно скоро появилась
Ма с чистой рубашкой,
только что выглаженной и еще теплой. Ма попыталась придирчиво разглядеть, что
творится у него за ушами и
на загривке под темными волосами. Все это время непрошеные слезы катились у нее
из глаз. Внезапно она
прижала к себе сына и торопливо шепнула:
- Как ты мог такое натворить, Ленни? Как ты мог поступить столь дурно, так
разгневать милосердного
Господа и ослушаться своего отца?
Лен почувствовал, что начинает слабеть, что еще минута-другая - и он
расплачется в объятиях Ма, а вся
его решимость испарится на некоторое время. И тогда он, высвобождаясь, сказал:
- Ма, прошу, не надо. Больно.
- Ах, бедная твоя спина, - пробормотала Ма. - Я и забыла. - Она взяла его
за руки. - Ленни, смирись,
будь терпелив, и все это пройдет. Бог простит тебя, ведь ты так молод.
Слишком молод, чтобы понять...
Па стремительно взлетел по лестнице, и разговор закончился. Десять минут
спустя тележка, громыхая,
выезжала со двора, Лен сидел позади отца неподвижно, точно истукан, и оба
молчали. Лен размышлял о Боге и
сатане, о старейшинах деревни, о проповеднике, о Сомзе, Хостеттере и
Барторстауне. Все переменилось, но он
знал одно: Бог его не простит. Он выбрал путь отступничества, отныне он проклят
и лишен надежды на спасение,
но зато участь его разделят все эти - из Барторстауна. По пути к их тележке
присоединилась повозка дяди
Дэвида, и в деревню они въехали вместе. Эсо свернулся клубочком в углу. Он
казался маленьким и размягченным,
словно из него вынули все кости. Когда они подъехали к дому мистера
Харкнесса, Па с дядей Дэвидом
отошли поговорить, предоставив Лену с Эсо привязывать лошадей. Эсо не смотрел на
Лена, он старался даже
не поворачиваться к двоюродному брату. Лен на него тоже не смотрел, но в какойто
момент они очутились
рядом у коновязи и Лен еле слышно прошептал:
- Жду тебя на нашем месте до восхода луны. Затем ухожу.
Он почувствовал, как вздрогнул и напрягся Эсо, и, прежде чем тот успел
раскрыть рот, Лен приказал:
- Заткнись.
Затем повернулся и зашагал прочь, чтобы почтительно встать позади отца.
В гостиной мистера Харкнесса состоялась весьма долгая и неприятная беседа.
При ней присутствовали
мистер Фенуэй, мистер Глассер, мистер Клут, а также мистер Нордхолт. Когда все
закончилось, Лен почувствовал
себя так, как будто с него содрали шкуру, а потом распотрошили, словно
кролика, обнажив в нем самое
сокровенное. Это рассердило Лена, и его охватило чувство ненависти ко всем
присутствующим: бородатым,
неторопливо беседующим мужчинам, которые раздирали его на куски, стягивали с
него кожу и ковырялись у
него внутри. Раза два Лен почувствовал, что Эсо его сейчас выдаст, и был готов
объявить кузена лжецом, но
Эсо придержал-таки язык. И некоторое время спустя Лен подумал, что у Эсо под
кожей вроде бы опять проступил
хребет.
Наконец допрос окончился. Взрослые посовещались, и вот мистер Харкнесс
обратился к Па и дяде Дэвиду:
- Очень жаль, что такой позор должен лечь на вас, так как оба вы - наши
старые друзья и добрые соседи.
Но, возможно, в дальнейшем это послужит напоминанием всем и каждому, что
молодым опасно доверять
и что цена спасения христианской души - постоянная бдительность. - Он довольно
хмуро кивнул в сторону
мальчиков. - А для вас обоих - публичная порка в субботу утром. После чего, если
вы в чем-то провинитесь
во второй раз, - сами знаете, каким будет наказание.
Он сделал паузу. Эсо разглядывал свои ботинки, Лен твердо смотрел мимо
плеча мистера Харкнесса.
- Итак, - резко спросил мистер Харкнесс - Вы знаете?
- Знаем, - ответил Лен. - Вы прикажете нам убираться отсюда и никогда
больше не возвращаться. -
Он взглянул в глаза мистеру Харкнессу и добавил: - Второго раза не будет.
- Искренне надеюсь, что нет, - сказал мистер Харкнесс. - И советую вам
обоим почитать Библию,
поразмыслить и помолиться, чтобы Господь даровал вам мудрость и простил вас.
Старшие еще о чем-то поговорили, а затем Колтеры вышли, уселись в свои
тележки и опять подались по
домам. Проезжая через площадь, они миновали фургон мистера Хостеттера, но самого
Хостеттера видно не
было.
Большую часть пути Па молчал, разве что в какой-то момент вдруг заметил:
- Я должен винить себя не меньше, чем тебя, Лен.
Лен ответил:
- Я совершил грех. А ты ни в чем не виноват, Па. Быть того не может.
- Я что-то упустил. Не научил тебя тому, чему следовало, не добился, чтобы
ты все понял. Когда-то и
где-то ты ускользнул от меня. - Па покачал головой. - Похоже, прав был Дэвид. Я
слишком редко брался за
розгу.
- Эсо больше виноват, чем я, - возразил Лен. - Прежде всего, ведь это он
стащил радио, и никакие
взбучки дяди Дэвида его не остановили. Но так или эдак - твоей вины ни в чем
нет, Па, есть только моя. -
Лен чувствовал себя прескверно. Каким-то образом он понимал, что на этот раз
виновен так сильно, что ничего
уже не исправить.
- Джеймс таким никогда не был, - сказал Па самому себе в недоумении. -
Никогда никакого беспокойства
не причинял. Ума не приложу, каким образом одно семя может дать столь
разные плоды.
И больше они уже не разговаривали. Когда они вернулись домой, Ма, бабушка
и брат Джеймс ждали их.
Лена отправили в его комнату. Взбираясь по узкой лесенке, он слушал, как Па
коротко излагает все, что произошло,
а Ма издает негромкие и горестные рыдания. И вдруг послышался высокий,
пронзительный, полный
неистового гнева голос бабушки:
- Ты дурак и трус, Элия! И все вы таковы - все вы дураки и трусы, а
мальчик стоит всех вас вместе
взятых! Что же, давайте, попробуйте сломить его дух, если сумеете, но надеюсь,
вы никогда не научите его бояться
истины и познания!
Лен улыбнулся, и по спине у него пробежала легкая дрожь, ибо он понял: эти
слова предназначались и
для его ушей, не только для папиных. "Очень хорошо, бабушка, - подумал он. - Я
запомню".
В эту ночь, когда дом безмолвствовал, словно вымер, Лен повесил себе на
шею башмаки и крадучись
выбрался в окно на крышу летней кухни, оттуда перелез на сук грушевого дерева, а
по дереву спустился на
землю. Он проскользнул в ворота, пересек дорогу - и только тогда надел сапоги.
Затем зашагал вдоль края
западного поля, где зрел, как и положено в такое время года, молодой овес.
Темный лес маячил впереди. Лен не
оглядывался.
Среди деревьев было черным-черно, тихо и пустынно. Лен подумал: "Нечто
подобное станет теперь повторяться
не раз и не два, так что надо бы к этому привыкать". Добравшись до
условленного места, он сел на то
самое бревно, на котором часто сиживал прежде, и прислушался к ночному концерту
лягушек и к тому, как
плещется в своих берегах Пиматьюнинг. Мир казался Лену огромным, и он чувствовал
спиной странный холод,
как если бы вдруг лишился защитной оболочки. Лен подумал: а интересно, придет ли
Эсо. На юго-востоке посветлело,
грязно-серый край неба стал серебряным. Лен ждал. "Не придет он, -
подумал Лен. - Он испугался,
и тогда мне придется идти одному". Он встал, прислушиваясь и следя, как
появляется тонкий краешек луны.
Внутренний голос говорил ему: "Еще не поздно побежать домой и снова забраться в
окно. Никто ничего не узнает".
Чтобы удержаться от подобного соблазна, Лен крепко вцепился в ветвь
дерева. В темном лесу послышались
шорох и топот. Появился Эсо. С мгновение они пялились друг на друга, точно
совы, а затем схватились за
руки и рассмеялись.
- Публичная порка, - сказал Эсо, тяжело дыша. - Публичная порка, дьявол. А
ну их к дьяволу.
- Будем идти вниз по течению, - предложил Лен, - пока не найдем лодку.
- Ну, а потом что?
- Двинемся дальше. Реки впадают в другие реки. В той книге по истории я
видел карту. Если плыть
достаточно долго, можно попасть в Огайо, а это - самая большая река в наших
краях.
Эсо спросил:
- Но почему Огайо? Огайо на юге, а все знают, что Барторстаун на западе.
- А где на западе? Запад ужас до чего велик. Послушай, разве ты не
помнишь, что сказал голос, который
мы слышали? Груз уже на реке и готов к отправке, как только чего-то там. Это
- главный водный путь. В
конце концов, есть и другие реки. И по ним должны ходить лодки. Туда-то мы и
направимся.
Эсо с минуту обдумывал все это, затем сказал:
- Что же, хорошо. Так или иначе, это какое-то начало. Кроме того, я все же
думаю, что мы не ошибались
насчет Хостеттера, даже если он нам солгал. Может быть, он скажет другим,
может быть, они там поговорят
о нас по своему радио? Как мы убежали их искать. Может быть, они нам даже
помогут, если подвернется
подходящий случай. Кто знает?
- Да, - подхватил Лен. - Кто знает?
И они зашагали прочь по берегу Пиматьюнинга, двигаясь на юг. Луна
поднималась все выше и освещала
им путь. Журчала вода, пели лягушки, а название "Барторстаун" звенело у Лена в
голове, словно большой колокол.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Бурые воды неширокого Пиматьюнинга питают Шенанго. Шенанго течет, пока не
встретится с Махонингом,
и вместе они образуют Бивер. Воды Бивера питают Огайо, а Огайо величаво
движется к западу, дабы
помочь возрасти могуществу самого Отца Вод.
Время тоже течет. Из маленьких его промежутков складываются большие, из
минут - месяцы, а из месяцев
- годы. Мальчики делаются мужчинами, а верстовые столбы при долгих поисках
всё множатся и всё
остаются позади. Но легенда не перестает быть легендой, а мечта мечтой -
вспыхивая, угасая, м
...Закладка в соц.сетях
