Сага о земле и вселенной. (Повести и Рассказы)

Ли БРЭКЕТТ
Сага о земле и вселенной. (Повести и Рассказы)ВСЕ ЦВЕТА РАДУГИ.
Долгое завтра.
ЖЕНЩИНА С АЛЬТАИРА.
Исчезновение венериан.
Исчезнувшая луна.
Не-люди.
ОЗЕРО УШЕДШИХ НАВЕКИ.
Танцовщица с Ганимеда.
Твиннер.
Тени.
ЦИТАДЕЛЬ УТРАЧЕННЫХ ЛЕТ.
Чужие люди.
Шеннеч последний.
Ли БРЭКЕТТ
ВСЕ ЦВЕТА РАДУГИ
На долину обрушился дождь, длительный и обильный. Он лил без перерыва
тридцать шесть часов. Земля
пропиталась влагой. С каждой складки изрезанных неровностями склонов холмов
струился грязный поток.
Внизу эти потоки сплошь заливали плоскую равнину и вливались в реку по руслам,
которые проложили для себя
сами. А река, пробужденная от обычной кроткой безмятежности, ревела и катилась,
точно новая Миссисипи,
обрушивая берега и растекаясь, широкая и желтая, по полям, фруктовым садам, по
дорогам, по улицам городка
Гранд Фоллз, жители которого побросали свои дома и спасались на более высоко
расположенных местах.
Вырванные с корнем деревья и сломанные стволы бились о стены старых кирпичных
домов на главной улице.
Медные плевательницы всплывали все выше в вестибюле местной гостиницы, издавая
траурный звон, когда
сталкивались боками.
Тем временем высоко в горах, окаймлявших долину с северо-востока и с югозапада,
непрерывно работали
два неких предмета, спрятанные там искусной рукой. Они назывались минизарядами
и к земной технике
отношения не имели. При нормальном режиме работы зарядов хватило бы на множество
долгих дней, но сейчас
они действовали с повышенной интенсивностью, швыряя в небо могучий поток
заряженных частиц, чтобы
посеять облака, плывущие над горами.
В долине все лил и лил дождь...
Это была его первая самостоятельная работа - и никакого тебе начальства
ближе чем в Галактическом
Центре, а Центр находится далеко.
Он отнюдь не испытывал уверенности, что справится с ней.
Он поделился сомнениями с Руви, сбавив ход тяжеловесной наземной машины,
чтобы жена услышала:
- Ты погляди - как можно этот хаос превратить когда-нибудь в
цивилизованный континент?
Она повернула голову - как всегда, необычайно быстрым движением - и
спросила:
- Струсил, Флин?
- Пожалуй, да.
Ему было стыдно в этом признаться, в особенности из-за того, что в
действительности его обескураживала
не значительность и трудность работы, но сама эта планета.
В своем мире, на Минтаке, он был инженером по управлению погодой - это
являлось одной из первоочередных
задач науки, и Флин уже проделал исследовательские полевые работы на
пяти крупных планетах, по
крайней мере на двух из которых метеоусловия оставляли желать лучшего и работы
был непочатый край. Но
никогда Флину не приходилось бывать в местах, только-только начинающих
приобщаться к галактической цивилизации.
Всего два десятилетия как Периферийное управление вступило в контакт с
окраинными системами, а
этого было слишком мало, чтобы произвести на них впечатление. Даже в больших
городах пришелец вроде
него, Флина, не мог пройти по улице, не привлекая к себе нежелательного внимания
прохожих, и далеко не все
проявления подобного внимания бывали вежливыми. Прибыв из миров Федерации с
космополитическим населением,
Флин с трудом воспринимал этот мир.

Но Галактический Центр восторженно относился к окраинным мирам, потому что
в некоторых из них
уровень развития цивилизации был на удивление высоким, при том что достичь
подобного уровня удалось исключительно
собственными силами. Центру не терпелось отправить туда
преподавателей и технических инструкторов.
Вот почему Флин раньше положенного срока был назначен на пост
руководителя группы из четырех
человек: планировщиков, экономистов, специалистов по управлению погодой.
В этом заключался исключительный шанс с блестящими надеждами на будущее, а
повышенный оклад
позволил Флину взять Руви постоянным своим помощником гораздо раньше, чем он
надеялся. Его здесь тяготило
не одиночество и не затрудненность контактов, а отсутствие уверенности в
себе, чего он никогда не замечал
за собой в мирах Федерации.
Руви сказала:
- Ну ладно. Предположим, я тоже боюсь. И жарко. Давай остановим это
неуклюжее сооружение, подышим
свежим воздухом. Вон, похоже, неплохое местечко.
Флин отвел машину с узкой дороги на участок земли, огороженный несколькими
большими камнями -
они отмечали съезд в долину. Руви вышла и остановилась возле камней, глядя вниз.
Ветер прижимал вплотную
к телу ее желтую блузку и взъерошивал мягкую серебристую массу коротких локонов
на голове. Даже освещенная
этим чужим солнцем, кожа ее блестела темно-зеленым оттенком юности и
здоровья. У Флина всякий
раз замирало сердце от сладкой боли, когда он смотрел на нее. Он подозревал, что
так будет не всегда. Но боль
эта радовала, сколько бы она ни продолжалась.
Флин убедился, что проделал все требуемые манипуляции и машина теперь не
врежется в камни, и присоединился
к Руви. Ветер был горячим и тяжелым от влаги, он нес с собой
незнакомые запахи. Долина петлями
уходила вдаль, а где-то в конце ее блестела вода. По обе стороны долины
возвышались и горбились каменные
хребты, голубые на расстоянии - там, где их укрывала Дымка. Ближние склоны гор
зеленели обильными косматыми
лесами. Густо растущие деревья боролись за жизненное пространство,
задыхаясь от молодой поросли и
беспорядочных лоз вьющихся растений, явно неухоженных.
- Кажется, - заметила Руви, - диких животных там тоже полно.
- Надеюсь, они не очень опасны.
Руви слегка вздрогнула.
- Когда я попадаю хотя бы недалеко за городские пределы, у меня появляется
ощущение, что я нахожусь
в совершенно диком мире. И в нем не так уж и плохо. Деревья, цветы, даже
травы не той формы и иной
окраски, - все какое-то не такое, и небо вроде бы должно быть совершенно иным. -
Руви засмеялась. - Из
таких моих впечатлений всякий легко сделал бы вывод, что я впервые уехала из
дому.
Над хребтом показались две огромные птицы. Они висели в небе, паря
медленными кругами на серокоричневых
крыльях. Флин инстинктивно обвил Руви рукой, не испытывая
уверенности, что птицы не нападут.
Те этого не сделали, паря над долиной, где их подхватили потоки воздуха.
Поблизости не виднелось никаких
признаков человеческого жилья, и если бы не узкая дорога, они могли бы считать,
что находятся в ненаселенной
местности.
- Здесь, однако, по-своему красиво, - заметила Руви.
- Да.
- Наверно, можно судить обо всем только по одной мерке, да? По их
собственной.
Флин раздраженно подхватил:
- Легче действовать, когда знаешь их мерку. У них таких, кажется, тысячи.
Вот почему Шербонди все
твердит, чтобы мы держались в стороне и изучали страну. Надо же понять, каковы
здесь люди. - Через Шербонди
они держали контакт с местными властями. Это был добросердечный высокий
мужчина, с огромным
энтузиазмом относившейся ко всему, что предстояло сделать. - Единственное в этом
неудобство - целая
жизнь уйдет на то, чтобы...

Сзади послышался шум, как будто неслась лавина. Флин подскочил и
повернулся, но там оказался всегонавсего
громадный красный автомобиль, с рычанием проносившийся мимо. Выхлопная
труба машины выплевывала
клубы дыма. Водитель заметил Флина и Руви, и Флину показалось, что тот
вот-вот врежется в деревья
на краю леса, так он на них уставился.
Флин вздохнул:
- Поехали.
Они снова сели в машину, и Флину удалось без происшествий вывести ее
обратно на дорогу и выбраться
на то направление, по которому он хотел поехать, - он всегда радовался, когда
это у него получалось. Примитивные
автомобили, которые зависели от личной прихоти водителя на этой
примитивной системе дорог, все
еще вызывали в нем жуткий страх.
Стояла все такая же жара. Из вежливости и для того, чтобы не привлекать к
себе слишком много внимания,
Флин приучил себя носить рубашку и брюки, обычные для местных жителей.
Многие мужчины из инструкторских
групп поступали так же вскоре после прибытия на планету. Очевидно,
было не так уж важно, как
одеваются женщины, входящие в состав этих групп, если при этом соблюдались
пуританские запреты, но мужчины
находили более приемлемым приспосабливаться. Флин считал местную одежду
чудовищно неудобной и
завидовал Руви в ее блузке - так было хотя бы прохладнее.
Руви казалась вялой и подавленной. Полузакрыв глаза, она откинулась в угол
широкого, заваленного вещами
сиденья. Нежные черты ее лица заострились, на них сверкали капельки пота.
- Я думаю о доме, - вздохнула она, - и о деньгах.
- Разве о них стоит думать?
Мимо проплывали леса, сливающиеся вдалеке в сплошную темную полосу; мир
вокруг был наполнен
шорохами и густым запахом пыли. Иногда по дороге попадались фермерские угодья. В
Федерации уже в течение
целых столетий невозможно увидеть такие районы, где часть земли занята под
различные виды злаков, а
часть под пастбища, и со всем этим управляется только один человек и его семья.
Иногда Флин и Руви проезжали
маленькие городки и деревушки с весьма странными названиями, где люди
глядели на них во все глаза, а
дети показывали пальцами и вопили:
- Зеленые ниггеры! Поглядите-ка на зеленых ниггеров!
Флин вглядывался в дома. Они отличались один от другого и выглядели совсем
иначе, нежели те, к которым
он привык в больших городах, но все были построены по одному стандарту.
Флин пытался вообразить,
на что похожа жизнь в одном из подобных городков, в одном из таких деревянных,
кирпичных или каменных
домов с нелепой отделкой и заостренной крышей. Возможно, Шербонди прав.
Возможно, всем представителям
Федерации надо ближе соприкоснуться с обыденной жизнью планеты, познакомиться с
тем, что думают и чувствуют
эти люди, выяснить, как они борются со средой обитания. Последующие
несколько десятилетий принесут
множество изменений, настолько радикальных и полных, что теперешняя жизнь
скоро начнет забываться...
Перемены уже начались. Планета - местное название ее Земля ("Звучит
славно", - подумал Флин) -
делала свои первые неуверенные шаги в космос, когда прилетели корабли
Инспекционной службы. При помощи
инструкторов и технических достижений этот процесс можно было невероятно
ускорить. Первые корабли,
построенные на Земле и управляемые земными экипажами, обученными инструкторами
Федерации, за семьвосемь
лет практики уже могли выполнять некоторые ограниченные полеты. На
очереди стояли работы по планированию,
производившиеся группами, такими как группа Флина, работы по
управлению погодой. Шла подготовка
к унификации производства, готовились преобразования в системе обучения,
и, сверх всего, принимались
меры по установлению всеобщего мира. Словом, предполагались бесчисленные
новшества, которые нужно
выполнить, чтобы сделать Землю полноправным членом Федерации.

Но население в целом еще не ощутило на себе этих перемен. На Земле все шло
своим обычным ходом, и
Флин по опыту знал, что многие туземцы, даже на уровне администрации, обидчивы и
горды и совершенно не
склонны менять привычную для них систему мышления. В провинции же население
инертно гораздо в большей
степени. Необходимо взять над ними верх, убедить их, что в предстоящих
грандиозных задачах нет деления на
наших и ваших, что местные жители не просто принимают дар от более старой и
развитой культуры.
Предстоит долгая увлекательная работа. Деятельный молодой человек, который
с ней справится, может
не сомневаться в своем дальнейшем успешном продвижении по службе.
Беспокоило только...
Руви мыслила так же, потому что спросила:
- Мы здесь останемся?
- Придется, пока не закончим работу.
- А потом? Я знаю, некоторые уже решили остаться.
- Эти местные делают очень хорошие предложения, - не спеша проговорил
Флин. - Им нужны технические
инструкторы и преподаватели еще на длительное время. И Центр это
одобряет, потому что это ускорит
интеграцию. - Он потянулся и погладил ее. - Здесь мы сможем прославиться и
разбогатеть.
Руви слабо улыбнулась.
- Хорошо, - произнесла она слабым голосом. - Попытаюсь привыкнуть к этой
мысли.
Она начала мрачно разглядывать разноцветные деревья странной формы,
нелепые здания, выглядевшие
столь прозаически, толпы щебечущих людей на городских улицах. Руви тряхнула
головой и откинулась назад с
закрытыми глазами.
- Попытаюсь привыкнуть, когда будет не так жарко, - добавила она.
- Управление погодой это наладит.
- Но на это потребуются годы.
Дальше ехали молча. Руви ощущала смутную тревогу и беспокойство, но Флин
все думал о предложении
Шербонди и о том, к чему оно может привести, - и не говорил ни слова. Он пока не
хотел делиться этими
мыслями с Руви.
Во второй половине дня разразился сильный грозовой дождь. Будучи
специалистом по погоде, Флин великолепно
понимал причины этого неудобства, но при всех своих знаниях он никак
не мог сам ослабить воздействие
подобного явления. Руви ткнулась головой в край сиденья и задремала.
Флин продолжал вести машину.
Если дать аборигенам почувствовать, что вы боитесь местной погоды, они
никогда не поверят, будто вы
можете ею управлять. В Вашингтоне он завел привычку выходить на улицу в такую
непогоду, которая устрашала
даже городских жителей. Вот и теперь он с трудом различал дорогу, чтобы не
вылететь за обочину, а потоки
воды действовали ему на нервы. Но он решительно ехал вперед.
Внезапно Флин выехал из полосы дождя - а может быть, дождь кончился. Снова
выглянуло солнце, наполняя
паром насыщенный влагой воздух. Дышать становилось трудно. Большие черные
тучи все еще громоздились
в небе, предвещая новый взрыв непогоды. В необычном освещении деревенский
пейзаж выглядел чужим
и зловещим, разбросанные домишки скорчились под таинственными деревьями,
словно насторожившиеся
гномы с враждебными взглядами, поля зияли пустотой, а с деревьев капало - и все
говорило о бесконечном
одиночестве.
- Я устала и хочу есть, - пожаловалась Руви. - Давай остановимся.
- В следующем же городе, который стоит на железной дороге. - Флин и сам
устал.
Он находил, что машина тяжела и неудобна в управлении. Тем более если
сравнить их поездку с полетами
на аэрокарах, легком и безопасном воздушном транспорте, наполняющем мирные
небеса Федерации. Но
здесь аэрокары невозможно использовать, пока не будет налажена глобальная служба
погоды.
До ближайшего города было далеко. Дорога вилась вверх через низкие
неровные горы, над журчащими
потоками. Деревни, которые они проезжали, были крохотными, иногда в два-три
домика.

Тени в долине сделались гуще. Руви начала ощущать легкое раздражение. Флин
понимал, что причина
этого в дикой местности, которая их окружает, но ему было досадно. Ему хватало
своих забот. Какое-то животное
перебежало шоссе, и Флин едва не угодил в канаву, стараясь на него не
наехать. Освещение в кабине было
слабым. Флина беспокоило, что горючее подходит к концу. А дорога, казалось,
вечно будет петлять в бесконечном
темном туннеле среди деревьев.
Проехали небольшой деревянный храм рядом с туземным кладбищем; выглядело
оно совершенно варварским
- подобные места всегда приводили Флина и Руви в ужас. Ритуальные камни
светились мертвенной
белизной среди нескошенной травы и шиповника. Все это промелькнуло так быстро,
что Флин понял - скорость
его огромной машины превысила безопасный предел. Он стал замедлять ход. В
это время дорога повернула,
и Флин чуть не врезался в какую-то сельскохозяйственную машину, крайне
медленно движущуюся по
дороге. Флин с трудом избежал столкновения, и все кончилось хорошо, но он сильно
перепугался. Человек за
рулем тихохода что-то громко крикнул вдогонку. Флин не мог точно разобрать слов,
но не оставалось никакого
сомнения в том, что водитель рассердился. После этого Флин стал осторожнее.
На обочине начали появляться раскрашенные вывески.
Руви читала:
- Ресторан. Отель. Гараж. Близко город. Гранд Фоллз, наверное.
Неожиданно они достигли развилки и увидели внизу впереди широкую
изгибающуюся долину, наполненную
солнечным светом, льющимся сквозь облачные прорехи. Возможно, у Флина
было такое настроение,
но пейзаж поразил его своей красотой. Река мчала свои воды, отсвечивая в лучах
заката, разделяясь на величественные
потоки, которые живописно устремлялись вперед, к пенящимся вдали
порогам. Белые городские домики,
окруженные цветущими виноградниками, стояли в тени деревьев, сонные и
мирные в этот жаркий вечер,
а над ними одиноко парил белый высокий шпиль.
- Смотри, вот гостиница. - Руви показала рукой. - О, блаженство, до чего
хорошо будет принять холодную
ванну перед обедом!
Она пробежала пальцами по своим серебристым локонам и выпрямилась на
сиденье рядом. Всю дорогу,
пока они съезжали с холма в Гранд Фоллз, Руви улыбалась.
Здесь недавно прошел дождь. Тротуары блестели, а в воздухе парило.
Приятный аромат неизвестных
цветов с силой ударял в нос; на тенистых террасах домов вдоль дороги раздавались
шум голосов и сдержанный
смех; маленькие юркие фигурки детей быстро пробегали под падающими на них с
деревьев каплями.
Шоссе плавно перешло в главную улицу, сверкающую разноцветным неоном;
желтые глаза окон глядели
на них сквозь сумерки. По обе стороны улицы тянулись низкие нелепые здания, явно
очень старые, стоящие так
плотно друг к другу, что выглядели как одно целое. Единственное, что вносило
разнообразие в унылую уличную
картину, так это фасады. Там, на ризолите вверху, красовался резной карниз,
здесь, вокруг оконного переплета,
был выложен кирпичный орнамент. Дома были в основном двухэтажные, из
красного кирпича, который,
по-видимому, и являлся главным строительным материалом.
Конторы и магазины были закрыты. В питейных же и закусочных заведениях
народу было хоть отбавляй.
В глубине их играла музыка, и где-то высокий мужской голос подвывал под
примитивные звуки ударных.
Аромат цветов тонул в едких запахах горячего мокрого кирпича и асфальта.
Впереди, дальше по улице, виднелся
ярко освещенный театральный подъезд, и несколько пар направлялись туда.
Женщины были в нарядных открытых
платьях, оставлявших обнаженными их руки и ноги; волосы у них на голове
были аккуратно уложены.
Группы молодых людей слонялись по тротуарам возле питейных заведений. Парни
курили и болтали между
собой, разглядывая женщин.
- Что ж, - пробормотал Флин. - Шербонди советовал держаться подальше от
проторенных дорог и
поглядеть, что собой предоставляет местная жизнь в полном ее проявлении.

- Отель выглядит привлекательно, - заметила Руви.
Даже в сумерках они начинали обращать на себя внимание. Сначала небольшие
группки зевак замечали
сверкающий длинный автомобиль с правительственными номерами, потом - самих Флина
и Руви. Машина их
на улице была не единственной, некоторые автомобили ехали, другие стояли у
обочины, - но та, которую вел
Флин, заинтересовала зрителей сильнее всех прочих. Флин видел, как люди
показывают пальцами в их сторону
и смотрят на них. Он беззвучно выругался и подумал: "Интересно, можно ли
заказать обед прямо в номер?"
Отель располагался на перекрестке двух главных улиц. Он был трехэтажный,
выстроен из красного кирпича,
с длинными узкими окнами по фасаду. На уровне второго этажа тянулся
балкон, нависающий над улицей
и покоящийся на стройных металлических столбах, некогда выкрашенных в белый
цвет. Второй ярус столбов
балкона поддерживал козырек крыши. На балконе сидели на стульях пятеро или
шестеро пожилых мужчин, а
еще несколько человек занимали сиденья внизу на улице, под навесом.
Флин взглянул на отель с сомнением:
- Не похоже, чтобы здесь была ванна.
Его энтузиазм несколько поостыл. Руви успокоила его:
- На одну ночь сойдет. До следующего отеля, наверное, далеко, да и
сомнительно, что следующий будет
лучше.
Флин фыркнул, подвел машину к обочине и остановил.
Скрипнули стулья - сидевшие подались вперед, кое-кто даже встал, чтобы
подойти поближе. Флин вышел
и обогнул машину. Глядя поверх низкой крыши автомобиля, он заметил, что с
противоположной стороны
улицы начали подходить какие-то люди. Невесть откуда появилась стайка мальчишек;
они гудели, как растревоженный
улей, и глаза их горели.
Флин помог выйти Руви, такой стройной в своей желтой облегающей блузке; в
серебристых ее волосах
отражался свет парадной двери отеля.
Один из мужчин произнес высоким пронзительным голосом:
- Господи Боже, зеленые, что твоя трава!
Послышался смех, кто-то свистнул.
Лицо Флина напряглось, но он промолчал, даже не посмотрев в сторону
говорившего. Он взял Руви под
руку, и они направились к двери.
Они шли по вытертому ковру, огибая чудовищные диваны, обитые
потрескавшейся кожей и пыльным
плюшем. Флин поднял голову к потолку, к пропеллерам вентиляторов, которые толком
не разгоняли ни накопившейся
в воздухе духоты, ни порхавших возле лампочки насекомых. Запах, стоящий
в гостинице, Флин не
мог определить точно: пыль, застарелая табачная вонь, что-то еще. Из-за высокой
деревянной конторки поднялся
седовласый мужчина. Он стоял, опершись руками о конторку, и наблюдал, как
гости подходят.
Люди с улицы не отставали от них, толпа поспешно втекала через двери.
Похоже было, что их возглавляет
видный краснолицый мужчина с медальоном на золотой цепочке, покоящимся на
широкой груди.
Флин и Руви остановились перед конторкой. Флин снова улыбнулся и
поздоровался:
- Добрый вечер.
Седовласый посмотрел мимо них на вошедших следом людей, принесших с собой
запах потных тел, добавивший
к уже имеющимся здесь запахам новые ароматы. Разговоры в толпе
прекратились: должно быть, все
ждали, что скажет седовласый. В тишине тихонько гудели, поворачиваясь на оси,
вентиляторы.
Седовласый прочистил горло. На улыбку он ответил улыбкой, но в его
ответной улыбке не было дружелюбия.
- Если вам нужна комната, - произнес он неестественно громко, как будто
обращался не к Флину, а ко
всем остальным, находившимся в вестибюле, - к сожалению, свободных нет. Все
переполнено.
- Переполнено? - переспросил Флин.
- Переполнено, - седовласый взял большую книгу, лежавшую перед ним
раскрытой, и захлопнул ее с
таким видом, словно совершал некую церемонию. - Поймите меня правильно. Я не
отказываю вам в приюте,
просто на данный момент у нас нет ни одной свободной комнаты.

Он снова взглянул на людей, столпившихся в дверях, и среди них послышался
хохоток.
- Но... - начала было Руви с нарождающимся протестом в голосе.
Флин сжал ей руку, и Руви умолкла. Его лицо вдруг обдало жаром. Он
понимал, что этот человек лжет и
что все остальные ждали от него этой лжи и одобряли ее. И что причины этой лжи
не знали только они с Руви.
Он понимал и то, что здесь бесполезно спорить. И тогда он заговорил со всей
вежливостью, на какую был способен:
- Понимаю. Может быть, вы могли бы порекомендовать нам что-то другое в
этом городе?
- Ничего не знаю, - ответил седовласый, качая головой. - Ни одного такого
места не знаю.
- Благодарю вас. - Флин повернулся и пошел назад через холл, все еще держа
Руви под руку.
Толпа перед входом выросла Флину показалось, будто половина населения
города собралась на углу рядом
с гостиницей. Те, что были впереди, получили двойное подкрепление и
заблокировали двери. Люди отступили,
чтобы пропустить Флина и Руви, но сделали это с плохо скрытой издевкой,
пристально разглядывая Руви,
которая наклонила голову и не смотрела на них
Флин шествовал медленно, не желая ни замечать их, ни торопиться. Но они
были так близко, что он чувствовал
жар их тел и идущие от них запахи. В толпе было что-то угрожающее, чего
он не понимал, и нервы
Флина напряглись до предела.
От вышел из дверей, чуть не столкнувшись с какой-то молодой девушкой. Она
взвизгнула и отскочила с
дороги, красноречиво изображая на лице страх. Девушка была не одна, а с
компанией молодежи. Девицы и молодые
люди начали хихикать и подталкивать друг друга. По мере того как толпа
росла, голосов в ней раздавалось
все больше. В толпе на пути было много женщин. Флин вежливо пережидал,
чтобы они отошли, шаг за
шагом продвигаясь к машине. Голоса раздавались сзади и сверху, с балкона, текли
прямо к нему, кружились
вокруг.
- ...Даже и не люди...
- Эй, зеленка, ты что, не в состоянии прокормить свою бабу там, откуда
явился? Гляди, какая тощая!
- Они что, шуточки шутят - такие ненормальные волосы носят?
- ...Именно таких я по телеку видела, и я говорю тогда Джеку: Джек Спиви,
говорю, если ты когданибудь
увидишь, как что-то подобное движется по дороге...
- Эй, зеленка, а правда, что ваши бабы яйца откладывают?
Смех. Хохот. И нечто глубокое, нечто зловещее, нечто такое, чего Флин не
понимал.
Он пробрался к машине и усадил туда Руви. Низко склонился к ней и шепнул
на ухо на родном языке:
- Не обращай внимания. Мы уезжаем
- Мама, а почему у этих смешных ниггеров машина больше нашей?
- Потому что правительство платит им большие деньги, чтобы они приезжали и
учили нас тому, чего
мы еще не умеем.
- Пожалуйста, побыстрее, - шепнула Руви.
Флин обошел машину кругом, чтобы сесть, но обнаружил, что путь ему
загородил краснолицый с золотой
цепочкой, а сзади на него напирала толпа. Флин почувствовал, что его все
равно не пропустят, поэтому он
остановился, сделав вид, будто это входило в его намерения, и спросил у человека
с цепочкой:
- Прошу прощения - не могли бы вы мне сказать, далеко ли до ближашего
города?
Девицы громко хихикали, обсуждая внешний вид Руви и ее блузку. Все они
были очень похожи одна на
другую: широкие бедра, тяжелые груди, толстые ноги, расплывшиеся лица. Флин
подумал, что они, в сущности,
не имеют права никого критиковать. Возле человека с цепочкой стояли пятеро
или шестеро молодых людей.
Видно было, что они только что вышли из кабака. Это были худощавые,
мускулистые молодые люди с
длинными, блестящими, зачесанными назад волосами. Флину подумалось, что глаза у
них - как у животных.

Они стояли у дверей, когда он выходил, а теперь глазели на Руви.
- Ближайший город? - переспросил человек с золотой цепочкой. Он сделал
ударение на слове "город",
как и Флин. Голос у него был звонкий и глубокий. Очевидно, он обладал привычкой
обращаться к толпам слушателей.
- Сто двадцать четыре мили отсюда.
Довольно далеко - да еще на ночь глядя, да в незнакомой стране. Гнев
закипел в нем, но Флин не дал
ему выплеснуться наружу.
- Благодарю вас. А где мы можем найти что-нибудь поесть перед тем, как
отправимся в дорогу?
- Ну, теперь уже довольно поздно, - ответил тот, кого он спрашивал. -
Рестораны прекратили работу.
Я верно говорю, мистер Неллис?
- Совершенно верно, судья Шоу, - подтвердил какой-то человек из толпы.
Это была очередная явная ложь, но Флин возражать не стал. Он кивнул и
добавил:
- Мне нужно горючее. Где...
- Гараж закрыт, - объявил Шоу. - Если у вас хватит бензина, чтобы
выбраться на дорогу и проехать
чуть-чуть вперед, у дорожного мастера Пэтча есть колонка. Он допоздна
обслуживает.
- Благодарю вас, - ответил Флин. - А теперь мы поедем.
Он двинулся было к машине, но Шоу все еще не сходил с дороги. Судья поднял
руку и сказал:
- Минуточку, прежде чем вы уедете. Мы читали о вас в газетах и видели по
телевидению, но нам ни разу
не представлялось случая побеседовать с такими знаменитостями лично. Мы бы
хотели задать вам несколько
вопросов.
Мускулистые молодые люди с глазами животных начали бочком пробираться мимо
Шоу и за спиной у
Флина к машине, оставляя на своем пути тяжелый спиртовой дух.
- Много вопросов, черт возьми, - гаркнул кто-то сзади. - К примеру -
какого дьявола вы не сидите
дома?
- Ну, ну, - произнес Шоу, взмахнув рукой. - Давайте-ка по-хорошему. Святой
отец, вам есть что сказать?
- Разумеется, есть, - откликнулся толстяк в запачканном черном костюме,
прокладывая плечами путь
сквозь толпу, чтобы взглянуть на Флина. - Я читаю проповеди на эту тему каждые
три воскресенья из пяти, и
это самый важный вопрос, стоящий перед миром на сегодняшний день. Если мы не
повернемся к этой проблеме
лицом, если мы не ответим на этот вопрос таким образом, чтобы ответ был
приемлем для Всевышнего, можно
будет считать, что мы впустую сражались с сатаной все эти столетия, и
сознаться в своем поражении.
- Аминь! - выкрикнул женский голос - Аминь, преподобный Тиббс!
Преподобный Тиббс просунул свое лицо сквозь толпу ближе к Флину и спросил:
- Вы считаете себя гуманоидами?
Флин понимал, что, отвечая на подобный вопрос, ступает на опасную почву.
Человек этот религиозен, а
религия считалась делом сугубо местным, не подлежащим ни обсуждению, ни какой бы
то ни было критике.
Он осторожно сказал:
- В наших мирах считается именно так. Однако я не подготовлен к тому,
чтобы обсуждать этот вопрос с
вами, учитывая вашу точку зрения, сэр.
Флин хотел подойти к машине, но толпа обступила его плотнее.
- Ну что ж, - сказал преподобный Тиббс. - Вот что я хотел бы узнать. Как
вы можете называть себя
гуманоидами, то есть людьми, когда в Писании сказано, что Бог создал эту славную
землю, которая находится
у меня под ногами, а потом создал человека - человека-гуманоида - прямо из этой
самой земли? Если вы
не...
- Да оставьте вы эту болтовню для вашей кафедры, - вмешался другой
мужчина, проталкиваясь и становясь
впереди Тиббса. Этот был загорелый и поджарый, со впалыми щеками, с
глубоко посаженными глазами
и твердым взглядом. - Я-то ничуть не волнуюсь насчет наших душ, и мне плевать,
пусть они даже будут ублюдки
самих зверей Апокалипсиса. - Теперь этот человек обращался непосредственно
к Флину: - Годами
уже я вижу эти рожи у себя на экране телевизора. Зеленые рожи, вроде ваших,
красные, синие, пурпурные,
желтые - ну все цвета радуги. И вот что мне охота узнать - что у вас там, белых
совсем нет, что ли?

- Да, вот именно, - подхватила толпа и закивала головами.
Тот человек, которого называли судьей Шоу, тоже кивнул и сказал:
- Полагаю, что ты задал этот вопрос от имени нас всех, Сэм.
- Я ведь вот что хочу сказать, - продолжал впалощекий Сэм. - Здесь у нас
город для белых. Я знаю, в
других местах, а в наше время почти что уже во всех, вы обнаружите, что черные и
белые прекрасно уживаются,
как будто они все - птенцы из одного гнездышка. Но у нас-то тут порядки
другие, да не только у нас. Такие,
как мы, повсюду попадаются - компаниями, можно так выразиться. И никаких мы
там законов не нарушаем.
Заметьте, мы от интеграции не отказываемся. Просто находится то одна, то
другая причина, по которой
цветные, живущие по соседству...
Тут толпа понимающе заржала.
- Цветные решают, что им могло бы оказаться лучше в каком-нибудь другом
месте, вот они туда и отправляются.
Так что мы в интеграции не нуждаемся. Нет у нас никаких цветных
проблем. Лет двадцать уже как
не бывало. И более того, они нам вовсе и не нужны.
Выкрики из толпы.
Шоу произнес своим громким звенящим голосом:
- Мы бы хотели, чтобы вы для себя уяснили - с тем чтобы могли потом
передать это любому, кто в
подобной информации заинтересован: некоторые из нас любят устраивать свою жизнь
и свои города по собственному
вкусу. Наша старушка Земля - славное место именно в таком виде, как она
есть, и вовсе нам не нужно,
чтобы всякие там вторгались со стороны и объясняли нам, что и как делать.
Значит, начнем с того, что мы
не слишком-то дружественно настроены, ясно? Но мы не упрямцы, мы охотно
выслушаем то, что нам скажут,
чтобы составить об этом собственное суждение. Только вам бы надо сначала понять,
что в больших городах
может происходить все что угодно, и прочее. Но мы-то вовсе не собираемся
допустить, чтобы с нами беседовала
шайка цветных, и какая нам собачья разница, какого цвета они будут. Если...
Тут внезапно вскрикнула Руви...
Флин заторопился обойти машину. Молодые люди, от которых несло спиртным,
окружили машину,
сбившись в тесную группку и перегнувшись через дверцу. Они хохотали, а один из
них спросил:
- А что такое, в чем дело? Я же хотел только...
- Флин, пожалуйста...
Он видел Руви на фоне их склоненных спин и болтающихся голов. Она
отодвинулась от них на сиденье
как можно дальше. Лица других зевак смотрели с противоположной стороны,
ухмылялись, покашливали. Ктото
насмешливо упрекнул:
- Ты же ее напугал, Джед, неужели не стыдно?
Флин сделал два шага к машине, оттолкнув кого-то с дороги. Он не
разглядел, кого именно. Ничего он не
видел, кроме испуганного лица Руви и спин молодых людей.
- Вон отсюда, - скомандовал он.
Хохот прекратился. Молодые люди выпрямились. Один из них спросил:
- Мне показалось - кто-то что-то сказал?
- Вы слышите, - повторил Флин, - прочь от машины!
Парни повернулись, и теперь толпа притихла и наблюдала. Молодые люди были
высокие. У них были
грубые руки, достаточно сильные для любого дела. Челюсти у них слегка отвисли,
обнажая зубы, парни тяжело
дышали и улыбались, глаза их сверкали жестокостью.
- Я бы не сказал, - произнес тот, кого назвали Джедом, - что мне так уж
нравится тон твоего голоса.
- Да плевать мне, понравился он тебе или нет!
- И ты это стерпишь, Джед? - взвизгнул кто-то. - От ниггера? Даже если он
зеленый?
Толпа разразилась хохотом. Джед улыбался и раскачивался на полусогнутых
ногах.
- Я же только с бабой твоей хотел потолковать по душам, - объяснил он. -
Не тебе бы возражать.
Джед протянул руку и сильно ударил Флина в грудь кулаком.
Флин развернулся и сосредоточил всю силу удара в движении плеча. Казалось,
все движется крайне медленно,
в непонятном ледяном вакууме, где в настоящий момент существовали только
он сам и Джед. Флин
осознавал в себе новое и страшное ощущение, нечто такое, чего никогда не знал
прежде. Шагнул вперед -
легко, с силой, не спеша. Его руки и ноги проделали четыре движения. Он
проделывал их прежде бесконечное
множество раз - в спортзале, атакуя дружественно настроенного противника.

Никогда раньше он не совершал
эти движения вот так, в полную силу, с ненавистью, охваченный темным, злым
желанием причинить боль. Он
увидел, как у Джеда из носа хлынула кровь, как он медленно-медленно падает на
мостовую, руки его схватились
за живот, глаза широко раскрылись от боли и удивления, а рот жадно хватал
воздух.
Где-то вне этого круга с замедлившимся течением времени и сгустившейся
ненавистью, в котором он
стоял, Флин ощутил какие-то движение и шум. Сперва постепенно, потом с резкой
быстротой они нарастали.
Судья Шоу протиснулся вперед и встал перед Флином. Другие удерживали Джеда,
который начал подниматься.
Толстобрюхий мужчина с каким-то значком на рубашке размахивал руками, пытаясь
расчистить от толпы пространство
вокруг машины. Голоса сливались в общий взволнованный шум, и всех их
перекрывал начальственный
голос Шоу:
- Успокойтесь же, не надо нам здесь неприятностей!
Он повернул голову и обратился к Флину:
- Советую вам двинуться в путь как можно быстрее.
Флин обошел машину, полицейский уже расчистил ему дорогу. Он сел и завел
мотор. Толпа ринулась
вперед, как будто хотела остановить его, не обращая внимание ни на полицейского,
ни на Шоу.
Неожиданно Флин крикнул:
- Да, у нас есть белые - один на десять тысяч, но они не придают этому
никакого значения, да и мы
тоже. От Вселенной не спрячетесь. Цветные возьмут над вами верх - все цвета
радуги!
И тут же понял, что именно этого они и боялись.
Флин резко тронул с места, и машина накренилась. Люди, заполнившие улицу,
разбегались по сторонам.
По крыше и бортам машины стучали брошенные предметы, а потом улица перед ним
сделалась длинной, прямой
и свободной, и Флин гнал по ней, не сбавляя скорости.
Огни таяли. Потом наступила темнота, и город остался позади.
Ощущение скорости принесло Флину облегчение. Руви склонилась на сиденье
рядом с ним, закрыв руками
лицо. Она не плакала. Флин протянул руку и дотронулся до ее плеча. Она вся
дрожала, и он тоже. Флин
чувствовал себя скверно, но заставил себя заговорить спокойным голосом, чтобы
успокоить Руви:
- Теперь все в порядке.
Он услышал какой-то звук - то ли Руви всхлипнула, то ли ответила ему, он
не мог сказать с уверенностью.
Через некоторое время она выпрямилась на сиденье, сложив руки на коленях.
Они оба снова замолчали.
Воздух здесь был прохладнее, но все еще насыщен влагой и почти такой же липкий
на ощупь, как туман. Звезды
не показывались. Где-то справа небо пронзали молнии и слышались далекие
раскаты грома.
Яркий красный свет пронзил ночь впереди - он оказался неоновой вывеской.
Пэтч. Домик дорожного
мастера и бензоколонка.
Руви шепнула:
- Не останавливайся. Пожалуйста, не останавливайся.
- Придется, - тихим голосом возразил Флин и заскользил по просторному
въезду, усыпанному гравием,
к ветхому строению с тускло освещенными окнами. Внутри звучала ритмичная
музыка. Кроме жилого дома,
здесь была еще и закусочная, а посредине между ними стояла бензоколонка.
Флин остановился возле нее. Почти не сознавая, что делает, он нащупал на
заднем сиденье шляпу и пиджак
и натянул их, опустив поля шляпы пониже, чтобы спрятать лицо. У Руви была
желтая шаль, отлично подходившая
к ее блузке. Она закутала голову и плечи и сжалась в углу сиденья. Флин
погасил фары.
Из домика вышла долговязая костлявая женщина. Муж ее в это время,
вероятно, трудился в закусочной,
а более легкая работа ложилась на ее плечи. Пытаясь говорить твердым голосом,
Флин попросил женщину наполнить
бак. Та едва взглянула на него и угрюмо направилась к колонке. Флин
вытащил бумажник и дрожащими
руками нащупал банкноты.

Щелкнул механизм колонки, торжественно звякнули колокольчики и, наконец,
затихли. Женщина со
стуком повесила шланг и шагнула вперед. Флин глубоко вздохнул. Протянул ей
банкноту.
- С вас восемь восемьдесят семь, - объявила она, взяла бумажку и увидела
цветные руки. Женщина
хотела что-то сказать или вскрикнуть, отступая назад и одновременно наклоняясь.
Флин увидел, как глаза
женщины блеснули при свете вывески, она пыталась заглянуть в машину. Флин уже
завел мотор. Резко рванул
на гравий. Женщина так и осталась стоять как вкопанная, протянув руки им вслед.
- Больше останавливаться не придется до самого города. Все будет в
порядке.
Флин бросил шляпу на заднее сиденье. Руви спустила шаль с головы.
- Никогда раньше мне не хотелось спрятать лицо, - вздохнула она, -
Странное чувство.
Флин свирепо пробормотал:
- У меня много есть чего сказать по этому поводу, но сейчас не могу: мне
еще машину вести.
Дальше потянулась узкая дорога среди пустых полей и лесов, темнеющих под
грозовым небом.
Впереди на шоссе показалась другая машина, ехавшая на меньшей скорости.
Флин догнал ее.
Машина вырулила на середину. Флин подождал несколько секунд, чтобы
водитель заметил, что он хочет
идти на обгон, и уступил им место. Машина продолжала загораживать дорогу. Флин
просигналил - сначала
коротко, потом долго. Машина еще больше замедлила ход, так что он вынужден был
затормозить, чтобы не
задеть ее.
- Что они делают? - прошептала Руви. - Почему они нас не пропускают!
Флин замотал головой:
- Не знаю.
Ему стало страшно.
Насколько было возможно, он взял влево и выехал на обочину. Просигналил и
сбросил скорость.
Другая машина тоже свернула влево. Ее заднее крыло ударилось об их
переднее. Руви вскрикнула. Флин
выровнял ход. Пот горячими иголками пронзал его кожу. Он изо всех сил надавил на
тормоз.
Машина, шедшая впереди, забуксовала на неровной поверхности. Флин резко
подал руль вправо и еще
сбросил скорость, направив машину к противоположной обочине с тем расчетом, что
успеет выскочить на свободную
трассу первым.
На короткое мгновение ему показалось, что это у него получилось. Но другая
машина, визжа колесами,
тоже перебралась на другую сторону дороги, подъехала к ним вплотную, ударила
бортом, потом отъехала, снова
ударила - так один человек отталкивает другого плечом. Машину Флина
наполовину вынесло на обочину и
трясло на рытвинах и камнях. Флин с трудом ею управлял, слыша совсем рядом
громкие голоса:
- Да вышвырни ты этого чертового осла с дороги... Вот так!
Впереди росло дерево. В свете передних фар ясно выделялись грубая фактура
коры, узловатые корни,
изломанные ветви и темные блестящие листья. Флин яростно вцепился в руль. Огни
фар выхватили из темноты
густую траву и сорняки. Подскакивая на неровной земле и натужно гудя мотором,
машина Флина свалилась в
канаву, где протекал бурный поток, и там замерла.
Флин оглянулся. Та, другая машина осталась стоять на обочине. Из нее
вылезали люди. Он насчитал человек
пять. Ему показалось, что он их узнает.
Флин перегнулся через Руви и открыл дверцу с ее стороны.
- Мы сейчас убежим, - сказал Флин и сам удивился, с какой банальностью он
произнес эту фразу, как
будто бы объяснял ребенку правила какой-то несерьезной игры. Машина завалилась
набок, и Руви легко выскользнула
наружу. Флин ступил вслед за ней в грязь и в холодную воду,
булькающую возле его лодыжек. Он
помог Руви выбраться на низкий пологий берег, выбрался сам, затем схватил ее за
руку и потащил вперед.
Флин не оглядывался. Зачем? На берегу перекликались люди - смеясь, гикая,
лаем изображая голоса
гончих собак.

Сзади ударил луч света, метнулся и уперся в завесу из черных туч. Флин
успел разглядеть деревья, выхваченные
из лесного массива. Свет погас, деревья исчезли. Флин побежал в
сторону леса. Трава и кусты цеплялись
за ноги. Руви отставала. Тащить ее становилось все труднее и труднее, она
бежала и всхлипывала на
бегу.
Наконец они достигли деревьев.
Флин отпустил ее руку.
- Иди: спрячься где-нибудь. И ни звука, что бы ни случилось...
- Нет. Я не уйду.
Флин с силой толкнул Руви вперед, пытаясь не повышать на нее голоса:
- Иди!
Молодые парни вприпрыжку бежали по высокой траве прямо к деревьям. У них
был фонарик. Длинный
белый луч искал беглецов, пронзая темноту.
- Что-нибудь видишь?
- Пока нет.
- У кого бутылка? Так бежим, что в горле пересохло.
- Что-нибудь видишь?
- Они где-то здесь!
Дыхание срывалось в глотках, ноги разрывали подлесок, подошвы топтали
землю.
- Ах ты, дьявол, я это выясню! Уж я это выясню, раз взялся!
- Что это ты собрался выяснить?
- Да правда ли, что они яйца кладут, или нет!
Хохот.
- Да у кого эта чертова бутылка?
- Погодите минутку, эй, все сюда, поверните фонарик назад: я слышу, как
эти сволочи шевелятся!
- Эй!
Флин повернулся, расправил плечи, становясь между парнями и Руви. Один из
парней направил фонарик
прямо ему в лицо. Флин не мог их ясно разглядеть, но услышал голос того,
которого называли Джедом. Этот
голос обращался к нему:
- То-то, зеленка! Ты ведь так переживаешь, чтобы научить нас разным
разностям, - несправедливо с
нашей стороны брать и не отдавать ничего взамен, так что мы дадим тебе урок.
- Отпустите мою жену, - настойчиво потребовал Флин. - С ней у вас не было
ссоры.
- Твою жену, ух ты! - присвистнул Джед. - Почем же мы знаем, что она твоя
жена? Разве вы поженились
здесь, по законам этой страны?
- Мы поженились по нашим собственным законам.
- Слыхали, ребята? Ваши законы у нас не в счет, зеленка, так что, можно
сказать, вовсе вы не муж и
жена. Так или иначе, она остается. Это часть урока.
Джед захохотал. Следом захохотали остальные.
Флин велел Руви на своем языке:
- Теперь - беги!
И прыгнул на человека с фонариком.
Сбоку сейчас же возник другой парень и ударил Флина по затылку - и не
просто рукой. Возможно, суком
дерева или металлическим прутом. Флин свалился, оглушенный болью. Он
услышал, как закричала Руви.
Он попытался еще раз крикнуть, чтобы она бежала, но голос его не слушался.
Раздался звук чьего-то срывающегося
дыхания, затем опять крики. Флин попытался подняться, и тут же твердая
подкованная подошва пригвоздила
его к земле. Железные кулаки колотили его по лицу. Джед наклонился над
Флином и встряхнул его.
- Подержи его так, Майк. Я хочу быть уверенным, что он все слышит. Ты меня
слышишь, зеленка?
Урок первый. Ниггеры всегда держатся своей стороны дороги.
Удар. Кровь изо рта и боль.
- Руви!
- Да держи ты его, Майк, черт побери! Урок второй. Когда белый мужчина
интересуется негритянкой,
она не чванится. Это для нее честь, понятно? Она должна быть милой, счастливой и
польщенной. Ясно?
Еще кровь, еще боль.
- Руви, Руви!
- Урок третий. И лучше ты его запомни и вывесь там, где все эти красные,
синие, зеленые и пурпурные
ниггеры смогут эту надпись увидеть. Никогда не поднимай руку на белого. Никогда.

Что бы ни было.
Руви затихла. Больше Флин не слышал ее голоса.
- Ты это усвоил? Что бы ни было.
- Хей-хо!
- Преподай это ему, Джед! Растолкуй ему так, чтобы не забыл!
Темная ночь, гроза, красный свет, красная кровь, тишина, расстояние,
одинокий тягучий, замирающий
голос отдается эхом.
- Ну в точности как настоящая баба, вот черт, кто бы мог подумать!
Хохот.
Руви...
Все кончено.
Общественное мнение по этому поводу сильно негодовало. По всему миру
газеты поместили передовицы.
Президент сделал заявление. Губернатор принес официальное извинение за
свой штат и искренне пообещал
найти и наказать банду людей, виновных в подобном беззаконии.
Гранд Фоллз оправдывался.
Оказалось невозможным отыскать ни одного свидетеля, чтобы опознать
участников инцидента, который
произошел в городе. Судья Шоу убежден, что он их никогда раньше не видел.
Полицейский тоже. Само нападение,
естественно, произошло за городом и в темноте. Флин не запомнил номер
машины и как следует не разглядел
лиц нападавших. Руви - тоже. Это мог быть кто угодно и откуда угодно.
Имя Джед само по себе ни о чем не говорило - в округе множество Джедов, и
все они оказались не те.
Того Джеда так и не обнаружили, а если бы его даже нашли, Флин со всей
определенностью смог бы лишь опознать
в нем человека, которого сам ударил перед отелем в Гранд Фоллз ("Горячий
он, темпераментный оказался,
- прокомментировал судья Шоу. - Оскорбился, а ведь ничего особенного и не
произошло. Просто он нас
не понял, всего-то").
Так что никого не нашли и не наказали.
Как только врачи разрешили ему дальние полеты, Флин объявил своей группе,
что возвращается домой.
С Галактическим Центром он уже договорился, на его место собирались прислать
другого. На родной планете
очень негодовали, но что будешь делать, если у разных миров разные ступени
развития. Раз Земля еще не стала
равноправным членом, она не подчинялась галактическим законам, и, поскольку
будущее Вселенной важнее,
чем действия нескольких личностей или чувства их жертв, ни о каких крутых мерах
и речи не могло быть. И
Флин признал, что это справедливо.
Шербонди приехал навестить его.
- Я чувствую свою ответственность за случившееся, - сказал он. - Если бы я
не посоветовал вам эту
поездку...
- Рано или поздно такое случилось бы, - перебил Флин. - Не с нами, так с
кем-то другим. Вашему
миру предстоит еще пройти большой путь.
- Мне бы хотелось, чтобы вы остались, - просительно произнес Шербонди. - Я
бы хотел вам доказать,
что не все среди нас животные
- Этого вовсе не надо доказывать. Это очевидно. Беда теперь в нас - во
мне и Руви.
Шербонди глядел на него, не понимая. Флин пояснил:
- Мы теперь не цивилизованные люди. Может быть, когда-нибудь и станем
снова такими. Надеюсь, что
станем. Это одна из причин, почему мы отправляемся домой: там мы сможем получить
курс лечения у психиатра.
Особенно в нем нуждается Руви.
Флин тряхнул головой и начал расхаживать взад и вперед по комнате, тело
его напряглось от гнева, который
он не мог сдержать даже огромным усилием
- Подобный поступок... подобные люди... да они загрязняют и уничтожают
все, к чему прикасаются.
Частицу себя они передают другим. Я весь теперь полон ничем не обоснованных
страхов. Боюсь темноты, деревьев,
уединенных мест. Хуже всего - я боюсь ваших людей. Не в состоянии выйти
из комнаты, не испытывая
при этом ощущения, что расхаживаю среди диких зверей.

Шербонди тяжело вздохнул:
- Не могу осуждать вас. Жаль. Вам бы хорошо здесь жилось, и вы бы многое
сделали.
- Да, - согласился Флин.
- Ну что же, - поднялся Шербонди, - простимся. - Он протянул руку. -
Надеюсь, в рукопожатии
вы мне не откажете?
Флин поколебался, потом ненадолго взял руку Шербонди в свою.
- Даже вы, - произнес он с искренним сожалением. - Теперь вам понятно,
почему мы уезжаем?
Шербонди кивнул:
- Понятно. - Он повернулся к двери. - Ах, будь они прокляты, эти негодяи,
- воскликнул он с внезапной
яростью. - Можно подумать, будто в наше время... О, проклятье! Прощайте,
Флин. И удачи вам.
Он вышел.
Флин помог Руви закончить сборы. Он проверил исправность оборудования,
которое группа управления
погодой привезла с собой для показа и которое он должен был оставить своему
преемнику. Потом спокойно
сказал:
- Я должен сделать еще кое-что до отъезда. Не беспокойся обо мне. Я
вернусь скоро, так что времени
останется с запасом. Успеем уехать.
Руви взглянула на него, вздрогнула, но не стала ни о чем спрашивать.
Флин сел в машину и уехал.
По дороге он разговаривал, мрачно и горько, с кем-то отсутствующим.
- Значит, вы хотели преподать мне урок, - повторял он. - Вы это сделали.
Теперь я вам покажу, как
хорошо вы меня научили и как хорошо я все вызубрил.
И это было истинное зло, которое причинили ему и Руви.
Нервный срыв и боль прошли скоро, но остальное было трудно искоренить -
ощущение несправедливости,
гнетущую ярость, слепую ненависть ко всем людям, лица которых были белыми.
Особенно ненависть.
Флин надеялся, что когда-нибудь избавится от этого чувства, станет снова
чистым и цельным, каким был
до того, как все произошло. Но пока было еще рано. Слишком мало прошло времени.
С двумя мини-зарядами в карманах он уверенно вел машину по направлению к
Гранд Фоллз...
Ли БРЭКЕТТ
ДОЛГОЕ ЗАВТРА
"Не дозволяется и не будет дозволено где-либо в Соединенных
Штатах Америки существование общины более чем в
тысячу человек или строительство поселения более чем из
двухсот зданий, занимающего более одной квадратной мили".
Конституция Соединенных Штатов.
Тридцатая поправка
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Лен Колтер сидел в тени под стеной конюшни, ел кукурузную лепешку со
сладким маслом и замышлял
грех. Было ему четырнадцать лет, и все эти годы он прожил на ферме в Пайперз
Ран, где возможности понастоящему
согрешить были, к счастью, невелики. Но теперь Лена отделяло от
Пайперз Ран тридцать миль, и
мир, открывшийся перед мальчиком, изобиловал яркими впечатлениями и был полон
соблазнов. Лен находился
в Кэнфилд Фэар. И ему впервые в жизни предстояло принять важное решение.
Оказалось, что это довольно
трудно.
- Па меня в порошок сотрет, если узнает, - сказал он.
- Что, струсил? - спросил его кузен Эсо. Ему всего три недели как
исполнилось пятнадцать, а это означало,
что ему не надо больше ходить в школу с другими ребятами. Пройдет еще
немало времени, прежде чем
его станут считать взрослым мужчиной, но первый шаг уже сделан, и это
производило на Лена большое впечатление.
Эсо был выше Лена, и его темные глаза беспрестанно блестели, словно у
необъезженного жеребенка,
который все что-то высматривает, но никак не высмотрит, потому что и сам еще
толком не знает, что ему надо.
Руки у него были беспокойными, однако весьма умелыми.
- Итак, ты струсил? - спросил Эсо.
Лен с удовольствием бы солгал, но знал, что провести Эсо невозможно.

Несколько смутившись, Лен
проглотил последний кусок лепешки, облизал с пальцев масло и сказал:
- Да.
- Хм, - заметил Эсо. - А я - то думал, ты взрослеешь. В этом году тебе
следовало бы остаться дома
с детишками. Младенец боится взбучки!
- Мне и раньше случалось получать взбучку, - сказал Лен. - И если ты
думаешь, будто у Па не очень
тяжелая рука, можешь сам попробовать нарваться. А я последние два года даже не
ору. Ну, во всяком случае, не
очень сильно. - Он сидел, ссутулившись, согнув колени и положив на них
скрещенные руки, в ладони уперев
подбородок, - тоненький, крепкий парнишка с несколько торжественным и печальным
лицом. Он носил домотканые
штаны и крепкие сапоги ручной работы, покрывшиеся толстым слоем пыли, а
также грубую хлопчатобумажную
рубашку с узкой, без воротничка, горловиной. Волосы у него были русые,
подстриженные в скобку
до плеч, челка закрывала лоб до самых глаз. На голове красовалась коричневая
шляпа с плоской тульей и широкими
полями.
Родные Лена были новыми меннонитами и носили коричневые шляпы в отличие от
старых меннонитов,
у которых шляпы были черными. Раньше, всего два поколения назад, в двадцатом
веке, существовали только
старые меннониты и эмиши, да и тех всего несколько десятков тысяч. Слыли они
тогда нелепыми чудаками,
ибо занимались ручными ремеслами, как в добрые старые времена, и держались
подальше от городов и машин.
Но когда с городами было покончено и люди обнаружили, что в переменившемся мире
именно такие вот чудаки
имеют наибольший шанс выжить, число меннонитов быстро возросло, и теперь их
насчитывались миллионы.
- Нет, - медленно ответил Лен. - Я вовсе не взбучки испугался. Это все Па.
Сам знаешь, как он относится
к разным там проповедям. Он мне запрещает. А дядя Дэвид запрещает тебе. И
ты знаешь, как они к этому
относятся. Не больно я хочу, чтобы Па взбесился, да еще так основательно.
- Ну, самое большее, что он может, - это вздуть тебя, - заметил Эсо.
Лен покачал головой:
- Не знаю.
- Ну, хорошо. Значит, идешь?
- А ты-то, конечно, идешь?
- Конечно. Но ты мне не нужен.
Эсо прислонился спиной к стене и, казалось, забыл о Лене, елозившем по
земле сапогами туда-сюда, так
что в пыли возникла пара коротких вееров. Он все еще сидел ссутулившись. Теплый
воздух был тяжел от запаха
скотины и кормов, и к нему примешивались горьковатый привкус дыма и слабые
ароматы кухни. А еще в
воздухе звучали голоса, множество голосов, все они слились и превратились в
мерное гудение, можно было
подумать, будто поблизости кружит пчелиный рой или ветер то поднимется, то
затихнет в сосновой хвое. Но
это было чем-то большим, чем просто голоса. Это говорил мир.
Эсо заметил:
- Они валятся наземь, катаются и кричат.
Лен глубоко вздохнул, и внутри у него все задрожало. Ярмарка раскинулась
вокруг, протягиваясь кудато
в бесконечность. Здесь было полным-полно фургонов, тележек, сараев, живности
и людей. И сегодня - последний
день. Еще одну ночь они пролежат под фургоном, как следует укрывшись от
сентябрьской прохлады,
глядя, как полыхают таинственные красные огни, раздумывая о неизвестных людях,
которые спят рядом. Завтра
фургон загромыхает прочь, домой, в Пайперз Ран, и Лен еще год ничего
подобного не увидит. А возможно,
и никогда. Ибо в разгар жизни нас застигает смерть. Или он может сломать ногу на
будущий год, или Па вдруг
велит ему остаться дома, чтобы присматривать за бабушкой и за стадом, как
пришлось на этот раз брату
Джеймсу.
- Женщины тоже, - сказал Эсо. Лен крепче сжал руками колени.
- Откуда ты знаешь? Ты же там не был.

- Слышал.
- Женщины, - прошептал Лен. Он закрыл глаза, и ему представилась картина
неистовой проповеди,
такой, какой никогда не слушали новые меннониты: огромные дымящие костры, толпа
в жутком безумии, и
кто-то, поразительно похожий на Ма, в чепце и широких домотканых юбках, лежит на
земле и бьется, словно
малышка Эстер, когда ее одолевает гнев. Нахлынуло искушение, и Лен растерялся.
Он встал, взглянул на Эсо и сказал:
- Я иду.
- А, - сказал Эсо. Он тоже встал, протянул руку, и Лен пожал ее. Они
кивнули друг дружке и ухмыльнулись.
Сердце Лена колотилось, его одолевал стыд, как если бы Па стоял сзади и
слышал каждое слово. Но
при этом Лену было еще и весело. Он переживал отрицание авторитета, утверждение
себя, осознание того, что
он - есть. Внезапно он почувствовал, будто вырос на несколько дюймов и стал шире
в плечах. А во взгляде
Эсо снова появилось уважение к двоюродному брату.
- Когда выходим? - спросил Лен.
- Когда стемнеет. Будь готов. Я дам знать.
Фургоны братьев Колтеров стояли рядышком, так что это будет нетрудно. Лен
кивнул:
- Я сделаю вид, будто сплю, но не усну.
- Лучше не надо, - сказал Эсо. Он сильнее сжал руку Лена, и у того
сомкнулись костяшки пальцев: это
чтобы лучше запомнить. - Ты просто не поддавайся, Ленни.
- О, - ответил Лен и сердито выпятил губу. - Ты думаешь, я младенец?
Эсо усмехнулся и перешел на небрежный приветливый тон, каким говорит
мужчина с мужчиной:
- Конечно, нет. Значит, решено. Давай-ка еще раз поглядим на лошадей. Я
вроде собирался кое-что посоветовать
своему папане насчет черной кобылы, которую он подумывает выменять.
И они пошли вместе вдоль стены конюшни. То была самая большая конюшня,
какую Лен когда-либо видел:
в четыре, а то и в пять раз длиннее, чем у них дома. Старая боковая стена
не раз и не два чинилась и от непогоды
давным-давно стала уныло-серой, но там и здесь виднелись доски, из
которых некогда конюшню построили,
и все еще попадались на глаза грязные следы красной краски. Лен
посмотрел на стену, затем остановился
и оглядел ярмарку, сощурившись так, что все кругом заплясало и задрожало.
- Эй, чем ты там занят? - нетерпеливо спросил Эсо.
- Пытаюсь посмотреть.
- Ну, невозможно что-то увидеть, когда у тебя закрыты глаза, и вообще, что
ты имеешь в виду, на что
тебе смотреть?
- Как выглядели здания, когда были покрашены. Помнишь, бабушка
рассказывала? Она тогда была девочкой.
- Угу, - ответил Эсо. - Одни красные, другие белые. Это должно быть на
что-то похоже, - он тоже
сощурился. Дома и сараи расплылись, но так и остались некрашеными.
- И все равно, - упрямо сказал Лен, - пари держу, никогда раньше не было
такой большой ярмарки,
как эта.
- О чем ты говоришь? - спросил Эсо. - Ведь бабушка рассказывала, что здесь
жил миллион человек и
был миллион этих автомобилей или машин, или как там их еще называли. И все они
стояли рядами, насколько
глаз хватает, а солнце сверкало на блестящих железных полосках. Миллион!
- О, - сказал Лен. - Быть не может. Где бы нашлось место всех их
поставить?
- Дурачок, да не нужно их было нигде ставить. Бабушка рассказывала, они
приезжали сюда из Пайперз
Ран меньше чем за час и в тот же день уезжали обратно.
- Я помню, что рассказывала бабушка, - отозвался Лен. - Но ты
действительно этому веришь?
- Конечно, верю, - томные глаза Эсо моргнули. - И жаль, что меня тогда не
было. Уж я бы тогда
много чего сделал.
- Что, например?
- Например, выучился бы водить одну из этих машин. И быстро водил бы. Она
бы у меня прямо летела.
- Эсо! - воскликнул Лен, немало шокированный. - Ты только смотри, как бы
твой Па не услышал,
что ты такое несешь.

Эсо слегка зарделся и пробормотал, что не боится, но с беспокойством
осмотрелся по сторонам. Они
обогнули угол конюшни. Спереди, высоко над дверью, были приколочены четыре
деревянные цифры. Лен
взглянул на них. Единица, девятка со свалившимся кончиком, пятерка, у которой не
хватает кусочка впереди, и
двойка. Эсо сказал, что это - год, когда построили конюшню, и было это еще до
того, как родилась бабушка.
Лену тут же вспомнился Дом собраний в Пайперз Ран, который бабушка по старой
памяти называла церковью,
- на нем тоже стояла дата, правда, скрытая кустами сирени. Там было написано:
1842, и Лен думал, что это -
еще до того, как вообще кто-то родился. Он покачал головой, пораженный
древностью мира.
Они зашли посмотреть на лошадей, с видом знатоков поговорили о бедренных
костях и холках, но старались
держаться подальше от взрослых мужчин, которые топтались кучками перед тем
или другим стойлом, отпуская
неспешные слова и бросая быстрые взгляды. Почти все они были новыми
меннонитами и отличались от
ребят только ростом и великолепными бородами, которые колыхались, прикрывая
грудь. Однако усы у них были
аккуратно сбриты. Впрочем, некоторые все же отпускали и усы. Шляпы они носили
самые разные и низко
надвигали их на глаза, да и в одежде определенного фасона не придерживались. На
таких Лен посматривал украдкой
и с огромным любопытством. Эти мужчины и другие вроде них, а возможно,
даже и какие-то совсем
другие на вид, которые Лену до сих пор не попадались, были теми, кто тайно
собирался в полях и в лесах и молился
там, вопя и катаясь по земле. Лен мысленно услышал голос Па: "Религия
любого человека, его секта -
это его личное дело. Но у этих людей нет ни религии, ни секты. Они - толпа. Им
присущи страхи толпы, ее
жестокость, и полубезумные прохиндеи настраивают их против всех остальных". Если
Лен не унимался, Па
мрачнел, поджимал губы и говорил: "Я запрещаю тебе идти, и все. Никто, имеющий
страх перед Богом, не участвует
в их шабашах". Теперь он кое-что понял и не удивлялся больше, что Па не
хотел говорить о женщинах,
катающихся по земле, у которых небось видны панталоны и все остальное. Лен
задрожал от волнения и захотел,
чтобы нынче ночью это случилось.
Эсо решил, что хотя у черной кобылы, о которой шла речь, шея кривовата,
лошадь, судя по всему, годится
для упряжки. Однако сам он выбрал бы прекрасного гнедого жеребца в начале
ряда. Если его запрячь, тележка
прямо полетит. Но надо подумать и о женщинах, которым нужно что-то
поспокойнее и побезопаснее.
Лен согласился. Они снова вышли наружу, и Эсо сказал:
- Давай посмотрим, как там у них с этими коровами.
Он имел в виду Па и дядю Дэвида. Лен обнаружил, что ему не хочется сейчас
видеть Па. И предложил
пойти лучше взглянуть на фургоны торговцев. Коров-то когда угодно можно
посмотреть. А странствующие
торговцы - другое дело. Три или, может, четыре раза за лето один из них
появляется в Пайперз Ран, а здесь их
девятнадцать. И все - рядом, в одном месте одновременно.
- Кроме того, - сказал Лен, не скрывая волнения, - кто знает, может,
мистер Хостеттер снова даст
нам этих своих засахаренных орехов.
- Да, как же, - сказал Эсо. Но пошел.
Торговые фургоны стояли в линию, к дороге передом, а задом упираясь в
длинный сарай. Огромные
фургоны - прямо фургонища - с полотняным верхом, внутри которых висели вдоль
стенок самые разные
вещи, и напоминало все это таинственные и таинственно благоухающие пещеры на
колесах. Лен смотрел на
них во все глаза. Для него это были не фургоны, а прибывшие издалека корабли,
отправившиеся на поиски
приключений. Он прислушивался к случайным разговорам торговцев, и перед ним
возникали туманные видения
обширной, не знающей городов страны, зеленой, неторопливо живущей страны,
где только немногие старики
могли помнить ужасные города, которые правили миром до Катастрофы. В
воображении Лена складывалась
сумбурная картина далеких мест, о которых говорили торговцы: маленькие
поселения корабельщиков и
рыбацкие деревушки вдоль побережья Атлантики, лагеря лесорубов в Аппалачах,
бесконечные фермерские
угодья новых меннонитов Среднего Запада, охотничьи края и холмистые поля Юга,
великие реки, текущие к
западу, на которых полно барж и лодок, за ними - равнины, а там - всадники,
ранчо, дикие стада, затем -
невысокие горы, а еще дальше к западу - новые земли и, наконец, море. Страна,
столь же обширная ныне, как
и столетия назад. И по пыльным дорогам мимо спящих деревень катятся огромные
фургоны торговцев, кое-где
останавливаются и снова катят себе дальше.

Фургон мистера Хостеттера стоял пятым в ряду. Лен его очень хорошо знал,
поскольку мистер Хостеттер
заезжал в Пайперз Ран каждую весну по пути на север и возвращался каждую осень
по пути на юг - и так куда
более долгое время, чем прожил на свете Лен. Другие торговцы заглядывали к ним
наобум, но мистер Хостеттер
был уже все равно что свой, хотя и происходил откуда-то из Пенсильвании.
Носил он точно такую же плоскую
коричневую шляпу и столь же великолепную бороду и посещал собрания в
Пайперз Ран, если ему случалось
приехать в субботу. Он заметно разочаровал Лена, сообщив, что в местах,
откуда он родом, все точно такое
же, как и на родине юного Колтера, разве что кругом - горы, - а ведь такого,
казалось, не должно быть в
краю с загадочным названием "Пенсильвания".
- Если, - сказал Лен, вернувшись мыслями к засахаренным орехам, - мы
предложим ему накормить и
напоить его лошадок... Стыдно, мол, милостыню клянчить, но труженик заслуживает
награды.
Эсо пожал плечами:
- Можно попробовать.
Длинный сарай, открытый спереди, но закрытый сзади, чтобы люди могли
спрятаться от дождя, был разделен
на секции - по одной для каждого фургона. В фургонах не так уж много и
осталось за два с половиной
дня, но женщины все еще торговались из-за медных чайников и стальных ножей,
изготовленных деревенскими
кузнецами на Востоке, хлопчатобумажных отрезов, привезенных с юга, часов из
Новой Англии. Объемистые
куски тростникового сахара, как знал Лен, давно уже распроданы, но была надежда,
что мистер Хостеттер придержал
что-нибудь из своих немногочисленных маленьких сокровищ для старых
друзей.
- Хм, - сказал Эсо. - Взгляни-ка.
Секция мистера Хостеттера била абсолютно пуста: все продано.
Лен воззрился на секцию и нахмурился. Затем сказал:
- Но есть его лошадкам все равно надо, верно? И возможно, ему понадобится
помощь, когда он станет
грузить в фургон свои вещи. Давай-ка поищем его.
Они прошли через двери в заднее помещение, нырнули под фургон и вынырнули
из-под него сбоку. Огромные
колеса с шестидюймовыми железными ободами были куда выше, чем Лен, когда
он выпрямлялся во
весь рост, а полотно нависало над ними, словно облако. На полотне было изящно
выведено краской: "ЭДВ.
ХОСТЕТТЕР. ТОВАРЫ НА ЛЮБОЙ ВКУС". Надпись давно потускнела от солнца и дождей.
- Он здесь, - сказал Лен. - Я слышу, как он с кем-то разговаривает.
Эсо кивнул. Они обогнули переднее колесо. Мистер Хостеттер стоял как раз
против них с другой стороны
фургона.
- Ты с ума сошел, - сказал мистер Хостеттер. - Я же тебе говорю.
Его перебил другой голос:
- Да не беспокойся ты так, Эд. Все в порядке. Мне нужно... - и резко
умолк, как только Лен с Эсо вышли
из-за фургона. Говоривший уставился на них через плечо мистера Хостеттера -
высокий и худой молодой
парень с длинными, имбирного цвета волосами, бородой и усами, одетый в простой
кожаный костюм. Он был
торговцем откуда-то с юга, и Лен уже видел его в сарае. На его фургоне было
написано: "УИЛЬЯМ СОМЗ".
- У тебя гости, - сказал он мистеру Хостеттеру, кажется, без особого
неудовольствия. Мистер Хостеттер
тут же обернулся. Он был крупным мужчиной с большими, малость неуклюжими
ручищами и ножищами,
дотемна загорелым, синеглазым, с двумя широкими седыми прядями в песчаного цвета
бороде - по одной с
каждой стороны. Двигался он всегда медленно, а улыбался неизменно дружелюбно.
Однако теперь, стремительно
обернувшись, он вообще не улыбнулся, и Лен замер на месте, словно его
стукнули по голове. Он воззрился
на мистера Хостеттера как на чужого, а тот окинул его каким-то странным
горящим и отсутствующим
взглядом. Эсо пробормотал:
- Похоже, они заняты, Лен, нам лучше уйти.
- Вам чего? - спросил Хостеттер.

- Да ничего, - ответил Лен, - Мы только подумали, может быть... - Голос
его мало-помалу угас.
- Может быть - что?
- Ну, мы бы могли накормить ваших лошадей, - неуверенно предложил Лен.
Эсо схватил его за руку.
- Ему опять засахаренных орехов захотелось, - объяснил он Хостеттеру. - Вы
же знаете этих детишек.
Идем, Лен.
Сомз рассмеялся.
- Не уверен, что они еще остались, но не попробовать ли вам грецких
орехов? Прекрасная вещь. - Он
сунул руку в карман, достал оттуда четыре или пять орехов и вложил их Лену в
ладонь.
Лен сказал: "Спасибо" - и перевел взгляд с Сомза на мистера Хостеттера,
который спокойно заметил:
- О моих лошадях уже позаботились. А теперь бегите, мальчики.
- Да, сэр, - сказал Лен и побежал. Эсо следовал за ним по пятам. Обогнув
угол сарая, они остановились
и поделили добычу.
- Что с ним случилось? - спросил Лен, имея в виду Хостеттера. Он удивился
не меньше, чем если бы
старый Шеп у них на ферме вдруг, обернувшись, зарычал на него.
- А, - сказал Эсо, раскалывая тонкую бурую скорлупу, - они с чужеземцем
обсуждали какую-нибудь
сделку, вот и все. - Он малость спятил из-за Хостеттера и поэтому отвесил Лену
хорошую оплеуху. - Засахаренные
орехи, выдумал тоже. Идем, уже почти пора ужинать. Или забыл, что мы коекуда
намылились ночью?
- Нет, - ответил Лен, и у него до жути приятно кольнуло в животе. - Я не
забыл.

Глава 2

Первое время только это нервное покалывание внутри и удерживало Лена от
того, чтобы не заснуть, когда
он забрался на ночь под отцовский фургон. Воздух снаружи был прохладным,
одеяло теплым, Лен сытно
поел за ужином, позади остался долгий день. Веки, того гляди, опустятся, все
кругом станет туманным и далеким,
но тут по какому-то нерву, словно по проводу, проносится: "Бум", - и Лен
опять открывает глаза, вспомнив
об Эсо и о проповеди. Немного спустя он начал кое-что слышать. Па и Ма
храпели в фургоне у него над
головой. Повсюду на ярмарке было темно, разве что тлели угли на кострищах. Вотвот
все успокоится. Но ничего
подобного. Шевелились лошади, позванивала упряжь. Лен слышал, как с шумом и
треском отъехала маленькая
тележка, а где-то далеко проскрипел по пути неведомо куда тяжелый фургон
и зафыркали лошади, которые
его тащили. Чужие люди, не мен-нониты, наподобие молодого торговца,
одетого в кожу, ушли после заката
и направились к месту богослужения. Теперь уходили другие - те, которые не
хотели, чтобы их видели. И
тут Лену стало не до сна. Он прислушивался к стуку невидимых копыт и осторожному
скрипу колес и вдруг
пожалел, что согласился идти. Скрестив ноги и обернув одеялом плечи, он сел под
фургоном. Эсо еще не явился.
Лен взглянул на фургон дяди Дэвида, надеясь, что Эсо сам уснул, идти
предстояло далеко, в холоде и во
тьме, и они конечно же попадутся. Кроме того, в течение всего ужина его
одолевало чувство вины и он не мог
смотреть в глаза Па. Впервые в жизни он умышленно, сделав выбор, не повиновался
отцу. И знал, что вина написана
у него на лице. Но Па ничего не заметил. От этого Лен почему-то
почувствовал себя хуже, а не лучше.
То есть Па так сильно ему доверяет, что даже не потрудился на него
повнимательней взглянуть. В тени под
фургоном дяди Дэвида что-то зашевелилось. Это был Эсо, потихоньку выбиравшийся
из-под фургона на четвереньках.
"Я ему скажу, - подумал Лен, - сейчас скажу, что я не иду". Эсо подполз
ближе, он ухмылялся, глаза
его ярко блестели в свете Догорающего костра. Эсо приблизил голову к голове
Лена и прошептал: "Они все
спят. Сверни одеяло, как будто ты здесь, просто так, на всякий случай". "Я не
пойду", - подумал Лен, но эти
слова так и не сорвались с его губ. Свернув одеяло, он скользнул в ночь следом
за Эсо. Й сразу же, как только
пропал из виду фургон, Лену стало радостно. Тьма была полна движения, шорохов,
тайного волнения, и он тоже
двигался, чувствуя во рту сладкий привкус греха, и никогда еще звезды не
казались ему такими яркими.

Ребята осторожно уходили все дальше, пока не выбрались на открытую
лужайку. Здесь они побежали.
Их догоняла тележка с большими колесами, лошадь высоко поднимала ноги и быстробыстро
бежала. Эсо выпалил:
- Скорее! Скорее! - И рассмеялся. Лен тоже рассмеялся на бегу. Через
несколько минут они уже покинули
территорию ярмарки и бежали теперь по дороге, покрывшейся густой пылью за
три засушливых недели.
Пыль висела и в воздухе, поднятая колесами, она взлетала снова и снова, прежде
чем осесть. В пыли замаячила
конная упряжка, огромная и зловещая. Лошади с пеной на губах тащили фургон с
поднятым верхом. Человек,
который правил, походил на кузнеца. У него были мощные руки и короткая белокурая
борода. Рядом с ним сидела
крепкая краснощекая женщина. Голову ее вместо чепца закрывала какая-то
тряпка, юбки развевались по
ветру. Из-за подвязанного края полотнища выглянуло несколько детских головенок -
все светлые, как пшеница.
Эсо быстро побежал рядом с фургоном и закричал. Лен тяжело шлепал пятками за
ним следом. Возница
придержал лошадей и скосил глаза на мальчишек. Женщина тоже взглянула на них, и
оба рассмеялись.
- Ты только взгляни, - сказал мужчина. - Малыши в шляпках-блинчиках. Куда
вы бежите одни, без
мамы, а, шляпки-блинчики?
- На проповедь, куда еще? - ответил Эсо, обидевшись на "шляпки-блинчики" и
еще сильнее - на
"малышей", но не настолько все это его избесило, чтобы не воспользоваться
возможностью подъехать.
- А вы нас не подвезете?
- А почему бы и нет? - ответил мужчина и снова рассмеялся. Он пробормотал
какую-то чепуху о милосердных
самаритянах, которую Лен не очень-то понял, я еще что-то о том, как
слушают Слово, а затем велел
им забираться, потому что они уже опаздывают. Все это время лошади не
останавливались, а Лен с Эсо, стараясь
не отстать, продирались через придорожный шиповник. Перевалив через задний
борт в кузов, ребята, шумно
дыша, упали на солому. Мужчина дал команду лошадям, и те снова рванули,
толкая друг дружку. Пыль залетала
внутрь через щели в днище. Солома была ужас до чего пыльной. На соломе
сидели большая собака и
семеро ребятишек. И все они неприязненно разглядывали Лена и Эсо круглыми
глазами. Те воззрились на них в
ответ. Тогда старший мальчик показал пальцем и сказал:
- Смотрите, какие смешные шляпы.
Все рассмеялись.
Эсо спросил:
- А вам-то что?
Мальчик ответил:
- А то, что это - наш фургон, и если он вам не нравится, можете вылезать.
И они стали смеяться дальше над одеждой Эсо и Лена. Лен вспыхнул, думая:
"Жаль, места мало, а не то
поговорили бы". Все семеро были босы и с непокрытыми головами, хотя выглядели
достаточно здоровыми и
чистыми. Лен им ничего не ответил, Эсо тоже. Три-четыре мили - достаточно много
для ночной прогулки.
Пес оказался куда дружелюбней. Он облизал гостям физиономии и не сводил с них
взгляда всю дорогу до места
проповеди. А Лен все думал: неужели и женщина из фургона повалится наземь и
станет кататься, и мужчина
тоже будет кататься вместе с ней? Он подумал, как глупо это будет выглядеть,
негромко прыснул, и внезапно
злость на светловолосых ребятишек прошла. Наконец фургон, как и многие другие,
прибыл на большое поле,
плавно спускавшееся к речке - небольшой, может быть, футов в двадцать ширины, и
довольно мелкой после
недавней засухи. Лен подумал, что людей здесь должно быть не меньше, чем на
ярмарке, только здесь все они
сгрудились потеснее, поставив фургоны неровным кругом и усевшись наземь
посередине. Один фургон с плоским
днищем, откуда выпрягли лошадей, стоял на самом речном берегу, все смотрели
туда. Там, словно на помосте,
высился человек, озаренный светом костра. Он был молод, высоко- и
широкогруд, его черная борода
спускалась почти до пояса и блестела, точно вороньи перья весной. Борода
дрожала, когда он поворачивался,
тряся головой и крича. Голос у него был высокий и пронзительный, слова не лились
непрерывным потоком, а
раздавались короткими мощными залпами, сотрясая воздух. Каждый залп долетал до
самых задних рядов, прежде
чем раздавался следующий. Прошла минута, пока до Лена не дошло, что этот
человек читает проповедь. На
их субботних собраниях он привык к другому: там Па, дядя Дэвид или еще ктонибудь
мог встать и заговорить
с Богом или о Нем. Говорили они всегда спокойно, сложив руки.

Он все выглядывал наружу через борт фургона, и вот, перед тем как фургон
окончательно остановился,
Эсо толкнул кузена в бок и сказал: "Идем". А затем перемахнул через задний борт.
Лен последовал за ним.
Мужчина крикнул им вслед что-то насчет Слова, а все семеро ребятишек скорчили
рожи. Лен вежливо сказал:
- Спасибо, что подвезли.
И побежал за Эсо.
Проповедник выглядел отсюда маленьким и далеким, и Лен не мог разобрать,
что он говорил. Эсо прошептал:
"Думаю, нам надо подобраться поближе, но постарайся без шума". Лен
кивнул. Они побежали, огибая
сзади припаркованные повозки, и Лен заметил, что, похоже, не только они вдвоем
хотят остаться незамеченными.
Люди сновали по краям толпы среди фургонов, и Лену виделись только их
темные силуэты в свете костра.
Некоторые из них сняли шляпы, но фасон одежды и прически все же их выдавали:
они были из единоверцев
Лена. Он догадался, что они чувствуют. Ему и самому было неловко при мысли, что
его увидят.
По мере того как они с Эсо пробирались к реке, голос проповедника звучал
все громче. Был он, пожалуй,
резким и скрипучим, словно вопль рассерженного жеребца. Теперь уже и слова можно
было разобрать:
- ...начали чтить чужих богов. Вы это знаете, друзья мои. Ваши собственные
родители говорили вам,
ваши собственные старые бабушки и седые дедушки признавались в том, что сердца
людей полны были зла,
богохульства и похоти...
От волнения у Лена прошел мороз по коже. Он двигался за Эсо туда-сюда в
мешанине колес и лошадиных
ног, затаив дыхание. И наконец они оказались там, откуда, скрывшись в густой
тени между колесами тележки,
они хорошо видели проповедника, стоявшего всего в нескольких шагах от
них.
- Они жаждали, братья мои. Жаждали всего необычного, нового и
неестественного. И сатана увидел это
и затмил им зрение - небесное зрение души, - и тогда они стали словно глупые
дети, требующие роскоши и
удовольствий, губящих душу. И забыли они о Боге.
Люди, сидевшие на земле, принялись один за другим стонать и покачиваться.
Лен схватился обеими руками
за спицы колеса и протиснул между ними лицо. Проповедник подскочил к самому
краю фургона. Ночной
ветер развевал его длинные черные волосы и бороду, а позади него пылал костер,
откуда взлетали в небеса искры
и дым. И глаза проповедника тоже пылали - огромные черные глаза. Выбросив
руку вперед, он указал на
людей и произнес странным хриплым шепотом, срывающимся на крик:
- Они забыли Бога!
Опять - раскачивания и рыдания. На этот раз - сильнее. Сердце Лена гулко
забилось.
- Да, братья мои, забыли. Но забыл ли Бог? Нет, говорю я вам, Он не забыл.
Он следил за ними. Он видел
их беззакония. Он видел, как дьявол завладел ими, и видел, что им это
нравится. Да, друзья мои, им нравился
старый сатана, отступник, и они не оставили бы его пути ради пути Господа. А
почему? Потому что путь
сатаны был легким и ровным, и все новые удовольствия ждали за каждым поворотом
дороги, ведущей вниз.
Лен почувствовал, что Эсо рядом с ним в пыли присел на корточки. Эсо
вперился взглядом в проповедника,
глаза Эсо блестели, а рот был широко раскрыт. У Лена застучало в голове,
кровь гулко пульсировала в
жилах. Голос проповедника, словно хлыст, бил по нервам, о существовании которых
Лен раньше и не подозревал.
Позабыв об Эсо, он крепче вцепился в спицы и с нетерпением подумал:
"Дальше! Дальше!"
- И что же сделал Господь, когда увидел, что Его дети отвернулись от
Него? Вызнаете, братья мои, что
Он сделал. Вы знаете.
Опять раскачивания и рыдания. И вот рыдания переросли в странный низкий
вой.
- Он сказал: "Они согрешили. Они согрешили против Моих законов, они не
слушали Моих пророков,
которые еще в Древнем Иерусалиме предостерегали их от соблазнов Египта и
Вавилона! И они занеслись в
своей гордыне - они ворвались на Небеса, где сверкает Мой Престол, и зарылись в
землю, где скрыто его подножие.

И они высвободили Священный Огонь, который таится в самой сердцевине
вещей, которого только Я,
Господь Иегова, и смею касаться". И Бог сказал: "Даже и теперь Я милосерден.
Пусть они очистятся от своего
греха".
Вой стал громче, и по всему обширному полю прокатились волны от
взмахивающих рук и затряслись головы.
- И пусть они очистятся! - вскричал проповедник. Тело его напряглось,
вытянулось и задрожало. Искры
летели мимо него.
- Так сказал Бог. И они очистились, братья мои. Их собственный грех вернул
им добродетель. Они горели
в огне, который сами вызвали к жизни, а гордые их башни исчезли в сверкании
Гнева Божия! И были они
огнем, голодом, жаждой и страхом изгнаны из своих городов, средоточий беззакония
и вожделения. Даже наши
с вами отцы и отцы наших отцов, которые согрешили, а средоточия беззаконий были
уничтожены, подобно
Содому и Гоморре.
Где-то в толпе женщина закричала и упала на спину, забившись головой о
землю. Лен этого даже не заметил.
Голос проповедника снова упал до хриплого, далеко разносящегося шепота.
- И так были мы пощажены милосердием Божиим, дабы найти Его путь и
последовать по этому пути...
- Аллилуйя! - закричала толпа. - Аллилуйя!
Проповедник поднял руки. Толпа успокоилась. Лен задержал дыхание, ожидая,
что же дальше. Глаза его
не могли оторваться от черных пылающих глаз человека в фургоне. Он увидел, как
глаза проповедника сузились,
словно у кошки, готовой к прыжку, только по цвету они были иными.
- Но, - продолжал проповедник, - сатана все еще с нами.
Ряды людей с диким воплем рванулись вперед, но руки проповедника удержали
их.
- Он хочет, чтобы мы вернулись к нему. Он помнит, на что это было похоже,
- да, дьявол помнит, как
владел всеми этими нежными и прекрасными женщинами, которые служили ему, и
великолепными богатыми
мужчинами, и городами, где сияли огни, каждый из которых был его гробницей. Он
все помнит и хочет, чтобы
они вернулись. И отправляет к нам своих посланников - о, вы бы и не отличили их
от ваших богобоязненных
сородичей, братья мой, ибо кротки их пути и строги одежды. Но они все ходят,
искушая, совращая наших мальчиков
и юношей, словно змей, маня их запретным плодом, и на челе каждого из них
- знак зверя. Знак Барторстауна!
Услыхав это, Лен навострил уши. Он уже слышал слово "Барторстаун", как-то
его упомянула бабушка, и
Лен помнил, что Па тут же рассердился и велел ей замолчать.
Толпа взвыла. Некоторые вскочили на ноги. Эсо теснее прижался к Лену, он
весь дрожал. "А ведь это
так, - шептал он. - А ведь это так"
Проповедник огляделся. На этот раз он не стал успокаивать толпу. Он
предоставил людям самим успокоиться,
зная, что они жаждут услышать, что он скажет дальше. И Лен ощутил в
воздухе нечто новое. Он не
понимал, что именно, но оно возбуждало его, и Лену захотелось кричать и скакать
вверх и вниз, и в то же время
это его тяготило. Это было нелепо, даже проповедник и толпа понимали, что
нелепо.
- И поныне, - спокойно сказал человек в повозке, - есть некоторые секты,
все - богобоязненный народ,
я не говорю, что они не стараются, но они думают, будто достаточно сказать
одному из этих посланцев
сатаны: "Уйди, оставь нашу общину и больше не возвращайся". При этом они,
возможно, не понимают, что на
самом-то деле говорят: "Иди, искушай кого-нибудь другого, а свой дом мы будем
держать в чистоте". - Стремительно
и плавно опустив руки, он подавил крик толпы, как если бы пробками
заткнул людям рты. - Нет,
друзья мои, это не наш путь. Мы думаем о наших соседях не меньше, чем о себе. Мы
чтим правительственный
закон, который гласит, что не будет больше городов, и мы чтим Слово Божие, где
сказано, что если наш правый
глаз нас соблазняет, мы должны вырвать его, а если наша правая рука нас
соблазняет, мы должны отсечь ее, и
не может у проповедника быть ничего общего с дурными людьми - нет, даже если они
наши братья, отцы или
сыновья!

По толпе прокатился шум, от которого Лена так и обдало жаром, дыхание у
него перехватило, в глазах
закололо. Кто-то подбросил дров в костер. Костер заревел, выбросив в небо лавину
искр, янтарным светом засияло
возросшее пламя, - и вот уже люди начали кататься по земле - и мужчины, и
женщины, - скребя землю
ногтями и крича. Глаза у них у всех стали белыми, и это отнюдь не казалось
смешным. А над толпой, в свете
костра, разносился голос проповедника: пронзительный, завывающий и могучий,
словно рык огромного зверя
в ночи.
- Если затаилось среди нас зло - выбросьте его!
Высокий и тоненький подросток с пробивающимся на подбородке пушком вскочил
на ноги. Он указал
рукой и закричал:
- Я обвиняю его!
И густая пена выступила в уголках его губ.
Где-то внезапно возникло неистовое колыхание. Какой-то человек вскочил и
попытался бежать, но другие
удержали его. Плечи их ссутулились, ноги заплясали, а люди вокруг попятились
прочь с дороги, толкаясь и
оттаскивая друг дружку. Наконец этого человека вывели из гущи толпы, и Лен смог
разглядеть его. Это оказался
торговец с имбирного цвета волосами, Уильям Сомз. Но теперь лицо его
изменилось: побледнело, оцепенело,
исполнилось великого страха.
Проповедник проворчал что-то о корнях и ветвях. Теперь он скорчился у
борта повозки, держа руки высоко
в воздухе. Люди принялись срывать с торговца одежду. Они содрали его
кожаную рубашку, обнажив спину,
сдернули с ног кожаные штаны, и теперь он стоял перед ними, белый и
неподвижный; один из его мягких
сапог тоже стянули, а другой почему-то забыли, и он так и остался на ноге. Затем
люди отпрянули от Сомза, и
теперь он стоял один посреди открытого пространства. Кто-то бросил камень.
Камень угодил Сомзу в челюсть.
Торговец слегка пошатнулся и выставил вперед руки, но полетел еще один камень и
еще один. А затем - палки
и комья земли. Белая кожа покрылась пятнами и комьями грязи. Сомз
отворачивался то в одну сторону, то в
другую, спотыкаясь, падая, шатаясь, стремясь вырваться или хотя бы уклониться от
ударов. Рот его был открыт,
кровь текла по зубам и стекала на бороду, но Лен не мог расслышать, кричит
он или нет, потому что толпа
шумела. Она издавала неясное, скрипучее, жадное, непристойное бормотание, а
камни все ударяли и ударяли
по жертве. Затем вся эта орава двинулась к реке, волоча Сомза. Его протащили
мимо самой тележки, мимо темного
укрытия, из которого Лен смотрел на них сквозь спицы, и Лен отчетливо
увидел глаза жертвы. За жертвой
шли мужчины, сапоги которых гулко стучали по пыльной земле, шли женщины, волосы
их развевались, в руках
они сжимали камни. На берегу Сомз упал и скатился по склону в неглубокую реку.
Мужчины и женщины устремились
за ним и накрыли его, как накрывают мухи кусок требухи, выброшенный при
разделке мяса. Руки их
поднимались и опускались.
Лен повернул голову и взглянул на Эсо. Он плакал, лицо его побелело. Руки
Эсо были сложены на груди
и тесно сжаты, он низко согнулся и смотрел неведомо куда огромными неподвижными
глазами. Внезапно он
повернулся и на четвереньках ринулся под тележку. Лен устремился за ним,
скорчившись, словно краб. Воздух
вокруг потемнел и взвихрился. Единственное, о чем мог думать Лен, - это грецкие
орехи, которыми угостил
их Сомз. Лену сделалось дурно. Он замер, и его тут же вырвало, а по телу
пробежал ледяной холод. Толпа все
еще вопила на берегу. Когда Лен выпрямился, Эсо уже пропал в тени. Лен в панике
побежал между телегами и
фургонами, не переставая звать: "Эсо! Эсо!" Но ответа не было, а если и был, Лен
не слышал, ему мешал стоявший
у него в ушах голос убийства. Ничего не видя, он вырвался на открытое
пространство, а там маячила
высокая фигура, которая протянула длинные руки и поймала его.
- Лен, - услыхал он. - Лен Колтер.

Это был мистер Хостеттер. Лен почувствовал, что у него подгибаются колени.
Стало очень темно и тихо,
и Лен услышал голос Эсо, а затем и голос мистера Хостеттера, но еле различимые и
далекие, словно ветер принес
их откуда-то в душный день. Затем Лен очутился в фургоне, огромном, полном
незнакомых запахов, а мистер
Хостеттер втащил наверх Эсо. Эсо походил на призрак. Лен сказал:
- А ты говорил, это будет смешно.
Эсо ответил:
- Я не знал, что они вообще... - Он икнул и уселся рядом с Леном, положив
голову на колени.
- Оставайтесь здесь, - приказал Хостеттер. - Мне надо кое-что прихватить.
Он спрыгнул вниз. Лен поднялся и выглянул наружу. Взгляд его привлек свет
пламени, вокруг которого
колыхалась туда-сюда воющая, рыдающая, вопящая толпа. Люди кричали, что они
спасены. Славься, славься,
аллилуйя, плата за грех - смерть! Аллилуйя!
Мистер Хостеттер перебежал через открытое пространство к другому торговому
фургону, припаркованному
у группы деревьев. Лен не видел, что за имя выведено на полотне, но не
сомневался: это фургон Сомза.
Эсо тоже наблюдал за Хостеттером. Высоко взмахивая руками в воздухе, вернулся
проповедник. Мистер Хостеттер
выскочил из чужого фургона и побежал назад. Он нес под мышкой небольшую,
возможно около фута
длиной, коробку. Вскарабкался на козлы. Лен пробрался вперед.
- Прошу вас, - сказал Лен. - Разрешите мне сесть с вами рядом.
Хостеттер вручил ему коробку:
- Спрячь это внутри фургона. Ладно, садись рядом. А где Эсо?
Лен обернулся. Эсо свернулся клубком на полу, зарыв лицо в моток пряжи.
Лен окликнул его, но Эсо не
ответил.
- Все позади, - сказал Хостеттер. Он со свистом взмахнул хлыстом и дал
команду лошадям. Шестеро
здоровенных гнедых, как одна, натянули упряжь, и фургон покатился. Они ехали все
быстрее и быстрее. Свет
костра остался где-то позади, крики толпы затихли, осталась только темная
дорога, темное дерево у обочины,
запах пыли и мирные поля. Лошади теперь бежали помедленнее, легким аллюром.
Мистер Хостеттер обхватил
рукой плечи Лена, и мальчик приник к нему.
- Почему они это сделали? - спросил Лен.
- Потому что боятся.
- Чего боятся?
- Вчерашнего дня, - ответил мистер Хостеттер. - Завтрашнего.
И вдруг с поразительной яростью выругался. Лен уставился на торговца,
разинув рот. Хостеттер сжал
челюсти на полуслове и покачал головой. От мальчика не укрылось, что взрослый
Хостеттер весь дрожит. Когда
торговец снова заговорил, голос у него был обычный. Или почти обычный.
- Держись своих, Лен. Никого лучше ты не найдешь.
Лен пробормотал: "Да, сэр", - и после этого оба замолчали.
Фургон раскачивался, его движения навевали на Лена дремоту, но не здоровую
дремоту, предшествующую
сну, а болезненную, которая приходит от изнурения. Эсо тихо лежал сзади.
Наконец лошади перешли на
шаг, и Лен обнаружил, что они снова вернулись на ярмарку.
- Где ваш фургон? - спросил Хостеттер. Лен объяснил. Когда они подъехали,
у фургона опять горел
костер и близ огня стояли Па с дядей Дэвидом. Вид у них был мрачный и
рассерженный, но когда ребята сошли
на землю, никто не сказал им ни слова. Разве что Хостеттера поблагодарили, что
тот их привез. Лен посмотрел
на Па. Ему захотелось пасть на колени и сказать: "Отец, я согрешил". Но он
только и мог, что стоять перед отцом,
рыдая и дрожа.
- Что случилось? - спросил Па.
Хостеттер произнес только три слова:
- Там побивали камнями.
Па взглянул на Эсо и дядю Дэвида. Затем снова посмотрел на Лена и
вздохнул.
- Они очень редко действительно проделывают нечто подобное. Но как раз
сегодня это случились.
Мальчикам запретили туда ходить, а они не послушались, и вот в результате им
пришлось это увидеть. - Он
сказал Лену: - Тихо, сынок, тихо, все прошло. - И подтолкнул сына, впрочем
довольно деликатно, к их фургону.

- Давай-ка, Ленни, завернись в одеяло и усни.
Лен заполз под фургон, как следует завернулся в одеяло и улегся. На него
нахлынули дремота и слабость,
и мир начал ускользать куда-то, а вместе с миром - и воспоминание о лице
умирающего Сомза. Сквозь
полотно Лен слышал голос мистера Хостеттера, говоривший:
- Сегодня днем я пытался предупредить этого человека, что фанатики о нем
шепчутся. И последовал
туда за ним нынче ночью, чтобы его увезти. Но я опоздал и ничего не смог
сделать.
Дядя Дэвид спросил:
- А он был виновен?
- В прозелитстве? Вы же лучше меня знаете, люди из Барторстауна этим не
занимаются.
- Значит, он был из Барторстауна?
- Сомз родом из Вирджинии. Я его знал как торговца, и потом, мы с ним были
приятели.
- Виновен он или нет, - угрюмо сказал Па, - но это не по-христиански. Это
безбожно. Увы, пока не
перевелись еще всякие безумные влиятельные вожаки, играющие на застарелых
страхах, подобная толпа легко
будет творить бесчинства.
- У всех у нас, - ответил Хостеттер, - есть какие-то свои застарелые
страхи. - Он снова вскарабкался
к себе на козлы и отъехал, но Лен уже не услышал, как затихает вдали скрип
колес.

Глава 3

Прошли три недели или, может, на день-два меньше, в Пайперз Ран настал
октябрь. Был субботний день.
Лен сидел один на боковом крылечке. Некоторое время спустя сзади отворилась
дверь. По шаркающей походке
и глухому стуку палки мальчик понял, что это бабушка. Она схватилась костлявой,
поразительно крепкой рукой
за его запястье, спустилась на две ступеньки вниз, а затем села с трудом,
сложившись, словно сухой прутик,
когда его сгибают.
- Спасибо, спасибо, - сказала она и принялась расправлять вокруг лодыжек
свои широкие юбки.
- Тебе здесь коврик не постелить? - спросил Лен. - Или, может быть, шаль
принести?
- Нет, здесь на солнце тепло.
Лен снова сел с ней рядом, сдвинув брови, сжав губы, и сделался на вид
почти таким же старым, как бабушка,
и куда более торжественным. Она пристально взглянула на внука, и он тут
же почувствовал себя неловко,
догадываясь, что она хочет его о чем-то порасспросить.
- Тебя явно что-то гложет все эти дни, Ленни.
- Да, пожалуй.
- Но ты не дуешься на весь свет, а? Я такого терпеть не могу.
- Нет, бабушка, не дуюсь.
- Твой Па тебя за дело наказал. Ты его ослушался, а ведь и сам знаешь:
когда он что-то тебе запрещает,
это - для твоего же блага.
Лен кивнул:
- Знаю.
Па так и не отлупил его, вопреки всем ожиданиям. В сущности, он поступил
куда мягче, чем Лен мог бы
себе вообразить. Па очень серьезно поговорил с Леном о том, что Лен сделал и что
увидел, а закончил заявлением,
что на будущий год Лен ни на какую ярмарку не поедет, а возможно, и еще
через год - до тех пор, пока
не докажет, что достоин доверия. Лен подумал, что Па потрясающе великодушен.
Дядя Дэвид так вздул Эсо,
что тот еле дышал. А поскольку Лену уже и не хотелось больше когда-либо снова
увидеть ярмарку, отцовский
запрет и вовсе не показался тяжелым. Лен так и сказал. И бабушка улыбнулась
своей древней беззубой улыбкой.
И потрепала его по колену.
- Год спустя ты будешь думать иначе. Вот тогда-то и станет обидно.
- Возможно.
- Ну, если ты не дуешься, значит;с тобой что-то другое стряслось. И что
же?
- Да ничего.
- Ленни, я знавала очень многих мальчиков, и мне известно, что здоровый
мальчик не станет ни с того
ни с сего хандрить, болтаясь без дела, как ты, да еще в такой день. - Она
взглянула в ярко-синее небо и вдохнула
золотой воздух, а затем посмотрела на леса, окружавшие ферму; бабушка
видела там не просто скопления
отдельных деревьев, а дивное полыхание красок, названия которых почти позабыла.

Она вздохнула, отчасти
удовлетворенно, отчасти - с сожалением.
- Кажется, только в это время и видишь настоящие краски - когда листва с
деревьев вот-вот осыплется.
А когда-то мир был полон красок. Ты этому не поверишь, Ленни, но давнымдавно
у меня было платьице,
красное, как вот это дерево.
- Должно быть, это здорово смотрелось. - Он попытался представить себе
бабушку маленькой девочкой
в красном платьице, но не смог: отчасти потому, что не в силах был
вообразить ее кем-то иным, нежели
старухой, отчасти - что никогда не видел никого в красной одежде.
- Да, это было замечательно, - медленно произнесла бабушка и снова
вздохнула.
Они сидели вдвоем на крылечке, но не разговаривали ни о чем и никуда не
смотрели. Наконец бабушка
сказала:
- Я знаю, что тебя гложет. Ты думаешь о побивании камнями.
Лен слегка задрожал. Ему этого не хотелось, но унять дрожь он не мог. Он
выпалил:
- О, бабушка, это было... И он все еще оставался в одном сапоге - весь
совершенно голый, только на
одной ноге - сапог, и это так смешно-выглядело. А они все бросали камни...
Стоило зажмуриться, и он снова видел, как по белой коже того человека
бегут, сливаясь вместе, кровь и
грязь и как поднимаются и опускаются руки собравшихся.
- Почему они это сделали, бабушка? Почему?
- Спроси об этом лучше своего Па.
- Он сказал, что они боятся, а страх заставляет глупых людей творить
злодеяния, и что я должен за них
молиться. - Лен шумно потер нос тыльной стороной ладони. - Да я ни словечка
молитвы за них не скажу.
Разве что, чтобы кто-нибудь бросал камни в них самих.
- Ты видел только одно скверное дело, - сказала бабушка, медленно помотав
головой, повязанной тугим
белым чепцом; ее полузакрытые глаза были обращены куда-то внутрь. - А если
бы ты видел вещи, которых
навидалась я, ты бы знал, что способен делать с людьми страх. А ведь я была
моложе тебя, Ленни.
- Это было ужас до чего отвратительно, да, бабушка?
- Я - старая женщина, старая-престарая, а мне все еще чудятся огни в небе,
красные огни - там, там и
там. - Ее исхудалая рука очертила полукруг, обозначив три точки на западе, юге и
севере. - Там горели города.
Города, в которые мы часто ездили с мамой. И приходили люди из городов,
приходили солдаты и ставили
палатки повсюду в полях. Люди набивались в дома, в амбары, в сараи, куда только
могли. И весь наш скот забили,
чтобы их накормить, - сорок голов прекрасных дойных коров. То были
прескверные времена, и если
кто-то выжил, то лишь благодаря милосердию Господнему.
- Из-за этого они и убили человека? - спросил Лен. - Потому что боялись,
что он может вернуть города
и все остальное?
- А разве не об этом говорилось в проповеди? - отозвалась бабушка. Она
хорошо все знала, так как
сама была на проповеди много-много лет назад, когда ужасы вызвали взрыв
фанатизма, давший рождение новым
сектам и укрепивший старые.
- Да, они сказали, что он искушает мальчиков каким-то плодом. Наверное,
речь шла о плоде с древа познания,
про который написано в Библии. И они сказали, что этот человек прибыл из
места, которое называется
Барторстаун. Что это за Барторстаун такой, бабушка?
- Спроси своего Па, - ответила она и принялась теребить передник. - Куда
это я дела платок? Он
точно где-то здесь был...
- Я его спросил, а он говорит, что такого места вообще нет.
- Хм, - вымолвила бабушка.
- Он сказал, что в Барторстаун верят только дети и фанатики.
- Ну и я тебе ничего другого говорить не собираюсь. Так что лучше не
спрашивай.
- Не буду, бабушка. Но может быть, он был? Может быть, много лет назад, а?
Бабушка наконец нашла платок, вытерла лицо и глаза, затем высморкалась,
свернула платок и убрала, а
Лен все ждал.

- Когда я была девочкой, - заговорила бабушка, - шла эта война...
Лен кивнул. Мистер Нордхолт, их учитель, много рассказывал им о войне, и
для Лена все это было связано
с книгой "Апокалипсис", грандиозной и страшной.
- Думаю, война шла очень долго, - продолжала бабушка - Помню, об этом
много говорили по телеку
и все показывали, как взрываются эти жуткие бомбы и образуют облака, похожие на
грибы. Каждая такая бомба
могла смести целый город. Только одна бомба. Да, Ленни, с неба лился огненный
дождь и многих истребил.
Господь позволил своему врагу прийти на один день и молотить для него.
- Но мы победили?
- О да, в конце концов мы победили.
- И тогда построили Барторстаун?
- Нет. До войны. Его построило правительство. В то время правительство
находилось еще в Вашингтоне,
и он был совсем не таким, как теперь. Пожалуй, больше. Не знаю, маленькие
девочки о таких вещах не особенно
много думают. Но было построено много тайных убежищ, а Барторстаун был
самым-самым тайным. Он
находился где-то на Западе.
- Но если это такая тайна, как ты об этом узнала?
- А об этом по телеку говорили. Только не говорили, где он и для чего. И
вообще сказали как-то, что о
нем лишь слухи ходят. Но название я запомнила.
- Значит, - негромко сказал Лен, - он был взаправду.
- Но это вовсе не значит, что есть и теперь. Это было давным-давно.
Возможно, о нем просто не могут
забыть, так считает твой Па. Его вспоминают дети и фанатики, - и бабушка
добавила с легким ехидством, что
сама она ни то и ни другое. Затем сказала: - Выкинь это из головы, Ленни. Не
связывайся с дьяволом, тогда и
он с тобой не свяжется. Ведь ты не хочешь, чтобы с тобой случилось то же самое,
что с этим человеком на проповеди?
Лена бросило сперва в жар, а затем в холод. Но несмотря ни на что,
любопытство побудило его спросить:
- Барторстаун - это такое ужасное место?
- Да, - сказала бабушка с мудрой горечью, - если кто-то думает, что он
есть. О, знаю, всю жизнь мне
нелегко было придерживать язык, но я хорошо помню, каким был мир. Я была всегонавсего
маленькой девочкой,
но достаточно большой, чтобы запомнить. Почти такой, как ты. И очень хорошо
помню, как мы стали
меннонитами, а раньше у нас их и в роду не водилось. Иногда мне хочется... - Она
умолкла и снова взглянула
на пылающие деревья. - Я очень любила красное платьице.
Снова молчание.
- Бабушка...
- Что еще?
- А на что вообще были похожи города?
- Спроси лучше своего Па.
- Но ты же знаешь, что он всегда говорит. Кроме того, он их никогда не
видел. А ты видела, бабушка. И
можешь вспомнить.
- Господь в своей бесконечной милости разрушил их, и незачем тебе к комуто
с этим приставать. Во
всяком случае, ко мне.
- А я не пристаю. Я только спрашиваю. На что они были похожи?
- Они были огромными. Сто таких деревень, как Пайперз Ран, не составили бы
и половины небольшого
города. Там везде были твердые мостовые, по краям тротуары для пешеходов, а
посередине - широкая дорога
для машин. И вдоль улиц стояли огромные здания, которые уходили высоко в небо. В
городах было шумно, в
воздухе пахло всякой всячиной, и много-много людей постоянно спешили туда и
сюда. Мне всегда нравилось
приезжать в город. В то время никто не думал, что они - средоточие зла.
Глаза у Лена стали большими и круглыми.
- В городах были кинотеатры - большие, прямо громадные, с обитыми плюшем
креслами. И супермаркеты
- каждый в два раза больше, чем тот сарай. В них продавалась любая еда,
в таких ярких и блестящих
пакетиках. В любой день недели там можно было купить вещи, о которых ты никогда
и не слыхал, Ленни. Белый
сахар. Такое и вообразить себе трудно, Ленни. Пряности. Свежие овощи всю
зиму. Нарезанные кубиками и
замороженные. А что еще продавалось в магазинах - о, чего там только не было, я
бы тебе всего и перечислить
не могла: одежда, игрушки, электрические мойки, книжки, приемники,
телевизоры... - Она слегка закачалась
взад-вперед, и ее старческие глаза вспыхнули. - А на Рождество, -
продолжала она, - о, на Рождество
украшались все окна, зажигались лампочки, пелись рождественские гимны, все
было разноцветным, ярким,
люди смеялись Не было ничего дурного. Наоборот - просто чудесно.

У Лена отвисла челюсть Он так и сидел, открыв рот. А когда доски крылечка
задрожали от тяжелых шагов
внутри дома, попытался уговорить бабушку замолчать, но она уже вообще
забыла, что рядом внук
- А по телеку показывали ковбоев, - бормотала она, уйдя в воспоминания
далеко-далеко, за много
тревожных десятилетий, - или играла музыка и танцевали дамы в красивых платьях и
с блестящими голыми
плечами. Я думала: вот вырасту и стану такой же. А еще - книжки с картинками и
аптека мистера Блумера,
где продавалось мороженое, а на Пасху - шоколадные зайцы...
Из дверей вышел Па. Лен встал и сбежал с крыльца. Па взглянул на него, и
когда Лен снова поднялся по
ступенькам и скрылся внутри, думал, что последние три недели у него не жизнь, а
одно беспокойство.
- ...Вода, - продолжала бабушка, - которая бежала из блестящих кранов,
стоило их только повернуть
И ванная прямо в доме. И электрический свет.
Па спросил Лена:
- Это ты ее разговорил?
- Нет, честное слово, - сказал Лен. - Это она сама начала о своем красном
платье...
- Так легко жилось, - продолжала бабушка, - все было легко, удобно, и все
- такое яркое. Вот каким
был мир. А затем все исчезло. И так быстро.
Па сказал:
- Мама...
Она взглянула на него искоса, и глаза ее стали словно две догорающие
искорки, то гаснущие, то вспыхивающие.
Она сказала:
- Шляпка-блинчик.
- Мама, не надо.
- А я хочу, чтобы все вернулось, - не унималась бабушка. - Хочу, чтобы у
меня было красное платье.
И телек. И белый фарфоровый унитаз в уборной. И все остальное. Это был добрый
мир, и мне жаль, что он погиб.
- Но он погиб, - сказал Па. - А ты - вздорная старуха, испытывающая
терпение Господне. - Он
выговаривал не столько ей, сколько Лену, и был здорово сердит. - И что-нибудь из
этих вещей помогло вам
тогда выжить? Они помогли жителям городов? Помогли?
Бабушка отвернулась и не ответила. Па спустился и встал перед ней.
- Ты меня понимаешь, мама? Ответь же мне: помогли?
На лице у бабушки появились слезы. Огонь в глазах угас.
- Я очень старая, - сказала она, - и нехорошо, что ты на меня так кричишь.
- Матушка, так помогли эти вещи выжить хотя бы одному человеку?
Она уронила голову и медленно мотнула ею из стороны в сторону.
- Нет, - сказал Па - И я знаю, потому что ты мне рассказывала, как в
продажу не поступало больше
никакой еды, а на фермах остановились машины, так как не было больше ни энергии,
ни горючего. И только те,
кто жил без этих излишеств, делал все для себя своими руками, а с городами не
связывался, только такие люди
прошли через это, не пострадав, и вывели всех нас на тропу мира, благополучия и
смирения перед Господом. А
ты смеешь насмехаться над меннонитами. Шоколадные зайцы, - передразнил ее Па и
топнул ногой. - Шоколадные
зайцы! Неудивительно, что этот мир погиб. - Он повернулся, дабы излить
гнев и на сына. - Да есть
ли благодарность в ваших сердцах, я вас обоих спрашиваю? Разве трудно быть
благодарным за добрый урожай,
хорошее здоровье и теплый дом? За обилие еды? Что еще должен вам дать Бог, чтобы
сделать вас счастливыми?
Дверь снова отворилась, и показалось лицо мамы - круглое, розовое, полное
укора, обрамленное тугим
белым чепцом.
- Элия! Ты повышаешь голос на свою матушку? Да еще и в субботний день?
- Меня спровоцировали, - ответил Па и с минуту или две стоял, шумно сопя.
Затем немного успокоился
и сказал Лену: - Иди на конюшню.
Сердце у Лена так и упало. Волоча ноги, он поплелся через двор. Ма прошла
в дверь и встала на крылечке.

- Элия, субботний день - неподходящее время для...
- Это ради блага мальчика, ради его души, - сказал Па тоном, не терпящим
возражений, - прошу тебя,
предоставь все мне.
Ма покачала головой, но опять скрылась в доме. Па следом за Леном двинулся
к открытым дверям конюшни,
бабушка осталась сидеть на ступеньках.
- Мне все равно, - прошептала она, - эти вещи были такими хорошими. -
Минуту спустя она с яростью
повторила: - Хорошими! Хорошими! Хорошими! - Слезы медленно потекли по ее
щекам и упали на
лиф тускло-бурого домотканого платья.
Внутри сарая, где было тепло и сумрачно и сладко пахло старым сеном, Па
снял с гвоздя вожжи, а Лен
скинул куртку. Он ждал, но Па все стоял, глядя на Лена, и хмурился, проводя
пальцами по гибкой коже, и вот
наконец сказал:
- Нет, так не годится, - и снова повесил вожжи на гвоздь.
- Ты не собираешься меня драть? - прошептал Лен.
- Во всяком случае, не за глупость твоей бабушки. Она уже очень старая,
Лен, а глубокие старики -
все равно что дети. К тому же она пережила страшные годы, а потом неутомимо и
тяжело трудилась всю жизнь.
Возможно, мне не следует слишком упрекать ее за то, что она до сих пор думает о
тех вещах, облегчающих
жизнь, которые были в ее детстве. И полагаю, странно было бы для человеческого
дитяти не прислушаться к
ней. - Он отвернулся и заходил взад-вперед мимо столбов, а остановившись,
отвернулся опять. Затем сказал:
- Ты видел, как погиб человек. И это не дает тебе покоя, верно? И ты стал
из-за этого задавать разные
вопросы, да?
- Да, Па. Я все никак не могу это позабыть.
- И не забывай, - сказал Па с неожиданной настойчивостью. - Раз уж увидел,
помни об этом всегда.
Человек выбрал свою тропу, и она привела его к определенному концу. Дорога
отступника всегда тяжела, Лен,
и легкой быть не может.
- Знаю, - согласился Лен. - Но только не потому, что он явился из места,
называемого Барторстаун...
- Барторстаун - это не больше чем просто место. Не знаю, существует ли он
в том смысле, в каком
существует Пайперз Ран, а если и да, не знаю, правда ли что-нибудь из того, что
о нем говорят, и важно все это
или нет, но люди этому верят. Барторстаун - это способ мыслить, Лен, и торговца
забили камнями за то, что
он этот способ выбрал.
- Проповедник сказал, что он хочет вернуть города. Так Барторстаун - это
город, Па? И у них есть вещи,
вроде тех, что были у бабушки, когда она была маленькая?
Па повернулся и положил руку на плечо Лена:
- Не раз и не два, Лен, мой отец бил меня здесь, на этом самом месте, за
то, что я задавал вопросы вроде
твоих. Он был хороший человек, но чем-то напоминал твоего дядю Дэвида: быстрее
орудовал ремнем, чем языком.
Я слышал все эти рассказы матери и других людей на поколение старше,
которые были тогда еще живы и
помнили прошлое куда лучше, чем она. И я частенько Думал, а как, наверное, были
прекрасны эти излишества.
И не мог понять, почему пользоваться ими - такой грех. А отец твердил мне, что я
наверняка попаду прямиком
в ад, и бил меня так, что я потом едва мог стоять. Он сам пережил
Катастрофу, и страх Божий был у него в
сердце сильнее, чем у меня. То было горькое лекарство, Лен, но сомневаюсь, что
оно оказалось для меня таким
уж бесполезным. И если потребуется, я и с тобой поступлю так же, хотя был бы
рад, чтобы ты меня к этому не
вынуждал.
- Не буду, Па, - поспешил его уверить Лен.
- Надеюсь, что так. Потому что, видишь ли, сынок, все это совершенно
бесполезно. Забудь на минутку,
грешно или нет, просто обдумай голые факты. Все эти вещи, о которых говорит
бабушка: телеки, машины, железные
дороги, самолеты - зависели от городов, - он нахмурился и сделал
несколько движений руками, пытаясь
объяснить. - Концентрация, Лен, организация. Как в часовом механизме:
каждая деталька зависит от
каждой другой крохотной детальки, и тогда часы идут. Один человек не мог
построить автомобиль, как умелый
тележный мастер - фургон. Требовались тысячи людей, которые работали все вместе
и зависели от тысяч других
людей в других местах, которые создавали горючее и резину, чтобы автомобиль
мог ездить, когда будет
готов. И только города делали подобное возможным, Лен, а когда города погибли,
это сделалось невозможным
раз и навсегда, поэтому у нас нет автомобилей, нет и никогда не будет.

- Вообще никогда, до самого конца света? - спросил Лен с глубоким чувством
утраты.
- А это - в руках Господа, - сказал Па. - Но вряд ли мы с тобой доживем до
конца света, Лен. Тосковать
о вещах, которые погибли при Катастрофе, - это все равно, что желать
вернуться во времена египетских
фараонов.
Лен кивнул, глубоко задумавшись:
- И все-таки - я не понимаю, Па. Почему им понадобилось убивать этого
человека?
Па вздохнул:
- Люди делают то, что, как они верят, правильно, или то, что, как они
считают, необходимо, чтобы защитить
себя. Произошло ужасное бедствие, обрушившееся на наш мир. И те из нас,
кто уцелел, трудились, боролись,
обливались потом в течение жизни двух поколений, чтобы все наладить.
Теперь мы достигли мира и
процветания, и никто не хочет, чтобы бедствие это повторилось. И когда мы
обнаруживаем людей, которые,
как нам кажется, несут семена такого бедствия, мы предпринимаем против них
какие-то шаги. Каждый - в
соответствии с тем, что предписывает его путь. А некоторые пути жестоки. - Он
вручил Лену его куртку. -
Вот что: надень-ка ее. А затем я бы посоветовал тебе выйти в поля, оглядеться и
подумать о том, что увидишь.
И посоветовал бы попросить Бога о величайшем даре, которым Он властен наделить
тебя, - о спокойном
сердце. И посоветовал бы тебе подумать об убитом как о знаке, который дан тебе,
чтобы напомнить о расплате
за безумство, которая часто не менее ужасна, чем расплата за грех.
Лен натянул куртку. Он кивнул и улыбнулся Па, думая о том, как любит его.
Па сказал:
- И вот еще. На ту проповедь тебя, конечно, сманил Эсо.
- Я этого не говорил.
- А тебе и не нужно было говорить. Я же знаю тебя и знаю Эсо. Теперь я
собираюсь кое-что сказать, и
ты не должен повторять этого. Эсо - упрямец, для которого невероятно важно
выкинуть что-нибудь эдакое,
чтобы все убедились, какой он замечательный. Он родился для того, чтобы
бедокурить. Все равно как искры от
костра всегда летят вверх. И я вовсе не хочу, чтобы ты бегал за ним по пятам,
словно щенок. Если это еще раз
случится, я тебя так поколочу, как тебе и не снилось. Ты понял?
- Да, сэр.
- Тогда иди.
Лен не заставил его повторять дважды и вышел во двор. Затем миновал
ворота, пересек дорожку и направился
на запад, в поле. Он брел неторопливо, опустив голову, и все же мысли
вертелись и вертелись в ней,
пока голова не заболела. Вчера здесь жали хлеб длинными изогнутыми серпами,
которые - вжик-вжик! -
ударяли по шелестящим колосьям, а мальчики собирали копны. Лену нравился сбор
урожая. Все работают вместе
и помогают друг другу, и это так волнующе, возникает что-то вроде чувства,
что вот наконец одержана победа
в сражении, которое велось с самого времени сева, и теперь все готовы к
зиме, - чувства, столь же понятного
и естественного, как падение листьев с деревьев и хлопоты белки, делающей
запасы на зиму. Лен медленно
плелся по жнивью между рядами высоких копен и понемногу начал улавливать
запах нагретой солнцем сухой
соломы и слышать карканье ворон близ края леса, А затем для него стали
различимы и цвета листвы на
деревьях. И внезапно он понял, что весь здешний край светится и полыхает
красотой. И мальчик зашагал вперед,
к лесу, подняв голову, чтобы лучше видеть красные и золотые гребни на фоне
неба. На краю поля виднелись
заросли мака, столь торжествующе алые, что Лен даже заморгал при виде их.
Он остановился с ними рядом
и огляделся.
Отсюда мальчику была видна вся ферма: аккуратные узоры полей,
извивающиеся, будто змеи, как следует
подновленные ограды, крепкие, под аккуратными крышами строения с узкими
щелями, посеребренные дождем
и ветром и поблескивающие на солнце. На дальнем пастбище паслись овцы, на
ближнем виднелись коровы,
кобыла, которую обыкновенно запрягали в повозку, и тягловые лошади, огромные и
мускулистые, все лоснящиеся
и хорошо откормленные. Амбар и гумно были полны, погреб под горкой - тоже.

И кладовые. И погреб
под домом, где стояли кувшины и горшки, лежали соленый бекон и окорока - только
что из коптильни. И каждый
кусочек этого добра был взят у земли их собственными руками. Приятная
теплота пробежала по телу Лена,
а вместе с нею вспыхнула и невыразимая словами любовь к тем местам, на
которые он смотрел, - к полям,
к дому, к сараям и окрестным лесам, к небу над головой. Он понял, о чем говорил
Па: их мир был добрым, и
Бог к ним милостив. Лен понял, что имел в виду Па, говоря о спокойном сердце. Он
стал молиться. А помолившись,
повернулся и вошел в лес.
Он бродил здесь так часто, что через кусты пролегла узкая тропка. Теперь
шаг Лена был легок и голову
он держал высоко. Его широкополая шляпа цеплялась за низкие ветви, и Лен ее
снял. Довольно скоро снял и
куртку. Тропа Лена соединилась с оленьей тропой. Несколько раз он нагибался,
чтобы взглянуть на свежие следы,
а пересекая заросшую высокой травой поляну, легко различил места, где олень
ложился на землю.
Несколько минут спустя мальчик вышел на широкую прогалину. Подлесок стал
реже, здесь на него бросали
густую тень могучие клены. Лен присел и свернул куртку, а затем улегся на
спину, подложив куртку под
голову, и стал разглядывать верхушки деревьев. Ветви, складывавшиеся в спутанный
черный узор, удерживали
облако золотых листьев, а небо над ним было таким густо-синим и спокойным, что
казалось, в нем можно утонуть.
Время от времени вниз сыпался легкий лиственный дождь; листья медленно
плыли и сверкали в неподвижном
воздухе. Лен погрузился в размышления, но мысли его сделались неясными и
туманными. С тех пор,
как он побывал на проповеди, он впервые почувствовал себя по-настоящему
счастливым. Немного спустя
мальчик ощутил в душе полный покой и задремал. А затем, совершенно внезапно,
вскочил, точно ужаленный, и
сердце его гулко застучало, а по коже заструился пот.
В лесу раздавался какой-то звук.
И чувствовалось в этом звуке что-то не то. Производил его не зверь, не
птица, не ветер и не ветви. Треск,
шипение и писк одновременно, а затем на их фоне возникло ни с того ни с сего
глухое рычание. Неожиданно
звук оборвался, как если бы его перерезали острым ножом. Лен стоял неподвижно и
прислушивался. Странный
звук послышался снова, но на этот раз он был слабым и осторожным, растворился в
шорохе листвы высоко над
головой. Лен присел и снял башмаки. Затем побрел босиком по траве и мху к концу
прогалины и дальше - как
можно осторожнее, вдоль русла маленького ручейка - до тех пор, пока подлесок
вновь не поредел и не начались
заросли лесного ореха. Лен пробрался сквозь орешник, нырнул в густой дурман
и пополз на четвереньках,
пока не добрался до места, откуда можно было смотреть. Звук не сделался громче,
но теперь раздавался ближе,
значительно ближе. Там, где кончался дурман, виднелся поросший травой пригорок -
клиновидный пригорочек
на берегу; здесь ручей Пайперз Ран, давший название их деревне, впадал в
медленный бурный Пиматьюнинг.
Над самым краем этого клинышка склонялось большое дерево, часть корней
которого выступала из земли
- землю смыло мало-помалу чередой половодий. Место было такое уединенное, какое
вообще возможно было
отыскать в субботний день в октябре в самом сердце густого леса, как можно
дальше от любой из ферм по обе
стороны реки.
И там Лен увидел Эсо. Тот сидел сгорбившись на поваленном дереве, и шум
производило нечто, видневшееся
у него в руках.

Глава 4

Лен вышел из зарослей дурмана. Эсо вскочил, словно застигнутый на месте
преступления. Он попытался
то ли убежать, то ли спрятать неизвестный предмет за спину, то ли защититься от
возможного удара - скорее,
одновременно и первое, и второе, и третье. Но увидев, что перед ним всегонавсего
Лен, он снова упал на бревно,
как если бы у него подломились колени.

- Ну зачем так выскакивать? - процедил Эсо сквозь зубы. - Я-то думал, это
папаня.
Руки его дрожали. Он все еще пытался заслонить и убрать подальше то, что
держал. Лен замер на месте,
пораженный тем, как основательно Эсо перепугался.
- Что это там у тебя? - спросил он.
- Ничего. Просто старый ящичек.
Это была убогая ложь. Лен пропустил ее мимо ушей. Он подошел поближе к
двоюродному брату и
взглянул на неизвестный предмет: тот действительно имел форму ящичка. Был он
маленький, всего в несколько
дюймов длиной, и плоский. Сделан он оказался из дерева, но выглядел совершенно
иначе, чем любая деревянная
вещица, которую Лен когда-либо видел. Лен вряд ли смог бы объяснить, в чем,
собственно, разница, но
разница чувствовалась. В ящичке имелись странные отверстия, из него торчало
несколько шишечек, а в одном
месте - нечто вроде прилаженной в углублении катушки с нитью, только нить была
металлическая. Она негромко
гудела и шуршала. Ощутив волнение и явный страх, Лен спросил:
- Что это?
- Помнишь штуку, о которой рассказывала бабушка? Когда из воздуха
возникают голоса?
- Телек? Но он был большой, и там показывали картинки.
- Нет, - сказал Эсо, - я говорю о другой штуке, там только голоса...
Лен сделал долгий неуверенный вдох, а затем, выдохнув, издал дрожащее: "Оо-о.."
Протянув руку, он
коснулся гудящей коробочки. Очень осторожно, только чтобы убедиться, что она
настоящая. Он спросил:
- Радио?
Эсо положил ящичек на колени и придержал одной рукой. Другая рука Эсо
метнулась вперед и поймала
Лена за ворот рубашки. На лице двоюродного брата отразилась такая ярость, что
Лен даже не попытался вырваться
или дать сдачи. И в любом случае, он боялся, что если они с Эсо
подерутся, пострадает радио.
- Кому-нибудь скажешь, - пригрозил Эсо, - убью. Клянусь, что убью.
У него был вид человека, который отнюдь не шутит, и Лен не стал сердиться.
Он сказал:
- Я буду молчать, Эсо. Честное слово. Клянусь, как на Библии.
Он не мог отвести глаз от удивительной и пугающей замечательной вещицы на
коленях Эсо.
- Где ты это взял? Оно работает? И ты действительно слышишь эти голоса?
Лен наклонялся и наклонялся, пока его подбородок не коснулся бедер Эсо.
Рука Эсо выпустила рубашку
Лена и снова принялась гладить ровную деревянную поверхность ящичка. С такого
близкого расстояния Лен
увидел, что вокруг шишечек поверхность потерта от прикосновений пальцев, а один
уголок откололся. Эти незначительные
мелочи придали больше подлинности таинственному предмету: он комуто
принадлежал, и ктото
им очень долго пользовался.
- Я его стащил, - сказал Эсо. - Это радио торговца Сомза...
Знакомый нерв напрягся и задрожал у Лена в животе. Лен оторвался от ящичка
и посмотрел на Эсо, затем
огляделся вокруг, словно опасаясь, что вот-вот из зарослей дурмана в них
полетят камни.
- Как он к тебе попал? - спросил Лен, невольно понизив голос.
- А помнишь, как Хостеттер втащил нас в свой фургон, а потом ушел, чтобы
кое-что прихватить?
- Да, и он взял в фургоне Сомза какую-то коробку... О!
- Так оно было в коробке. И еще какая-то дрянь. Похоже, книги. И кое-какие
мелочи. Но было темно, да
и шуметь я не рискнул. Я почувствовал, что это - что-то совсем другое, вроде тех
старых вещей, о которых
рассказывала бабушка. И я спрягал его под рубашкой.
Лен покачал головой, скорее изумляясь, нежели укоряя.
- А мы-то все время думали, будто ты в обмороке. Что заставило тебя так
поступить, Эсо? То есть когда
ты узнал, что в коробке что-то такое лежит?
- Ну, Сомз приехал из Барторстауна, верно?
- Так говорили на проповеди, но... - внезапно Лен умолк, и тут его
осенило. Он взглянул на радио: так
вот оно что. - Сомз был из Барторстауна. Значит, Барторстаун существует.
Действительно существует.

- Когда я увидел, что Хостеттер возвращается с этой коробкой, мне только и
понадобилось, что заглянуть
в нее... Денег или чего-то в этом роде я бы не тронул. Но это... - Эсо
бережно поглаживал радио, поворачивая
его в ладонях. - Взгляни на шишечки и на то, как сделана вот эта штука.
Такое невозможно сделать
руками где-нибудь в сельской мастерской, Лен. Это явно сработано с помощью
машин. И как все это соединяется.
И внутри... - сощурившись, он взглянул через решетчатые отверстия,
стараясь, чтобы в них попал свет и
стало видно, что там за решеткой. - А внутри тут и вовсе что-то странное. - Он
снова положил ящичек на
колени. - Я сперва и не понял, что это. Только почувствовал, на что оно похоже.
И не мог его не взять.
Лен медленно встал и прошел к самой кромке берега, чтобы взглянуть вниз, в
чистую бурую воду, медленную,
спокойную, наполовину скрытую красными и золотыми листьями. Эсо с
опаской предостерег:
- В чем дело? Если вздумаешь ябедничать, я скажу, что мы это вместе
стащили. Я скажу...
- Да не собираюсь я жаловаться, - сердито огрызнулся Лен. - Эта штука у
тебя уже столько времени,
а ты мне ни слова. Ну, а я умею хранить тайны не хуже тебя.
Эсо сказал:
- Я боялся. Ты еще маленький, Ленни, и привык оглядываться на своего Па. -
Затем добавил, уже совершенно
ни к чему: - И вобще мы почти не виделись с самой проповеди.
- Это неважно, - сказал Лен. Хотя на самом деле это конечно же было важно;
Лен ощутил обиду и негодование
из-за того, что Эсо ему не доверяет, но постарался, чтобы тот ничего
не заметил. - Я просто думал...
- О чем?
- Ну, что Хостеттер знал Сомза. И отправился на проповедь, чтобы
попытаться ему помочь, а затем
взял ту коробку из его фургона. Может быть...
- Да, - сказал Эсо. - Я об этом тоже подумал. Может, и мистер Хостеттер из
Барторстауна, а вовсе не
из какой не из Пенсильвании?
Яркие видения ужасающе увлекательных возможностей возникли в воображении
Лена. Он стоял на берегу
Пиматьюнинга, а золотые и алые листья все падали и падали вниз, вороны все
издавали свой хриплый неодобрительный
смех, горизонты расширились, да так, что у Лена голова пошла
кругом, и засияли. Затем Лен
вспомнил, почему он здесь или, скорее, почему вышло так, что Па отправил его в
поля и в леса подумать,
вспомнил, как ему удалось примириться с Господом и с миром еще совсем недавно и
какое он испытывал благостное
чувство. А теперь и следа от всего этого не осталось.
Он обернулся.
- Так ты слышишь голоса из этой штуки?
- Пока еще нет, - ответил Эсо, - но я ее не оставлю, пока не услышу.
И они стали пробовать вместе, осторожно поворачивая то одну, то другую
шишечку. В тот раз Эсо повернул
одну из них слишком резко, иначе Лен вообще ничего не услыхал бы. У них
не имелось ни малейшего
представления о том, как работает радио и для чего предназначены шишечки,
отверстия и катушки с тонкой
проволокой. Ребята могли только экспериментировать, и все, чего они добились, -
это уже знакомые треск,
шипение и писк, но и это показалось братьям достойным удивления: звук доселе
неслыханный, полный тайны и
навевавший мысли о невиданных огромных пространствах. И производила его машина.
Они не оставили своего
занятия, пока солнце не опустилось так низко, что мальчишки испугались и
спохватились, что пора домой. Затем
Эсо тщательно спрятал радио в дупло, завернув его в кусок полотна и
удостоверившись, что главная шишечка
повернута обратно так, чтобы она щелкнула и всякие звуки прекратились, -
иначе гудение и треск непременно
привлекли бы внимание какого-нибудь случайного охотника или рыбака.
Отныне это дуплистое дерево стало неудержимо тянуть к себе Лена, волнуя и
раздражая его куда сильней,
чем что угодно на свете. Теперь, когда появилась причина ходить в лес,
оказывалось почти невозможно
урвать для этого время и сочинить повод. Погода стала холодной и пасмурной, то и
дело лил дождь или сыпал
мокрый снег. Скотину пришлось укрыть в хлеву, и теперь оставалось не так уж
много времени: ведь приходилось
поить и кормить такое множество животных, да еще и убирать за ними. Надо
было также присматривать за
молочной и курятником, помогать Па сбивать масло, приносить дрова и еще много
чего делать по дому. После
утренней молитвы, когда еще только светало, Лен тащился полторы мили до деревни
по дороге, на которой
сегодня грязи по колено, а завтра она замерзнет и станет твердой, точно железо,
и вчерашние колеи впечатаются
в свежий лед. На западной стороне большой деревенской площади за кузницей, но
не доходя до сапожной
мастерской, стоял дом учителя, мистера Нордхолта. Здесь, вместе с другими юнцами
из Пайперз Ран, Лен сражался
со всякими там сложением, вычитанием, чтением - письмом и священной
историей, и так продолжалось
до полудня, когда, освободившись, он опять брел домой. А дома - то одно, то
другое. Лен частенько чувствовал,
что ему приходится делать больше, чем Па и брату Джеймсу вместе взятым.

Брату Джеймсу исполнилось
девятнадцать, он собирался жениться на старшей дочери мельника, мистера
Споффорда. Джеймс здорово походил
на Па: приземистый, сильный, спокойный, гордый своей прекрасной, только что
подросшей бородой, -
несмотря на то что была она почти розовой. Когда везло с погодой, Лен
сопровождал Па и Джеймса на их лесной
участок, или они чинили забор да расчищали живую изгородь где-нибудь
поблизости от дома, а порой охотились,
чтобы раздобыть мяса или шкур, ибо ничего не пропадало впустую и не
выбрасывалось. Им попадался
то олень, то енот, то опоссум, то сурок в положенное время, или белка, а иногда
слышался рев медведя из дикой
чащи на Пенсильванских холмах, которые тянулись к западу до самой Огайо.
Изредка, когда выдавалась уж
очень скверная зима, слышали они и волчий вой на севере за озерами. Водились в
их краях и лисы, от которых
следовало беречь курятник, и крысы, от которых мог пострадать хлеб, и кролики,
угрожавшие их новому огороду.
А каждый вечер - опять доить коров, потом вечерняя молитва, ужин - и в
постель. Не так уж много
времени оставалось для радио.
И все же спал Лен или бодрствовал, радио не выходило у него из головы. С
ним были связаны две вещи:
воспоминание и мечта. Воспоминание - о гибели Сомза. Время преобразило его: Сомз
стал выше ростом, благороднее
лицом и вообще величественней, чем какой-то там торговец с волосами
имбирного цвета, а из сияния
костра вокруг его головы возник мученический венец.
Мечта же была о Барторстауне. Она складывалась из рассказов бабушки,
обрывков проповедей и описания
рая. Там стояли большие белые здания, вздымающиеся высоко в небо, полно было
красок, звуков, необычно
одетых людей. Полыхали огни, и были все те предметы, о которых рассказывала
бабушка: машины, излишества,
удовольствия. Самое потрясающее из того, что относилось к радио, - это то,
что оба они, и Лен, и Эсо,
знали: радио связано с Барторстауном. Если бы ребята только догадались, как оно
действует, они бы наверняка
услышали людей, которые говорят из этого места и о нем. Они бы даже могли
узнать, где оно находится и как
туда попасть любому, кто решил туда отправиться. Но для Эсо было так же непросто
выбраться в лес, как и для
Лена, а побывав там несколько раз украдкой, они не поймали по радио ничего,
кроме бессмысленного шума.
Искушение порасспрашивать о радио бабушку было таким сильным, что Лен еле-еле
его подавлял. Но он не
осмеливался, да и все равно был уверен: бабушка знает об устройстве радио не
больше, чем он сам.
- Нам нужна книга, - сказал Эсо. - Вот что нам нужно. Книга, где написано
все о таких вещах.
- Да, - согласился Лен, - конечно. Но где ты ее собираешься раздобыть?
Эсо не ответил. Холод большими волнами наплывал с севера и северо-запада
раз за разом. Выпадал снег,
затем с юга опять веял теплый ветерок, и слякоть, перед тем смерзшаяся, снова
оттаивала, а едва опять холодало,
все замерзало по новой. Иногда шли дожди, ужасно холодные и унылые, и голые
леса промокали насквозь.
Куча навоза возле конюшни перемешалась с соломой и превратилась в настоящую
бурую гору. А Лен все думал
и думал.
В радио было дело или в том, что он взрослел - а вероятно, и в том, и в
другом, - но теперь Лен видел
все в новом свете, как если бы ему удалось отойти на некоторое расстояние, и
предметы теперь больше не расплывались,
как прежде, когда находились от него слишком близко. Лен, конечно же,
не все время этим занимался:
он был слишком занятым и слишком усталым. Но то и дело, наблюдая, как
бабушка сидит у огня и вяжет
своими старыми-престарыми нетвердыми руками, он думал: а ведь как давно она
живет на свете, как много
видела, - и начинал испытывать к ней жалость, потому что она уже старая, а
малышка Эстер - миниатюрная
копия Ма, разряженная в крохотный чепчик, передничек и длинные юбки, -
молоденькая и только начинает
жить. Лен видел Ма, вечно чем-то занятую: стиркой, шитьем, прядением,
ткачеством, стегающей одеяла, заботящейся
о том, чтобы на столе всегда хватало еды для проголодавшихся мужчин;
полную крепкую женщину,
очень добрую и спокойную. Он видел дом, в котором жил, такие знакомые беленые
комнаты, в деревянных
стенах которых он знал каждую трещину и дырочку. Это был старый дом, бабушка
говорила, что его построили
год или два спустя после того, как соорудили церковь. Половицы здесь ходили то
вверх, то вниз - каждая посвоему,
стены покосились, но дом был еще крепок, как гора, его сложил из
огромных сосновых бревен первый
Колтер, который явился в здешние края за много поколений до Катастрофы. И все же
дом этот не слишком отличался
от новых, которые строили теперь. Вот дома, какие строили во времена
бабушкиного детства или незадолго
до того, выглядели и впрямь странно: маленькие сооруженьица с плоскими
крышами, к которым потом,
как правило, приходилось делать деревянные пристройки, а огромные окна -
уменьшать, забив досками. Лен
вытягивался в полный рост, стремясь коснуться потолка, - что же, на следующий
год это уже получится у него,
- и огромное чувство любви приливало, точно волна. И он думал: я никогданикогда
отсюда не уеду, никогда-никогда.

Лена принималась мучить совесть. Становилось почти физически
больно: ведь он понимал, что
нехорошо поступает, возясь с запрещенным радио и теша себя запретными мечтаниями
о Барторстауне.
Лен впервые по-настоящему увидел брата Джеймса - и позавидовал ему. Лицо у
брата было гладким и
ровным, как у Ма, никаких беспокойных искорок в глазах. Его ничуть не
всколыхнуло бы, узнай он хоть о двадцати
Барторстаунах прямо на берегу Пиматьюнинга. Единственное, чего он хотел, -
это жениться на Рут
Споффорд, - и пусть все остается как было. Лен смутно чувствовал, что брат
Джеймс - из тех счастливчиков,
которым не требуется молить Бога о спокойном сердце...
Па был иным: ему приходилось бороться, и борьба эта оставила морщины у
него на лице, но то были
морщины доброго, сильного человека. Спокойствие Па отличалось от спокойствия
брата Джеймса. Оно не само
пришло к Па. Па добывал его в поте лица, как добывают хлеб на неплодородных
землях. Это нетрудно было
почувствовать, когда Па оказывался поблизости, если вообще об этом думать, и это
было прекрасно - чего-то
подобного и самому хотелось достичь. Но возможно ли такое? Но можно ли отбросить
от себя все тайны и чудеса
мира? Можно ли не видеть - и даже не хотеть видеть? Можно ли прекратить
ожидание, подавив жажду
услыхать голос ниоткуда, из маленького прямоугольного ящичка?
В январе, вскоре после Нового года, в субботний вечер повеяло ледяным
ветром. Утром в понедельник
Лен отправился в школу, как только взошло солнце. Каждое дерево, каждый прутик,
каждая пожухлая ломкая
тростинка блестели холодно и величественно. Лен шел себе не торопясь, глядя на
знакомый лес, который стал
каким-то чужим, сверкающим, будто стеклянным, - зрелище куда более редкое и
прекрасное, чем когда от
густого снега лес становится тихим, пушистым и белым. Лен уже опаздывал, когда
пересекал деревенскую
площадь.
Шагая мимо приземистого гранитного монумента, на котором было высечено,
что он воздвигнут жителями
Пайперз Ран в память ветеранов всех войн, Лен заторопился. Когда-то
монумент увенчивала фигурка
бронзового орла, теперь на этом месте остался только кусок заржавленного
металла, напоминавший два когтя.
Монумент тоже был покрыт блестящим льдом, земля под ногами сделалась скользкой,
а ступени дома мистера
Нордхолта посыпали золой. Лен взбежал на крыльцо и прошел внутрь В комнате все
еще царила прохлада, несмотря
на то что в камине ревел огонь Здесь был невероятно высокий потолок,
высоченные двойные двери и
продолговатые окна. И поэтому внутрь проникало куда больше холода, чем огню было
под силу одолеть. Стены
были выбелены штукатуркой, их украшала обильная резьба, на которой штукатурка
понемногу стерлась и
поэтому на белом фоне проступал темный рисунок цвета орехового дерева. Ученики
сидели на грубых скамейках
без спинок, перед которыми высились длинные столы на козлах. Рассаживали
учеников в зависимости от
возраста: самые младшие сидели на передних скамьях, а самые старшие - на
последних, девочки по одну сторону
от прохода, мальчики - по другую. Всего их было двадцать три человека.
Перед каждым - небольшая
гладкая грифельная доска со скрипучим грифелем и тряпочкой, а учили здесь всему
- от вычислений до Библии.
В это утро все они сидели очень тихо, сложив руки на коленях, и каждый
пытался слиться с комнатой,
словно кролик с живой изгородью, - лишь бы только не заметили. Мистер Нордхолт
стоял лицом к классу. То
был высокий й худой седобородый человек с выражением мягкой суровости на лице,
которое пугало обычно
только самых маленьких. Но сегодня утром он выглядел не на шутку рассерженным,
разъяренным до предела,
негодование и гнев буквально переполняли его. Глаза учителя метнули в Лена такую
молнию, что Лен дрогнул.
Мистер Нордхолт был не один, присутствовали мистер Глассер, мистер Харкнесс,
мистер Клут и мистер Фенуэй
- представители закона, члены Совета Пайперз Ран. Все они, не шевелясь,
сидели в ряд и грозно смотрели
на учеников.

- Если, - сказал мистер Нордхолт, - вы будете столь добры занять ваше
место, мистер Колтер...
Лен проскользнул на свое место на задней скамье, не задерживаясь даже
чтобы снять теплую верхнюю
куртку и шарф, которым была замотана шея. Он сидел, стараясь казаться маленьким
невинным созданием,
удивляясь, что стряслось, и чувствуя себя виноватым из-за радио.
Мистер Нордхолт сказал:
- В течение трех дней после Нового года я был в Эндовере, навещал сестру.
Я не запер дверь, уезжая,
так как в Пайперз Ран никогда не было необходимости запирать двери на случай
воров. - Мистер Нордхолт
запнулся, чувства его были слишком сильны, и Лен понял: стряслось что-то и
впрямь скверное. Он лихорадочно
перебрал все свои дела за эти три дня, но не нашел ничего, что могло бы
против него обернуться.
- Кто-то, - сказал мистер Нордхолт, - за время моего отсутствия вошел ко
мне в дом и украл у меня
три книги.
Лен оцепенел. Он вспомнил слова Эсо: "Нам нужны книги".
- Эти книги, - сказал мистер Нордхолт, - были собственностью общины
Пайперз Ран. Они написаны
до Катастрофы и поэтому незаменимы. И предназначены они не для забавы и не для
неподготовленного читателя.
Я прошу их вернуть.
Он отступил в сторону, и поднялся мистер Харкнесс. Мистер Харкнесс был
невысоким и толстым, кривоногим
от постоянной ходьбы за плугом, голос его скрипел, словно заржавленный.
На собраниях он всегда
читал самые длинные молитвы. Теперь же он окидывал ряды скамеек стальными
глазками, которые выглядели
обычно дружелюбными, словно у гончей.
- А теперь, - сказал мистер Харкнесс, - я каждого из вас по очереди
спрошу, не брал ли он книг и не
знает ли, кто их взял. И прошу вас не лгать мне и не лжесвидетельствовать.
Потопывая, он перебрался в левый угол и начал: сперва, идя вдоль скамеек,
а затем возвращаясь обратно.
Лен прислушивался к монотонному: "Нет, мистер Харкнесс", раздававшемуся все
ближе и ближе. Он обильно
вспотел, язык плохо слушался его. В конце концов, он ведь и не знает, что это
Эсо. Никакого лжесвидетельства.
Просто мистер Харкнесс так сказал, и незачем выглядеть таким виноватым, если уж
ты не лжесвидетель. Кроме
того, если они слишком уж сунут в это свой нос, они могут узнать и о...
Глаза мистера Харкнесса смотрели прямо на Лена, на него же указывал и
палец.
- Нет, - сказал Лен. - Нет, мистер Харкнесс.
Ему почудилось, будто вся греховность и страх мира громко задрожали в этих
трех словах, но мистер
Харкнесс прошел мимо. Приблизившись к концу последнего ряда, он сказал:
- Очень хорошо. Возможно, вы говорили правду, а возможно, и нет. Мы
узнаем. А теперь я вот что
скажу: если вы увидите книгу, о которой будете знать, что она принадлежит не
тому, у кого вы ее увидели, вы
должны прийти ко мне, к мистеру Нордхолту, мистеру Глассеру, мистеру Клуту или
мистеру Фенуэю. И ваших
родителей должны об этом попросить. Вы поняли?
- Да, мистер Харкнесс.
- Давайте же помолимся. О, Боже, знающий все. Прости заблуждение ребенка,
или, быть может, взрослого,
который нарушил Твою заповедь и украл. Поверни душу его на праведный путь,
и пускай он возвратит то,
что не принадлежит ему, и терпеливо примет наказание...
На пути домой Лен воспользовался случаем и сделал круг по лесу, большую
часть дороги передвигаясь
бегом, чтобы не слишком задерживаться. Солнце растопило ледяную броню, но та еще
так ярко сверкала, что
болели глаза, да и ступать было небезопасно. Лен весь измучился, пока добрался
до знакомого дерева. В дупле
рядом с радио лежали три книги, завернутые в полотно - сухие, в полном порядке.
Их обложки и страницы
зачаровали его взгляд угасающими красками, странное ощущение возникало при
прикосновении к ним. В них
было что-то неуловимое, общее с радио.
Одна книга была темно-зеленой и называлась "Элементарная физика". Другая -
тонкая и коричневая,
под названием: "Радиоактивность и ядерные реакции. Введение". Третья - толстая и
серая - была озаглавлена
"История Соединенных Штатов". Два первых названия ничего Лену не говорили,
разве что во втором содержалось
знакомое "радио". Дрожащими от нетерпения пальцами он стал
переворачивать страницы, надеясь
что-то ухватить с первого же взгляда, но не видел ничего, кроме мельтешения
строчек, рисунков и загадочных
чертежей. Тут и там кто-то сделал пометки и написал на полях: "проверить в
понедельник", "здесь", "написать
заявку в Па", "Купить". Лен ощутил страстное нетерпение, какого не знал прежде,
ибо доселе ничто не вызывало
его. Возникло оно в голове, и было таким мощным, что голова разболелась.

Захотелось читать. Захотелось
взять эти три книги, взгрызться в них и впитать в себя все до последнего слова и
рисунка. Лен отлично знал,
что такое долг. И он свой долг не исполнил. Он завернул книги в полотно и
тщательно уложил их обратно в
дупло. Затем побежал по длинной дороге домой, и всю дорогу разум его лихорадочно
обдумывал, как обмануть
Па и совершать тайные прогулки в лес, чтобы дома ничего не заподозрили. Его
совесть один-единственный
разок пискнула - не громче однодневного цыпленка, - а затем умолкла.

Глава 5

Эсо был почти в слезах. Он отшвырнул книгу, которую держал, и сказал с
яростью:
- Я не понимаю, что означают эти слова. Так что в этом для меня? Я так
серьезно рисковал - и без
толку!
Он снова и снова склонялся над книгой по физике, а ту, что о
радиоактивности, они отложили в сторону,
потому что она, как им показалось, не имела никакого отношения к радио. И в
любом случае ребята не могли
ухватить, о чем она. Но книга по физике (еще одно слово, вызвавшее явную
путаницу; Эсо эту книгу чуть было
не проглядел, роясь в библиотеке мистера Нордхолта) действительно содержала
раздел о радио. Братья, бормоча,
морщили над книгой лбы, пока странные, с виду непроизносимые слова не
отпечатались у них в мозгу, и
теперь они могли бы нарисовать все эти чертежи с изображением волн и токов,
триодов и осцилляторов даже
во сне - без малейшего понимания, что это такое.
Лен поднял книгу, упавшую прямехонько на ноги, и вытер с обложки грязь.
Затем заглянул внутрь, покачал
головой и печально сказал:
- Здесь не говорится, как заставить звучать все эти голоса.
- Нет. И не говорится, для чего эти шишечки и катушка, - Эсо уныло
повертел радио в руках. Одна из
шишечек, как он знал, заставляла радио то шуметь, то умолкать, делаться то
живым, то мертвым, как непроизвольно
назвал это Лен. Но остальные - по-прежнему загадка. Делая шум еле слышным
и прижимая радио к
ушам, они поняли, что звук выходит через одно из отверстий. Для чего
предназначены два других, также было
тайной. Ни одно из отверстий не походило на остальные, и можно было
предположить, что проделаны они с
тремя различными целями. Лен был здорово уверен, что одно из них служит для
охлаждения, наподобие отдушины
на сеновале, потому что чувствуется, как радио внутри нагревается, если
некоторое время подержишь
руку. Но оставалось третье отверстие. И загадочная катушка с металлической
нитью. Лен потянулся и взял радио
у Эсо - просто чтобы потрогать и получить удовольствие, вновь ощутить
гудение и дрожь, исходящие от
радио и напоминающие трепет болотных трав на ветру.
- Мистер Хостеттер должен знать, как оно работает, - сказал Лен.
В душе оба они были уверены, что мистер Хостеттер, как и мистер Сомз, - из
Барторстауна. Эсо кивнул:
- Но поди попробуй его спросить.
- Да уж. - Поворачивая радио, Лен снова и снова трогал пальцами катушку,
шишечки, отверстия. Холодный
ветер загремел над головой голыми ветвями, лед плыл по Пиматьюнингу, а
упавшее бревно, на котором
сидели ребята, было очень холодным.
- А я вот думаю, - сказал Лен.
- О чем?
- Ну, как они все время говорят по этому радио. Вряд ли они часто
занимаются этим днем, верно? То
есть люди могли бы их и не услышать. Я бы подождал ночи, когда все будут спать.
- Ну уж ты-то вряд ли, - сказал Эсо ему наперекор, но стал обдумывать эту
идею и постепенно завелся.
- Пари держу, это верно, да, пари держу, так и есть. Днем мы с ним только
дурью маемся, и, естественно,
они там ничего не говорят. Разве можно себе вообразить, как мистер Хостеттер
слушает их прямо на площади,
где кишмя кишит народ и за каждое колесо каждой повозки цепляется по дюжине
детишек? - Он встал и принялся
расхаживать взад-вперед, дуя на замерзшие пальцы, - Нужно выработать план,
Лен. Как выбраться сюда
ночью.

- Да, - нетерпеливо подхватил Лен, а затем пожалел, что сказал об этом.
Ведь это явно нелегко.
- Охота на енотов, - предложил Эсо.
- Нет, тогда и мой брат захочет пойти. А возможно, еще и Па.
Охота на опоссумов - то же самое. Да и олень - не лучший предлог.
- Что же, давай думать. - Эсо начал убирать книги и радио - Мне пора
домой.
- Мне тоже. - Лен с тоской взглянул на толстую серую "Историю США", жалея,
что ее нельзя взять с
собой Эсо тогда прихватил ее чисто случайно, потому что в ней имелись картинки с
изображением машин. Читать
ее было трудно, попадалось много незнакомых названий, Лен многого не
понимал, но книга не давала ему
покоя. Читая ее, он непрерывно думал: а что же там, на следующей странице.
- Может, лучше просто дождаться случая и смыться в лес поодиночке, кто
когда сможет, а ходить сюда
вдвоем даже и не пытаться?
- Нет, сэр, я стащил радио, я же стащил и книги, и без меня никто здесь
слушать голоса не будет!
Эсо выглядел таким разгневанным, что Лен ему уступил.
Убедившись, что все в порядке, Эсо отошел назад, взглянул на дуплистое
дерево и нахмурился.
- А пока что немного пользы в том, чтобы сюда шастать. Мы скоро древесный
сахар начнем добывать,
а там станут ягниться овцы, а там... - И с какой-то совсем взрослой горечью,
которая испугала Лена, Эсо добавил:
- Всегда что-нибудь, всегда какая-то причина, по которой невозможно
узнать, научиться или сделать.
Мне от этого просто худо. И пусть я буду проклят, если я намерен подобным
образом провести всю свою жизнь
- убирая навоз и дергая коров за титьки.
Лен шел домой один, глубоко задумавшись над его словами. Он чувствовал, в
нем что-то нарастает, и
знал: то же самое происходит и с Эсо. Лен испугался. Не хотелось, чтобы это
происходило, но он понимал: если
оно прекратится, он, Лен, все равно что умрет - не физически, а уподобившись
коровам или овцам, которые
едят траву, но не задаются вопросом, зачем она растет.
Это было в конце января. А в феврале повсюду в их краях мужчины и
мальчики, взяв ведерки, трубочки
и втулки, отправлялись к зарослям кленов. Дымок сахароварен летел по ветру, как
первый признак приближения
весны. В последний раз выпал глубокий снег и снова растаял. Настала пора,
когда заморозки и оттепели
сменяют друг друга, и Па пришлось серьезно беспокоиться об озимой пшенице,
начавшей давать всходы. Дул
холодный ветер с северо-запада, и казалось, никогда уже не станет тепло. Блея,
явился в мир первый ягненок.
И, как предсказывал Эсо, больше ни на что уже не было времени.
Ивы пожелтели, а затем покрылись бледной пушистой зеленью. Настали теплые
денечки, когда чувствуешь
себя ленивым-ленивым, словно змея, оттаивающая на солнышке после долгой
зимы. Замычали и поплелись
за своими матерями новые телята, и еще нескольким предстояло родиться. Коровы
стали раздражительными и
беспокойными, и у Лена возникла новая идея. Такая простая, что он и сам
поразился, как же раньше до этого не
додумался. После вечерней молитвы, когда брат Джеймс запер хлев, Лен прокрался
обратно и открыл запасную
дверцу. Час спустя вся семья вышла в холодную тьму загонять коров, а когда
удалось вернуть их в хлев, обнаружилось,
что двух не хватает. Па сердито пробормотал что-то о тупом упрямстве
скотины, которая предпочитает
убегать и телиться под кустом, а ведь если что выйдет не так, никто не
поможет. Он дал Лену фонарь и
велел сбегать за полмили к дяде Дэвиду и попросить их с Эсо помочь. Всего-то
делов.
Все эти полмили Лен мчался вприпрыжку, представляя себе мысленно
открывающиеся возможности и
готовясь их использовать с такой обманчивой простотой, которая его даже
испугала. Ему была здорово присуща
лень, но лгать он не привык, и просто ужас, до чего быстро он теперь этому
учился. Он попытался найти
себе оправдание, думая, что никому пока что напрямик не сказал неправды. Но
бесполезно. Он знал, что подобен
одному из "гробов повапленных", о которых говорится в Библии, - прекрасных
снаружи и полных мерзости
внутри. А справа от него, пока он бежал, виднелись в звездном свете леса -
черные-пречерные и словно
чужие.

На кухне у дяди Дэвида было тепло, пахло капустой, паром и сушащимися
сапогами и царила такая чистота,
что Лен не решался войти в дом даже после того, как тщательно вытер ноги.
Внутри, у самой двери, лежала
тряпка, встав на которую Лен выложил свои новости, стараясь отдышаться и
пытаясь встретиться взглядом с
Эсо, да так, чтобы не выглядеть при этом слишком уж явно виновником
происшествия. Дядя Дэвид что-то пробурчал,
но тут же принялся натягивать сапоги, а тетя Мария принесла ему куртку и
фонарь. Лен глотнул побольше
воздуху.
- Кажется, я видел что-то белое и оно двигалось полем на запад. Пошли,
Эсо, давай посмотрим.
Эсо встал и двинулся к выходу, надев шляпу набекрень и натянув куртку
только на одну руку. Они умчались
вместе, прежде чем дядя Дэвид успел подумать, что надо бы их остановить.
Они неслись вприпрыжку и
спотыкались на неровном пастбище, где после недавнего дождя в каждой выбоине
стояла вода, а затем - по
западному полю, сворачивая постепенно в сторону леса. Лен завернул фонарь в
куртку, чтобы дядя Дэвид не
смог разглядеть с дороги, что они на самом деле бегут в лес, и даже в лесу
некоторое время прятал фонарь, так
как достаточно хорошо знал дорогу во тьме, если только сразу удавалось отыскать
нужную тропу.
- Нам нельзя задерживаться долго, фонарь погаснет, - сказал он.
- Естественно, - странным сдавленным голосом согласился Эсо, - давай-ка
поспешим. - Эсо подхватил
фонарь и сломя голову устремился вперед. Когда они добежали до впадения
ручейка в реку, он убавил в
фонаре огонь и достал радио. Руки у него так дрожали, что он его с трудом
удерживал. Лен рухнул на бревно,
широко раскрыв рот и прижав руки к бокам, которые здорово ныли. Пайперз Ран
ревел, словно настоящая река,
заполнив доверху свое русло. Там, где он вливался в Пиматьюнинг, образовался
бурлящий водоворот. Вспененная
вода стояла теперь очень высоко - почти на одном уровне с берегом, где
сидели мальчики. Вода была
мутной и тревожной, она поблескивала в звездном свете, и ночь казалась
наполненной ее ропотом.
Эсо уронил радио. Вскрикнув, Лен прыгнул вперед. Эсо быстро и отчаянно
выбросил перед собой руки.
Поймал падающее радио за катушку. Проволока стала разматываться, и ящичек падал
все дальше и дальше, но
теперь - медленнее, покачиваясь на конце проволоки, струящейся из рук Эсо. И вот
ящичек с мягким шумом
рухнул в прошлогоднюю траву. Эсо стоял и пялился на него, на катушку и на
размотавшуюся проволоку.
- Сломалось, - сказал он. - Сломалось.
Лен опустился на колени.
- Да нет же. Вот, посмотри сюда, - он придвинул ящичек поближе к фонарю и
показал: - Вот, видишь
эти две маленькие пружинки? Катушка должна отсюда выходить - вот так, а
проволока разматывается...
- И, возбужденный до предела, повернул рычажок. Это было нечто, о чем они прежде
не знали и чего не пробовали.
Он подождал, пока не загудит. Гудело сильней, чем обычно. Он жестом
велел Эсо отступить и сам отступил,
разматывая проволоку, шум все усиливался и усиливался. И вдруг ни с того
ни с сего мужской голос
сказал очень хрипло и откуда-то издалека:
- ...снова к цивилизации. И надеюсь, что уже в следующий раз. В любом
случае, груз ждет на реке, готовый
к отправке. Как только... - Голос угас, перекрытый ревом и словно куда-то
улетевший. Эсо, словно оглушенный,
размотал проволоку до самого конца. Слабый-слабый голос сказал:
- Шерман хочет знать, нет ли что-нибудь нового от Байерза. Он не вы...
И все. Только рев, свист и гудение. Да такие громкие, что ребята
испугались, а не слышно ли там, где их
родные ищут коров. Раз или два мальчикам почудилось, будто они снова различают в
шуме голоса, но ясно разобрать
слова больше не удалось Лен щелкнул рычажком, а Эсо опять намотал на
катушку проволоку и убрал
катушку на место Спрятав радио в дупло, они подхватили фонарь и двинулись через
лес. Они не разговаривали
и даже не глядели друг на друга, только в неясном свете фонаря ярко сверкали на
лицах их восторженные глаза.

Глава 6

Сперва где-то далеко на дороге показалось облако пыли. Затем там, где
сквозь зеленую листву падало
солнце, заблестел полотняный верх фургона, он становился все выше и выпуклее, и
вот уже фургон показался
весь целиком, а на месте темного и бесформенного шара, катящегося перед ним,
проступила лошадиная упряжка:
шестеро здоровенных гнедых, вышагивающих гордо, словно короли; сбруя на них
сияла, а цепочки весело
звенели. Высоко на козлах, небрежно придерживая длинные поводья, сидел мистер
Хостеттер, борода его
струилась по ветру, а шляпа, плечи и обтянутые штанами колени были густо усыпаны
бурой дорожной пылью.
Лен сказал:
- Я боюсь.
- Чего бояться-то? - не понял Эсо. - Вроде нечего.
- Ты, может, и не боишься, - вздохнул Лен, не сводя глаз с бревенчатого
моста, по которому уже громыхал
и трясся фургон. - А по-моему, это не так-то и легко.
Был июнь. Кругом шумели свежие листья. Лен и Эсо стояли у речушки Пайперз
Ран на самом краю деревни,
где нависало над водой мельничное колесо и голубыми молниями метались
зимородки. Городская площадь
раскинулась меньше чем в ста ярдах от них, и там собрались все жители -
каждый, кто только не слишком
мал, не слишком стар и не слишком болен, чтобы выбраться из дому. Были там
также друзья и родственники
из Вернона, что вверх по речке, из Уильямсфилда, что ниже по течению, а также
из Эндовера, Фармдейла,
Бергхилла или же с уединенных ферм по ту сторону пенсильванской дороги,
располагавшихся ближе к Пайперз
Ран, чем к деревням, к которым они относились На площади отмечали Клубничный
праздник - первое крупное
общественное событие лета, когда люди, которые, возможно, не виделись с
первого снега, собираются вместе,
чтобы поговорить и вообще приятно провести время, сидя в рассеянном
солнечном свете, проливающемся
сквозь листву вязов.
Толпа мальчишек промчалась по дороге навстречу фургону. Теперь мальчишки
неслись обратно рядом с
повозкой и что-то кричали мистеру Хостеттеру. Девочки и мальчики, еще слишком
маленькие, чтобы носиться
с другими, стояли вдоль края площади, махали руками и тоже кричали. Девочки - в
чепчиках и длинных юбках,
которые развевал теплый ветерок, а крохотные мальчики - в точности как их
отцы - в домотканых штанах
и куртках и широкополых коричневых шляпах. Затем все задвигалось,
устремившись через площадь к фургону,
который ехал все медленнее и медленнее и наконец остановился. Шесть
огромных лошадей мотали головами
и храпели, словно совершили великое деяние, которым гордились, - доставили
сюда фургон. Мистер
Хостеттер махал рукой и улыбался. Какой-то малыш вскарабкался к нему на козлы и
вручил ему блюдо клубники.
Лен и Эсо не двигались с места, глядя издали на мистера Хостеттера. Лен
почувствовал, как непонятная
дрожь пробегает по телу отчасти ее вызвало откровенное чувство вины из-за кражи
радио, отчасти - ощущение
таинственной близости, почти сообщничества, ибо он знал тайну мистера
Хостеттера и в некотором роде
сам преступил ту же черту. Однако встречаться взглядом с торговцем он почему-то
не хотел.
- Как ты собираешься это сделать? - спросил Лен у Эсо.
- Найду как. - Эсо глядел на повозку пылким взглядом фанатика. С той самой
ночи, когда они услыхали
голоса, Эсо сделался каким-то странным, и не столько внешне, сколько
внутренне, так что порой Лен его
едва узнавал. "Я уйду туда", - сказал он как-то, подразумевая Барторстаун, и,
как одержимый, все ждал отныне
приезда мистера Хостеттера.
Потянувшись, Эсо взял Лена за руку, хватка его была болезненно цепкой.
- Ты не идешь со мной?
Лен опустил голову и с мгновение стоял, не говоря ни слова. Затем произнес
- Нет, не могу, - он отстранился от Эсо, - не сейчас.

- Может, на будущий год я ему скажу о тебе?
- Может быть.
Эсо как будто бы начал еще что-то говорить, но, похоже, не сумел найти
нужные слова. Лен отступил
еще дальше. Он двинулся вдоль берега, сперва медленно, а затем все быстрее и
быстрее. И вот он уже бежал,
слезы так и жгли ему глаза, а его собственный голос безмолвно кричал ему: "Трус!
Трус! Он собрался в Барторстаун,
а тебе - слабо?" Больше Лен не оглядывался.
Мистер Хостеттер провел в Пайперз Ран три дня. То были самые долгие и
тяжелые дни, которые когдалибо
выдавались для Лена Колтера. Искушение все твердило ему: "Ты еще можешь
уехать", - но совесть тут
же напоминала о Ма, Па, доме, долге и о том, как некрасиво убегать, не сказав
никому ни слова. Эсо ни капельки
не тревожился о дяде Дэвиде и тете Марии, но Лен не мог точно так же
поступить с Па и Ма. Он знал, что
Ма будет плакать, а Па станет корить себя за то, что как-то не так воспитывал
Лена. В первую очередь Лен трусил
именно из-за этого. Он не хотел брать на себя ответственность и делать своих
родных несчастными. Звучал
в нем и третий голос, заметно отличавшийся от двух других, и имени ему не было.
Никогда прежде Лен этого
голоса не слыхал, а тот твердил только одно: "Нельзя. Опасно". И так - всякий
раз, когда Лен подумывал о
том, чтобы вместе с Эсо отправиться к мистеру Хостеттеру. Звучал этот голос
очень громко и отчетливо, хотя
его и не спрашивали. И Лен, в сущности, не мог бы его игнорировать, если бы даже
и попытался. Что-то почти
физически удерживало его, как поводья удерживают коня, и направляло на какую-то
одну дорогу, не позволяя
ему ни слова, ни поступка, которые могли бы оказаться непоправимыми.
То была первая явственная встреча Лена с собственным подсознанием. Он
никогда не забывал об этом.
Он хандрил, тосковал, предавался мрачным мыслям, бродя вокруг фермы, отягощенный
своей тайной, кое-как
бормоча молитвы и изобретая все новые и новые поводы, чтобы не отправляться в
деревню вместе со всей
семьей, пока Ма не забеспокоилась и не напичкала его всякими лекарствами и
травяным чаем. И все это время
уши у Лена стояли торчком, подрагивая и ожидая цокота копыт на дороге, а затем -
торопливого голоса дяди
Дэвида, сообщавшего, что Эсо исчез.
И вечером третьего дня Лен услыхал наконец быстро приближающийся цокот. В
этот момент он помогал
Ма мыть посуду после ужина, небо было еще светлым, но делалось все красней и
красней на западе. Нервы
резко и болезненно напряглись, посуда в руках у Лена стала вдруг скользкой и
коварной. Во дворик завернула
лошадь, тащившая тележку, затем появилась вторая лошадь с тележкой, а там - и
третья. Па двинулся к дверям,
Лен - за ним, во всех костях Лена угнездилось болезненное ощущение. Одна
лошадь и тележка - это
дядя Дэвид, которого он ждал. Но три...
Да, действительно, приехал дядя Дэвид. Он сидел в своей тележке, а рядом с
ним - Эсо, неподвижный и
белый, как простыня. С другой стороны от него восседал мистер Харкнесс. Во
второй тележке оказались мистер
Хостеттер с учителем Нордхолтом, а правил ею мистер Клут. Наконец, в третьей
- мистер Фенуэй и мистер
Глассер. Дядя Дэвид выбрался наружу и пошел навстречу Па, который уже
продвигался к тележкам. К ним
тут же присоединились мистер Хостеттер и мистер Глассер. Эсо оставался на месте.
Он низко склонил голову и
ни на миг не поднимал ее.
Мистер Харкнесс посмотрел на Лена, замершего в дверях, взгляд его был
оскорбленным, обвиняющим и
полным печали. На долю секунды Лен встретил этот взгляд и тут же опустил глаза.
Он чувствовал себя прямотаки
скверно - и весь похолодел. Захотелось убежать, но Лен знал, что это
бесполезно. Мужчины все вместе
двинулись к тележке дяди Дэвида, дядя Дэвид что-то сказал Эсо, а тот все
продолжал разглядывать свои руки.
Он не вымолвил ни слова и не шевельнул головой, когда мистер Нордхолт произнес:
- Он вовсе не собирался этого говорить, у него само вырвалось, но тем не
менее он сказал.

Па обернулся, взглянул на Лена и велел ему:
- Иди сюда.
Лен очень медленно вышел из дому Он не поднимал головы, опасаясь взглянуть
на Па, не потому что
боялся увидеть, что у Па разгневанное лицо, но оттого что знал, что лицо это
опечалено.
- Лен.
- Да, сэр?
- Это правда, что у вас есть радио?
- Ммм... Да, сэр.
- И ты читал краденые книги? Тебе было известно, где они, но ты скрыл от
мистера Нордхолта? Ты
знал, что замышляет Эсо, но не сказал ни мне, ни дяде Дэвиду?
Лен вздохнул. Движения его поразительно напоминали движения старых и
усталых людей, он поднял
голову и расправил плечи.
- Да, - подтвердил он, - все так и есть.
Лицо Па в сгущающихся сумерках казалось словно вырубленным из серого
камня.
- Очень хорошо, - сказал Па, - очень хорошо.
- Вы можете поехать с нами, - предложил ему мистер Глассер. - Не стоит
тратить время и запрягать
вашу лошадь, ведь это совсем недалеко.
- Отлично, - согласился Па и окинул Лена холодным сверкающим взглядом,
который означал "Идем
со мной!" Лен последовал за Па. Они прошли мимо мистера Хостеттера, который
стоял отвернувшись, и Лену
показалось, будто торговец взглянул на него из-под полей своей широкой шляпы
взглядом, полным сочувствия
и сожаления. Но они молча двинулись дальше, а Эсо так и не шелохнулся Па залез в
тележку к мистеру Фенуэю,
а мистер Глассер забрался следом.
- Садись сзади, - приказал Па.
Лен медленно вскарабкался на борт тележки, каждое движение давалось ему с
трудом, но вот он наконец
уселся, и тележки одна за другой затряслись, выезжая со двора, катясь через
дорогу и дальше, по тропке, краем
западного поля, в сторону леса. Остановились они там, где рос сумах. Все вышли.
Взрослые о чем-то переговаривались.
Наконец Па обернулся и произнес:
- Лен, - он указал на лес. - Покажи дорогу.
Лен не шелохнулся. Тогда впервые подал голос Эсо.
- Да чего уж там, показывай, - выговорил он с тяжелой ненавистью в голосе.
- Они же его так и эдак
найдут, даже если для этого придется сжечь лес.
Дядя Дэвид сердито зажал ему рот тыльной стороной ладони и сердито
процитировал что-то из Библии.
Па снова повторил:
- Лен.
Лен уступил и повел их через лес. Тропинка была такой же, как прежде,
деревья - тоже, и маленький
ручеек, и знакомые заросли дурмана, но что-то изменилось, что-то исчезло, и
теперь это были самые обыкновенные
деревья, и дурман, и скалистое русло, по которому тоненько струилась
вода. Они больше не принадлежали
Лену, они отстранились, сделались негостеприимными, очертания их стали
резкими, а огромные сапоги
взрослых ломали папоротник. И вот они приблизились к месту, где сливались воды.
Лен остановился у дуплистого
дерева.
- Это здесь, - сказал он. И не узнал своего голоса. Яркое сияние с запада
падало вдоль ручья, окрашивая
листья и траву в зловещий бледно-зеленый цвет и бросая медные отблески на
бурый Пиматьюнинг. Над
головой пролетели к своим гнездам вороны, как бы невзначай насмешливо каркнув по
пути. Лену показалось,
что это они над ним смеются. Дядя Дэвид грубо и резко толкнул Эсо:
- Вытаскивай.
Эсо с минуту стоял у дерева. Лен не сводил с него глаз, поражаясь, как
странно выглядит Эсо в закатном
свете. Вороны улетели, и стало тихо-тихо. Протянув руку, Эсо сунул ее в дупло.
Он достал оттуда завернутые в
полотно книги и вручил их мистеру Нордхолту.
- Они целы, - сказал Эсо Мистер Нордхолт развернул книги, выйдя из-под
дерева, чтобы лучше видеть.

- Да, - подтвердил он. - Да, они целы, - снова завернул их и прижал к
груди.
Эсо вытащил радио. Он стоял, держа в руках ящичек, и слезы выступили у
него на глазах, заблестели, но
не упали. Взрослые вдруг заколебались. Мистер Хостеттер сказал так, как если бы
и раньше это говорил, но
боялся, что его не так поймут:
- Сомз когда-то просил меня: "Если что-то со мной случится, забери мои
личные вещи и передай жене".
Он показывал мне коробку, где все это лежало. Толпа на проповеди собиралась
разграбить его фургон, и я сразу
не мог проверить, что там в коробке.
Дядя Дэвид выступил вперед. Он вырвал радио из рук Эсо и, словно молот,
обрушил на него кулак. Радио
лежало на дерне, дядя Дэвид снова и снова ударял по нему - теперь уже
сапогом. Затем подобрал обломки
и побросал в Пиматьюнинг.
Эсо сказал:
- Я вас ненавижу. - Он оглядел их всех. - Вам меня не удержать. Когданибудь
я все равно убегу в
Барторстаун.
Дядя Дэвид снова ударил его, развернул и потащил обратно лесом, бросив
через плечо:
- Я за ним присмотрю.
Мистер Харкнесс пошарил рукой в дупле, дабы убедиться, что там больше
ничего не осталось, и тогда
все остальные последовали гуськом за дядей Дэвидом. Мистер Хостеттер сказал:
- Я бы попросил обыскать мой фургон.
Мистер Харкнесс произнес:
- Мы вас давно знаем, Эд, и я сомневаюсь, что это необходимо.
- Но я требую, - сказал Хостеттер погромче, чтобы все слышали. - Этот
мальчик предъявил мне обвинение,
которое я не могу игнорировать. Пусть мой фургон обшарят сверху донизу,
дабы не осталось сомнений,
что у меня там нет ничего такого, чему быть не положено. Подозрение,
однажды возникшее, непросто
уничтожить, а вести разлетаются быстро. Я бы не хотел, чтобы люди косились на
меня, как когда-то на Сомза.
По спине у Лена пробежала дрожь. Внезапно до него дошло, что Хостеттер
дает объяснения и оправдывается.
Дошло и то, что Эсо совершил какую-то роковую ошибку. Путь обратно через
западное поле показался
очень долгим. На этот раз тележки не въехали во двор усадьбы, а остановились на
дороге. Лен и Па сошли, остальные
же пересели так, что Эсо с дядей Дэвидом остались вдвоем в своей
тележке. Затем мистер Харк-несс
сказал:
- Мы бы хотели увидеться с мальчиками завтра. - Голос его звучал зловещеспокойно.
Он поехал
прочь, к деревне. Вторая тележка - за ним. Дядя Дэвид направился в другую
сторону, к своему дому.
Свесившись за борт, Эсо истерически закричал Лену:
- Не сдавайся! Они не могут заставить тебя вообще прекратить думать!
Неважно, что они тебе сделают,
они не могут...
Дядя Дэвид резко развернул тележку и ввел ее во двор.
- Посмотрим, - резко сказал он. - Элия, я хочу воспользоваться твоей
конюшней.
Па нахмурился, но ничего не сказал. Дядя Дэвид двинулся к конюшне, грубо
толкая сына перед собой.
Из дому выбежала Ма. Дядя Дэвид крикнул Па:
- Приведи Лена. Я хочу, чтобы он был там.
Па снова нахмурился, затем ответил:
- Хорошо.
Он протянул руки к Ма и отодвинул ее в сторону, еле слышно сказав ей
несколько слов и покачав головой.
Ма взглянула на Лена.
- О, нет, - сказала она. - О, Ленни, как ты мог? - И затем опять ушла в
дом, закрыв лицо передником.
Лен понял, что она плачет. Па указал на конюшню, губы его были плотно
сжаты. Лен подумал, что Па не
нравится то, что собирается сделать дядя Дэвид, но почему-то Па не чувствует
себя вправе хотя бы что-то спросить.
Лену все это тоже не нравилось. Он бы предпочел, чтобы все осталось между
ним и Па. Но это было
слишком похоже на дядю Дэвида. Он вечно считал, что если ты ребенок, то у тебя
не больше прав и чувств, чем
у любого другого имущества на ферме. Лен попытался увернуться и не идти, но Па
снова указал рукой на конюшню,
и Лен пошел.

Уже стемнело, но внутри горел фонарь. Дядя Дэвид снял со стены вожжи. Эсо
стоял к нему лицом посреди
обширного пространства между рядами пустых стойл.
- На колени, - приказал дядя Дэвид.
- Нет.
- На колени, - и вожжи свистнули в воздухе.
Эсо издал нечто среднее между хныканьем и бранным словом. Встал на колени.
- Ты больше не будешь воровать, - сказал дядя Дэвид. - Ты сделал меня
отцом вора. Ты больше не
будешь лжесвидетельствовать. Ты сделал меня отцом лжеца. - Рука его поднималась
- и опускалась в такт
словам, и при каждой паузе раздавалось резкое "вжжж" - это ремень ударял по
плечам Эсо. - Ты знаешь, что
говорится в Священном Писании, Эсо. Отец, который любит своего сына, наказывает
его, а тот, который своего
сына ненавидит, не берет в руки розгу. Я не собираюсь следовать примеру
последнего.
У Лена не было больше сил смотреть, и он отвернулся. Некоторое время
спустя дядя Дэвид остановился,
тяжело дыша.
- Совсем недавно ты бросил мне вызов. Ты сказал, что я не могу заставить
тебя прекратить что-то думать.
Ты все еще так считаешь?
Скорчившись на полу, Эсо крикнул отцу:
- Да!
- Ты все еще собираешься убежать в Барторстаун?
- Да!
- Хорошо, - сказал дядя Дэвид. - Посмотрим.
Лен старался не слушать. А все это продолжалось и продолжалось. И вот Па
вышел вперед и сказал:
- Дэвид!
Но дядя Дэвид только и ответил:
- Присматривай за своим сыном, Элия. Я всегда тебе говорил: ты с ним
слишком мягок. - И снова
вернулся к Эсо: - Ты все еще не передумал?
Ответ Эсо трудно было разобрать, но он явно сдавался.
- Эй, ты! - сказал вдруг дядя Дэвид Лену и развернул его, тряхнув за
плечи. - Обернись-ка и погляди,
к чему приводят гордость и высокомерие.
Эсо ползал по полу конюшни в пыли и соломе. Дядя Дэвид пнул его ногой.
- Ты все еще собираешься убежать в Барторстаун?
Эсо пробормотал что-то и зарыдал, закрыв лицо руками. Лен попытался
вырваться, но дядя Дэвид удержал
его горячей и тяжелой рукой. От него пахло потом и гневом.
- Вот каков твой герой, - сказал он Лену. - Вспомни об этом, когда
настанет твой черед.
- Отпустите меня, - прошептал Лен. Дядя Дэвид рассмеялся. Он оттолкнул
Лена и вручил вожжи Па.
Затем потянулся, схватил Эсо за шиворот и поставил на ноги.
- А ну-ка скажи, Эсо. Скажи вслух.
Эсо прорыдал как маленький:
- Я раскаиваюсь. Раскаиваюсь.
- Барторстаун! - усмехнулся дядя Дэвид. Должно быть, таким же тоном пророк
Наум произносил название
проклятого города. - Идем, идем домой, и поразмысли о своих грехах.
Доброй ночи, Элия, и помни:
твой сын виновен не меньше моего.
Они вышли во тьму. Минуту спустя Лен услыхал, как отъезжает тележка. Па
вздохнул. Лицо его было
усталым, печальным, полным глубокого гнева и в каком-то смысле еще более
пугающим, чем разъяренное лицо
дяди Дэвида. Па медленно сказал:
- Я доверял тебе, Лен, а ты меня подвел.
- Я не хотел.
- Но подвел.
- Да.
- Почему, Лен? Ведь ты знал, что поступаешь нехорошо? Зачем ты это сделал?
Лен закричал:
- Потому что не мог удержаться! Я хотел учиться! Я хотел знать!
Па снял шляпу и завернул рукав.
- Я мог бы прочесть длинную проповедь на эту тему, - сказал он. - Но я ее
уже читал. И впустую. Ты
помнишь, что я тебе тогда сказал, Лен?
- Да, Па, - и он сжал челюсти и покрепче сцепил руки.
- Очень жаль, - продолжал Па, - я не хотел бы когда-либо этого делать, но
как мне еще выбить из тебя
гордыню, Лен, если не так же, как дядя Дэвид выбил ее из Эсо?

Мысленно Лен яростно сказал себе: "Нет, ты не посмеешь, ты не посмеешь
заставить меня ползать на
четвереньках. Не собираюсь я всего этого отдавать: Барторстаун, книги, знания о
всяческих вещах, которые
имеются в большом мире, за пределами Пайперз Ран!"
Но мальчик отступил. В пыльной соломе конюшни он расстался и с этими
вещами, и со своей гордыней.
Так закончилось его детство.

Глава 7

Он то спал, видя тяжелые, темные сновидения, то пробуждался, чтобы
взглянуть во мрак, что-то почувствовать
и подумать. Тело его болело, но это было не просто знакомое жжение
после взбучки, а кое-что посерьезнее,
чего он так быстро не забудет. Никогда и ничего еще так не болело в
каких-то неведомых уголках сознания
Лена, и он лежал, отчаянно корчась, в маленькой кривобокой комнатушке, в
которой все еще чувствовалась
духота от дневного солнца. Близился рассвет, и лишь теперь кое-что прояснилось,
потому что отступили слепая
ярость, скорбь, гнев и обида, и тот бесконечный стыд, который засел в нем, точно
гвоздь, вбитый в стенку. Затем
- вероятно, из-за того, что Лен был слишком изнурен, чтобы предаваться
страстям, он начал кое-что видеть
и кое-что понял.
Лен знал, когда ползал в пыли по следам Эсо, отрекаясь от своих намерений,
что лжет. Отказываться от
Барторстауна Лен вовсе не собирался. Не мог он от этого отказаться, не
отказавшись от самого важного в себе
самом. Он вполне и не осознавал, что это - самое важное; знал только, что оно
существует и что никто, даже
Па, не смеет этого касаться. Хорошее или дурное, праведное или грешное, но оно -
за пределами сферы прихотей
и стремлений, чего-то преходящего и несерьезного. То был он сам, Лен
Колтер, уникальная личность.
Отречься от себя и остаться жить он не мог.
Осознав это, Лен снова спокойно уснул, а проснулся с соленым привкусом
слёз во рту и увидел за окном
светлое ясное небо и солнце, которое еще только вставало. Воздух был полон
звуков: верещали сойки, в живой
изгороди хрипло кричал фазан, чирикали и свиристели бесчисленные птахи. Лен
бросил взгляд в окно мимо
опаленного молнией остова гигантского клена, с одной стороны которого упорно
пробивалось несколько зеленых
побегов, через крышу курятника, за ближайшее к дому поле, где зрела озимая
пшеница, и дальше, туда, где
вздымались холмы и лес стоял на их гребне, - туда, где темнели три сосны. И
монотонная печаль овладела
Леном, ибо в последний раз он все это видел. Он не принял какого-нибудь решения
путем последовательных
умозаключений. Просто он уже знал о своем решении, едва проснулся.
Лен поднялся и с трудом встал на молитву, бледный и отстраненный. Он
произносил что-нибудь только
тогда, когда к нему обращались, избегая смотреть в глаза другим. Брат Джеймс
сказал ему так, чтобы Ма не
услышала, что надо взбодриться.
- Это для твоего же блага, Ленни. Однажды ты опомнишься и будешь
благодарен за то, что тебя вовремя
остановили. Ведь, в сущности, еще не конец света.
"О да, это так, - подумал Лен. - И все это знают". После обеда его послали
наверх умыться и надеть
костюм, который Лен обычно носил только по субботам. И довольно скоро появилась
Ма с чистой рубашкой,
только что выглаженной и еще теплой. Ма попыталась придирчиво разглядеть, что
творится у него за ушами и
на загривке под темными волосами. Все это время непрошеные слезы катились у нее
из глаз. Внезапно она
прижала к себе сына и торопливо шепнула:
- Как ты мог такое натворить, Ленни? Как ты мог поступить столь дурно, так
разгневать милосердного
Господа и ослушаться своего отца?
Лен почувствовал, что начинает слабеть, что еще минута-другая - и он
расплачется в объятиях Ма, а вся
его решимость испарится на некоторое время. И тогда он, высвобождаясь, сказал:
- Ма, прошу, не надо. Больно.
- Ах, бедная твоя спина, - пробормотала Ма. - Я и забыла. - Она взяла его
за руки. - Ленни, смирись,
будь терпелив, и все это пройдет. Бог простит тебя, ведь ты так молод.

Слишком молод, чтобы понять...
Па стремительно взлетел по лестнице, и разговор закончился. Десять минут
спустя тележка, громыхая,
выезжала со двора, Лен сидел позади отца неподвижно, точно истукан, и оба
молчали. Лен размышлял о Боге и
сатане, о старейшинах деревни, о проповеднике, о Сомзе, Хостеттере и
Барторстауне. Все переменилось, но он
знал одно: Бог его не простит. Он выбрал путь отступничества, отныне он проклят
и лишен надежды на спасение,
но зато участь его разделят все эти - из Барторстауна. По пути к их тележке
присоединилась повозка дяди
Дэвида, и в деревню они въехали вместе. Эсо свернулся клубочком в углу. Он
казался маленьким и размягченным,
словно из него вынули все кости. Когда они подъехали к дому мистера
Харкнесса, Па с дядей Дэвидом
отошли поговорить, предоставив Лену с Эсо привязывать лошадей. Эсо не смотрел на
Лена, он старался даже
не поворачиваться к двоюродному брату. Лен на него тоже не смотрел, но в какойто
момент они очутились
рядом у коновязи и Лен еле слышно прошептал:
- Жду тебя на нашем месте до восхода луны. Затем ухожу.
Он почувствовал, как вздрогнул и напрягся Эсо, и, прежде чем тот успел
раскрыть рот, Лен приказал:
- Заткнись.
Затем повернулся и зашагал прочь, чтобы почтительно встать позади отца.
В гостиной мистера Харкнесса состоялась весьма долгая и неприятная беседа.
При ней присутствовали
мистер Фенуэй, мистер Глассер, мистер Клут, а также мистер Нордхолт. Когда все
закончилось, Лен почувствовал
себя так, как будто с него содрали шкуру, а потом распотрошили, словно
кролика, обнажив в нем самое
сокровенное. Это рассердило Лена, и его охватило чувство ненависти ко всем
присутствующим: бородатым,
неторопливо беседующим мужчинам, которые раздирали его на куски, стягивали с
него кожу и ковырялись у
него внутри. Раза два Лен почувствовал, что Эсо его сейчас выдаст, и был готов
объявить кузена лжецом, но
Эсо придержал-таки язык. И некоторое время спустя Лен подумал, что у Эсо под
кожей вроде бы опять проступил
хребет.
Наконец допрос окончился. Взрослые посовещались, и вот мистер Харкнесс
обратился к Па и дяде Дэвиду:
- Очень жаль, что такой позор должен лечь на вас, так как оба вы - наши
старые друзья и добрые соседи.
Но, возможно, в дальнейшем это послужит напоминанием всем и каждому, что
молодым опасно доверять
и что цена спасения христианской души - постоянная бдительность. - Он довольно
хмуро кивнул в сторону
мальчиков. - А для вас обоих - публичная порка в субботу утром. После чего, если
вы в чем-то провинитесь
во второй раз, - сами знаете, каким будет наказание.
Он сделал паузу. Эсо разглядывал свои ботинки, Лен твердо смотрел мимо
плеча мистера Харкнесса.
- Итак, - резко спросил мистер Харкнесс - Вы знаете?
- Знаем, - ответил Лен. - Вы прикажете нам убираться отсюда и никогда
больше не возвращаться. -
Он взглянул в глаза мистеру Харкнессу и добавил: - Второго раза не будет.
- Искренне надеюсь, что нет, - сказал мистер Харкнесс. - И советую вам
обоим почитать Библию,
поразмыслить и помолиться, чтобы Господь даровал вам мудрость и простил вас.
Старшие еще о чем-то поговорили, а затем Колтеры вышли, уселись в свои
тележки и опять подались по
домам. Проезжая через площадь, они миновали фургон мистера Хостеттера, но самого
Хостеттера видно не
было.
Большую часть пути Па молчал, разве что в какой-то момент вдруг заметил:
- Я должен винить себя не меньше, чем тебя, Лен.
Лен ответил:
- Я совершил грех. А ты ни в чем не виноват, Па. Быть того не может.
- Я что-то упустил. Не научил тебя тому, чему следовало, не добился, чтобы
ты все понял. Когда-то и
где-то ты ускользнул от меня. - Па покачал головой. - Похоже, прав был Дэвид. Я
слишком редко брался за
розгу.

- Эсо больше виноват, чем я, - возразил Лен. - Прежде всего, ведь это он
стащил радио, и никакие
взбучки дяди Дэвида его не остановили. Но так или эдак - твоей вины ни в чем
нет, Па, есть только моя. -
Лен чувствовал себя прескверно. Каким-то образом он понимал, что на этот раз
виновен так сильно, что ничего
уже не исправить.
- Джеймс таким никогда не был, - сказал Па самому себе в недоумении. -
Никогда никакого беспокойства
не причинял. Ума не приложу, каким образом одно семя может дать столь
разные плоды.
И больше они уже не разговаривали. Когда они вернулись домой, Ма, бабушка
и брат Джеймс ждали их.
Лена отправили в его комнату. Взбираясь по узкой лесенке, он слушал, как Па
коротко излагает все, что произошло,
а Ма издает негромкие и горестные рыдания. И вдруг послышался высокий,
пронзительный, полный
неистового гнева голос бабушки:
- Ты дурак и трус, Элия! И все вы таковы - все вы дураки и трусы, а
мальчик стоит всех вас вместе
взятых! Что же, давайте, попробуйте сломить его дух, если сумеете, но надеюсь,
вы никогда не научите его бояться
истины и познания!
Лен улыбнулся, и по спине у него пробежала легкая дрожь, ибо он понял: эти
слова предназначались и
для его ушей, не только для папиных. "Очень хорошо, бабушка, - подумал он. - Я
запомню".
В эту ночь, когда дом безмолвствовал, словно вымер, Лен повесил себе на
шею башмаки и крадучись
выбрался в окно на крышу летней кухни, оттуда перелез на сук грушевого дерева, а
по дереву спустился на
землю. Он проскользнул в ворота, пересек дорогу - и только тогда надел сапоги.
Затем зашагал вдоль края
западного поля, где зрел, как и положено в такое время года, молодой овес.
Темный лес маячил впереди. Лен не
оглядывался.
Среди деревьев было черным-черно, тихо и пустынно. Лен подумал: "Нечто
подобное станет теперь повторяться
не раз и не два, так что надо бы к этому привыкать". Добравшись до
условленного места, он сел на то
самое бревно, на котором часто сиживал прежде, и прислушался к ночному концерту
лягушек и к тому, как
плещется в своих берегах Пиматьюнинг. Мир казался Лену огромным, и он чувствовал
спиной странный холод,
как если бы вдруг лишился защитной оболочки. Лен подумал: а интересно, придет ли
Эсо. На юго-востоке посветлело,
грязно-серый край неба стал серебряным. Лен ждал. "Не придет он, -
подумал Лен. - Он испугался,
и тогда мне придется идти одному". Он встал, прислушиваясь и следя, как
появляется тонкий краешек луны.
Внутренний голос говорил ему: "Еще не поздно побежать домой и снова забраться в
окно. Никто ничего не узнает".
Чтобы удержаться от подобного соблазна, Лен крепко вцепился в ветвь
дерева. В темном лесу послышались
шорох и топот. Появился Эсо. С мгновение они пялились друг на друга, точно
совы, а затем схватились за
руки и рассмеялись.
- Публичная порка, - сказал Эсо, тяжело дыша. - Публичная порка, дьявол. А
ну их к дьяволу.
- Будем идти вниз по течению, - предложил Лен, - пока не найдем лодку.
- Ну, а потом что?
- Двинемся дальше. Реки впадают в другие реки. В той книге по истории я
видел карту. Если плыть
достаточно долго, можно попасть в Огайо, а это - самая большая река в наших
краях.
Эсо спросил:
- Но почему Огайо? Огайо на юге, а все знают, что Барторстаун на западе.
- А где на западе? Запад ужас до чего велик. Послушай, разве ты не
помнишь, что сказал голос, который
мы слышали? Груз уже на реке и готов к отправке, как только чего-то там. Это
- главный водный путь. В
конце концов, есть и другие реки. И по ним должны ходить лодки. Туда-то мы и
направимся.
Эсо с минуту обдумывал все это, затем сказал:
- Что же, хорошо. Так или иначе, это какое-то начало. Кроме того, я все же
думаю, что мы не ошибались
насчет Хостеттера, даже если он нам солгал. Может быть, он скажет другим,
может быть, они там поговорят
о нас по своему радио? Как мы убежали их искать. Может быть, они нам даже
помогут, если подвернется
подходящий случай. Кто знает?

- Да, - подхватил Лен. - Кто знает?
И они зашагали прочь по берегу Пиматьюнинга, двигаясь на юг. Луна
поднималась все выше и освещала
им путь. Журчала вода, пели лягушки, а название "Барторстаун" звенело у Лена в
голове, словно большой колокол.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 8

Бурые воды неширокого Пиматьюнинга питают Шенанго. Шенанго течет, пока не
встретится с Махонингом,
и вместе они образуют Бивер. Воды Бивера питают Огайо, а Огайо величаво
движется к западу, дабы
помочь возрасти могуществу самого Отца Вод.
Время тоже течет. Из маленьких его промежутков складываются большие, из
минут - месяцы, а из месяцев
- годы. Мальчики делаются мужчинами, а верстовые столбы при долгих поисках
всё множатся и всё
остаются позади. Но легенда не перестает быть легендой, а мечта мечтой -
вспыхивая, угасая, маяча все дальше
и дальше, там, где садится солнце.
И вот - поселок с названием Рефьюдж и светловолосая девочка. И они
настоящие. Рефьюдж ничем не
походил на Пайперз Ран. Он был больше, настолько больше, что вот-вот грозил
превзойти размерами законные
ограничения, но вообще-то не так уж он и отличался от их родной деревни. Это как
посмотреть. Подобное чувство
уже не раз возникало у Лена и Эсо, пока они пробирались долинами рек,
останавливаясь там, где, как в
Рефьюдже, проходили и шоссе, и водный путь. Пайперз Ран жил и дышал в медленном
спокойном ритме, сообразно
временам года, и умы людей, там обитающих, тоже были спокойны. Рефьюдж
суетился. Люди быстрее
двигались, быстрее думали, громче говорили, а на улицах по ночам было больше
шуму из-за того, что проезжали
фургоны и подводы, а вдоль причалов разносились голоса грузчиков.
Рефьюдж стоял на северном берегу Огайо. Рефьюдж. Убежище, как понял Лен.
Поселок получил это название,
потому что люди из города ниже по течению нашли здесь убежище во время
Катастрофы. Теперь он
являлся конечным пунктом двух главных торговых путей, протянувшихся до Великих
Озер, и фургоны, когда
только позволяли дороги, везли сюда груды мехов, железо, шерстяные ткани, муку и
сыр. По реке с востока и
запада прибывал другим транспортом другой товар: медь и шкуры, жир, соленое мясо
с равнин, уголь и металлолом
из Пенсильвании, соленая рыба с Атлантики, ящики гвоздей, прекрасные
ружья, бумага. Речной транспорт
тоже двигался круглые сутки: с весны и до начала зимы - плоскодонки,
баркасы и буксиры, волочившие
длинные ряды груженых барж, все шли и шли, выпуская из труб веселый дымок и
громыхая паровыми машинами.
То были первые паровые машины, какие когда-либо видели Лен и Эсо, и сперва
шум до смерти напугал
двоюродных братьев, но вскоре они к нему привыкли. Одну зиму они проработали в
литейной мастерской близ
устья Бивера, где изготовлялись котлы, и чувствовали себя так, как если бы уже
помогали механизировать мир.
Новые меннониты с неприязнью относились к применению любой техники, но у реки
жили представители других
сект, и у них были другие проблемы. Им требовалось доставлять грузы вверх по
реке, против течения, и
если они могли загнать пар в простую, изготовленную вручную машину и это им
помогало, они так и поступали,
пренебрегая этикой во имя нужды.
Напротив Рефьюджа на кентуккийском берегу реки располагался поселок под
названием Шедуэлл. Шедуэлл
был много меньше Рефьюджа и значительно новее, но разрастался так быстро,
что даже Лену с Эсо за
год, что они здесь провели, удалось это заметить. Рефьюджийцы не имели никакого
отношения к Шедуэллу.
Однажды вышло так, что с юга стали прибывать торговцы с сахаром, ромом, хлопком
и табаком, привлеченные
оживленным рынком Рефьюджа. Возникло два временных сарая и лодочная пристань, а
там - хижина-другая,
и прежде, чем кто-то что-то осознал, против Рефьюджа стоял поселок с причалами и
складами, названием и все
возрастающим населением. А Рефьюдж, уже настолько большой, насколько по закону
дозволялось поселку,
уныло следил со своего берега, как избыток торговли, который ему не вместить,
перетекает в Шедуэлл.

Эмишей и новых меннонитов в Рефьюдже жило мало. Население принадлежало в
основном к церкви
Святого Благодарения и называлось келлеритами в честь Джеймса Р.Келлера, ее
основателя. И все же в некоторых
здешних поселениях Лен и Эсо обнаружили немногочисленных меннонитов, которые
занимались больше
коммерцией, чем сельским хозяйством. А так как беглецы отпали от своей церкви и
не слишком желали, чтобы
их выследили и вернули в Пайперз Ран, они давно расстались с традиционной
меннонитской одеждой и носили
домотканые костюмы, обычные для жителей речных поселков, где отсутствовала
регламентация. Волосы они
стригли, а подбородки брили, ибо так водилось у келлеритов: мужчине полагалось
оставаться безбородым, пока
он не женится, а уж тогда следовало отпускать бороду - куда более заметный
признак отца семейства, чем
обручальное кольцо. Каждое воскресенье ребята ходили в церковь Святого
Благодарения, ежедневно участвовали
в молитвах семьи, где поселились, и порой даже забывали, что далеко не
всегда были келлеритами. Иногда,
как думал Лен, они вообще забывали, почему они здесь и чего ищут. И он
заставлял себя вспоминать ночь,
когда ждал Эсо на берегу Пиматьюнинга, и все, что случилось до того и привело
его на берег. И в голову достаточно
легко приходили всякие мелочи: прохлада в воздухе, запах листьев, взбучка
и то, как выглядело лицо Па,
когда он поднимал ремень и со свистом опускал его. Но другая часть случившегося
- то, что Лен при этом
чувствовал, - вспоминалась с трудом. Иногда ему приходилось приложить для этого
значительные усилия. А
то и никакие усилия не помогали. А бывали моменты - и это хуже всего, - когда
желание уйти из дома и найти
Барторстаун казалось ему абсурдной детской затеей. Он видел перед собой дом и
родных так отчетливо, что
это вызывало физическую боль. И он думал: "Я их бросил ради голоса в воздухе, и
вот я здесь, я - скиталец, а
где же Барторстаун?" Обнаружилось, что время может предавать, а мысли, словно
горные вершины, смотрятся
по-разному с разных сторон и меняются по мере того, как движешься. Время сыграло
с ним еще одну шутку: он
подрос, и возникло множество совсем новых забот и тревог. Например,
светловолосая девочка.
Был вечер в середине июня, жаркий и душный, когда чернота надвигающейся
бури заглатывает закат.
Две свечи на столе горели ровно, не дрожа, так как из открытого окна не
приходило ни дуновения. Сложив руки
и склонив голову, Лен созерцал недоеденный молочный пудинг. Эсо сидел рядом,
справа, в той же позе. А
светловолосая девочка по имени Эймити Тэйлор - напротив них. Ее отец благодарил
Господа за ниспосланную
еду, сидя во главе стола, а с дальнего конца ему благоговейно внимала
матушка Эймити.
- ...протянул нам одеяние Твоего милосердия, чтобы укрыть нас в день
Катастрофы...
Взгляд Эймити из тени, которую отбрасывали ее брови в пламени свечи,
устремился сперва на Лена, а
затем на Эсо.
- ...нашу благодарность за беспредельную Твою милость...
Лен почувствовал на себе взгляд девочки, для его тонкой и чувствительной
кожи это было подобно прикосновению,
и даже не поднимая глаз, он знал, что она на него смотрит. Сердце
его тяжело забилось, его бросило
в жар. Перед глазами у него были сложенные на коленях ладони Эсо. Лен
увидел, как ладони эти дрогнули
и напряглись, понял, что Эймити и на Эсо поглядела, и Лену стало еще жарче при
мысли о саде и о тенистой
беседке среди роз.
Да умолкнет ли наконец судья Тэйлор?
Наконец раздалось "Аминь", почти заглушённое громовым раскатом. "Поскорее,
- думал Лен. - Поскорее
бы убрать со стола, иначе не будет никакой прогулки в саду. Ни для кого".
Он вскочил, оттолкнув стул,
и тот отъехал немного назад по гладкому полу. Эсо тоже встал. Они с Леном
принялись так стремительно собирать
со стола тарелки, что то и дело натыкались друг на дружку. С другой стороны
от свечей медленно собирала
чашки и улыбалась Эймити.

Миссис Тэйлор вышла, унося на кухню два подноса. Судья Тэйлор замешкался в
дверях прихожей, вроде
бы собираясь удалиться к себе в кабинет, как обычно после молитвы. Эсо вдруг
обернулся, бросил на Лена украдкой
гневный взгляд и прошептал: "Не суйся".
Эймити прошествовала к кухонной двери, аккуратно держа в руках пирамиду
чашек. Ее светлая коса
свисала вдоль спины, словно толстый шнур. Девочка носила серое ситцевое платье,
длинное и высоко закрывающее
шею, но смотрелось оно на ней вовсе не так, как похожее платье на ее
маме. У Эймити была изумительная
походка. Стоило Лену увидеть, как она идет, у него сердце подскакивало.
Лен бросил на Эсо ответный
взгляд и зашагал за Эймити, нагруженный тарелками, широко и стремительно, чтобы
ее догнать. А судья Тэйлор
в дверях спокойно сказал:
- Лен, когда все отнесешь, приходи в кабинет. Посуду они сегодня и без
тебя помоют.
Лен замер. Он взглянул на Тэйлора с испугом, предчувствуя недоброе, и
ответил:
- Да, сэр.
Тэйлор кивнул и вышел. Лен торопливо поглядел на Эсо, явно сникшего.
- Чего ему надо? - спросил Эсо.
- Откуда мне знать?
- Послушай, а ты ничего не натворил?
Эймити медленно вышла за дверь, юбка изящно колыхалась вокруг девичьих
лодыжек. Лен покраснел.
- Не больше твоего, Эсо, - сказал он, прошел следом за Эймити и поставил
гору тарелок на край раковины.
Эймити принялась засучивать рукава. Она сказала матушке:
- Лен нам сегодня помочь не может. Его позвал папа.
Реба Тэйлор оторвалась от плиты, где закипала в горшке на угольях вода для
мытья посуды. У жены судьи
было кроткое, миловидное, несколько бессмысленное личико. Лен давно заметил,
что она из тех, кого беды
и тревоги обходят стороной. Жизнь давалась ей легко.
- Боже, Боже, - сказала она, - ты, конечно, ничего дурного не сделал, Лен?
- Надеюсь, что нет, сударыня.
- А поспорим, - подала голос Эймити, - что дело в Майке Дулински и его
предприятии.
- В мистере Дулински, - подчеркнуто произнесла Реба Тэйлор. - И будьте
добры, юная леди, займитесь
посудой. Это вас больше касается. Ступай, Лен. Очень похоже, что судья
хочет всего-навсего дать тебе
какой-нибудь совет, и хуже не будет, если ты его выслушаешь.
- Да, сударыня, - ответил Лен и вышел, пересек столовую и через прихожую
двинулся к кабинету,
размышляя по дороге, а не увидел ли кто, как они с Эймити целовались в саду. Или
дело в Дулински. Или в
чем-то еще. Лен часто заглядывал в кабинет судьи, и они с удовольствием
беседовали вдвоем: о книгах, о прошлом
и будущем, порой даже о настоящем, но никогда еще судья его так не
приглашал.
Дверь была открыта. Тэйлор сказал:
- Входи, Лен.
Судья сидел за большим столом в углу у окна. Оба окна выходили на запад,
небо за ними было густочерным,
как если бы его сажей вымазали. Деревья казались немощными и
бесцветными, а река лежала с краю,
словно полоска свинца. Тэйлор сидел за столом, глядя на улицу, перед ним стояла
незажженная свеча и лежала
нераскрытая книга. Судья был довольно невысоким человеком с гладкими щеками и
крупным лбом. Волосы и
бороду он всегда аккуратно расчесывал, белье каждый день надевал свежее, а его
простой темный костюм был
скроен из лучшей ткани, когда-либо продававшейся в Рефьюдже. Судья нравился
Лену. У Тэйлора водились
книги, он читал их сам и поощрял других, чтобы читали и не боялись знания, хотя
никогда не хвастался, что
знает больше, чем требует его профессия.
- Не стоит привлекать к себе лишнего внимания, - частенько говаривал он
Лену, - и тогда избежишь
немалых бед.
А сейчас он велел Лену войти и закрыть дверь.
- Боюсь, что нам предстоит действительно серьезный разговор. Я позвал тебя
сюда, чтобы ты сам как
следует подумал и принял решение без... Гм, без чьего-либо постороннего влияния.

- Вы вряд ли высокого мнения об Эсо, верно? - спросил Лен, усаживаясь на
предложенный судьей
стул.
- Нет, - ответил Тэйлор, - но это не имеет значения. Разве что, должен
признаться, я весьма высокого
мнения о тебе. А теперь, Лен, оставим личности. Так ты работаешь у Майка
Дулински?
- Да, сэр, - подтвердил Лен и несколько ощетинился, приготовившись к
обороне. Это было правдой.
- Ты и впредь намерен у него работать?
Лен только секунду поколебался, прежде чем снова сказать:
- Да, сэр.
Тэйлор задумался, глядя в черное небо и в отвратительный сумрак.
Великолепная ветвистая молния
сверкнула в облаках. Лен принялся медленно считать, и когда он дошел до семи,
раздался громовой раскат.
- Далеко ударило, - сказал он.
- Да, будет ливень. Когда они бьют с той стороны, всегда жди ливня. Ты
довольно много прочел за этот
год, Лен. Чему-нибудь научился?
Взгляд Лена потеплел, пробегая по полкам. Было слишком темно, чтобы
различить названия, но он знал
все эти книги по формату и месту на полках, он просто ужас до чего много здесь
прочел.
- Надеюсь, что так, - ответил он.
- Тогда ищи применения своим знаниями. Мало хорошего в том, чтобы запирать
их в голове, словно в
чулане. Помнишь Сократа?
- Да.
- Он был куда более велик и мудр, чем станем когда-нибудь мы с тобой, но
это не спасло его, когда он в
открытую пошел против всех тогдашних законов и традиционных верований.
Снова вспыхнула молния. На этот раз интервал был короче. Задул ветер,
растрепав ветви деревьев и
взволновав ровную поверхность воды. Вдалеке на причалах трудились маленькие
фигурки, ставя баржи на
якорь понадежнее и заталкивая под навесы тюки и мешки. Чуть дальше от реки между
деревьями в последнем
тусклом свете, проливавшемся сверху, замаячили дома Рефьюджа, беленные известью
и посеребренные непогодой.
- Почему ты так хочешь поторопить завтрашний день? - спокойно спросил
Тэйлор. - Ведь ты не доживешь
до него, ты ничего не увидишь. И не увидят ни твои дети, ни внуки. Зачем
это тебе, Лен?
- Что зачем? - спросил Лен, теперь откровенно смущенный, а затем вздохнул,
услыхав новый вопрос
Тэйлора:
- Почему ты хочешь вернуть города?
Лен безмолвствовал, уставившись во мрак, который вдруг сгустился
настолько, что Тэйлор теперь казался
лишь тенью, колеблющейся в четырех футах от Лена.
- Они стали приходить в упадок после Катастрофы, - про должал Тэйлор. -
Мегаполисы, захлебывавшиеся
в собственных сточных водах и задыхавшиеся от собственных выхлопных
газов, давимые и сокрушаемые
собственным населением. Слово "город" звучит в твоих ушах как музыка, но
что ты о них понастоящему
знаешь?
Об этом им и прежде случалось спорить.
- Бабушка часто говорила...
- Что она была тогда маленькой девочкой. А маленькие девочки не очень-то
замечают грязь, уродство,
скученность, нищету, порок. Города высасывали жизнь из страны и губили ее. Люди
стали не личностями, а
лишь винтиками в огромной машине, все - выточены на один манер, у всех - те же
вкусы и мысли, то же
расхожее образование, которое не образовывает, а только помогает прикрыть
невежество бойкими словечками.
Почему ты хочешь, чтобы это вернулось?
Старый довод, но высказан совершенно неожиданным образом. Лен запнулся.
- Я не думал о городах в том или ином смысле. И я не понимаю, какое
отношение к ним имеет новый
склад мистера Дулински.
- Если ты нечестен сам с собой, Лен, жизнь никогда не будет с тобой
честна. Дурак мог бы честно признаться,
что не понимает, но ты не дурак. Разве что еще слишком ребенок, чтобы
видеть то, что стоит за фактами.

- Я уже достаточно взрослый, чтобы жениться, - запальчиво сказал Лен. - И
стало быть, для чего
угодно достаточно взрослый.
- Спокойно, - заметил Тэйлор. - Спокойно. Начинается дождь, Лен, помоги-ка
мне закрыть окна.
Они быстро с этим справились, и Тэйлор зажег свечу. Теперь в комнате стало
невыносимо душно и жарко.
- Какая жалость, - вздохнул судья, - что окна приходится закрывать как раз
тогда, когда начинает
дуть прохладный ветер. Да, ты достаточно взрослый, чтобы жениться, и, полагаю,
Эймити тоже разок-другой о
чем-то таком подумывала. Советую тебе рассмотреть этот вариант.
Сердце Лена заколотилось, как это бывает всегда, когда дело касалось
Эймити. Он не на шутку разволновался
и в то же время догадывался, что вот-вот угодит в ловушку. Он снова
присел. Дождь, словно град, забарабанил
в окна.
Тэйлор медленно сказал:
- Рефьюдж хорош каков он есть, и здесь можно неплохо жить. Я бы мог
забрать тебя с пристаней и сделать
юристом. Со временем ты бы стал важной персоной. У тебя появился бы досуг
для самообразования, а вся
мудрость мира заключена в этих книгах. И не забывай об Эймити. Вот что я могу
тебе дать. А что предлагает
Дулински?
Лен покачал головой:
- Я выполняю свою работу, а он мне платит. Вот и все.
- Но ты знаешь, что он нарушает закон?
- Это глупый закон. Складом больше, складом меньше...
- В данном случае, когда становится складом больше, нарушается Тридцатая
поправка, которая является
главнейшим законом этой страны и пересмотру не подлежит.
- Но это несправедливо. Никому здесь в Рефьюдже не по вкусу, что Шедуэлл
разрастается и перехватывает
у местных дела только потому, что на этом берегу не хватает мастерских,
причалов и складов, чтобы принять
все грузы.
- Складом больше, - сказал Тэйлор, подчеркнуто повторяя слова Лена, - и
потребуется больше причалов,
которые к нему относятся, и больше жилищ для торговцев. И довольно скоро
понадобится еще один
склад, Лен, а именно так и рождаются города. Дулински когда-либо упоминал при
тебе о Барторстауне?
Сердце Лена, только что неистово бившееся из-за Эймити, теперь замерло от
внезапного страха. Лен задрожал,
но ответил совершенно искренне:
- Нет, сэр. Ни разу.
- Я просто спросил. Он делает вещи, очень похожие на те, которые могут
делать люди из Барторстауна.
Но вообще-то я знаю Майка с самого детства и не могу вспомнить, чтобы кто-то на
него повлиял... Нет, полагаю,
ничего подобного, но боюсь, это его не спасет, Лен, и, пожалуй, не спасет и
тебя.
Лен озабоченно промолвил:
- Не уверен, что я вас понимаю.
- Вы с Эсо здесь пришлые. И здешний народ будет вас терпеть до тех пор,
пока вы не встанете у когото
на дороге. Но уж коли встанете - берегитесь, - он оперся локтем о стол и
воззрился на Лена. - Ты не всегда
откровенно рассказываешь о себе.
- Я вам ни слова не солгал.
- А это не всегда необходимо. В любом случае, я могу кое о чем
догадываться. Ты - деревенский мальчик.
И готов поспорить, что из новых меннонитов. И бежал из дому. Почему?
- Наверное, - ответил Лен, нащупывая слова, как ощупью ищет дорогу человек
на краю обрыва, - это
случилось оттого, что мы с Па не смогли договориться, до каких пределов я имею
право знать.
- Только до сих, - задумчиво пробормотал Тэйлор. - И ни шагу дальше.
Всегда бывает трудно определить
эту границу. Каждая секта должна решить это для себя, а в некоторой
степени - и каждый человек. Ты
понял, где для тебя предел, Лен?

- Нет еще.
- Так найди его, - посоветовал Тэйлор, - пока ты не слишком далеко зашел.
Какое-то время они сидели и молчали. Лил дождь, молния вспыхнула так
близко, что еще до удара грома
раздалось вполне различимое шипение. А последовавший гром сотряс дом, точно
взрыв.
- Ты понимаешь, - спросил Тэйлор, - почему вообще приняли Тридцатую
поправку?
- Чтобы не было больше городов.
- Да, но тебе, похоже, неясно, что кроется за подобным запретом? Меня
воспитали в определенной вере,
и публично оспорить какой-либо ее догмат я и мечтать не смею, но в частном
порядке могу тебе сказать: я
не верю, будто бы Господь замыслил уничтожить города по той причине, что они
были средоточием греха, - я
слишком много читал по истории. Враг бомбил наши ключевые города, потому что они
были великолепными
мишенями, изобиловали населением, являлись центрами производства и
распределения, без которых страна
походила бы на обезглавленного человека. И как раз благодаря этому вражеский
план удался. Невероятно
сложная система обеспечения рухнула. Города, которые не подвергались
бомбардировке, тоже пришлось покинуть,
ибо они оказались не только опасными, но и бесполезными; люди были
отброшены на уровень простого
выживания и занялись главным образом поисками пищи. Люди, создававшие новые
законы, заботились о том,
чтобы подобного не повторялось. К тому времени население уже рассредоточилось, и
законодатели намеревались
сохранить такое положение вещей, чтобы народ оказался поближе к источникам
ресурсов и не представлял
собой, в случае чего, удобной мишени для потенциального врага. Вот они и
приняли Тридцатую поправку.
Мудрый закон. Очень нужный народу. Только что они получили страшный наглядный
урок - какими губительными
ловушками могут оказаться города. И никто ничего подобного больше
испытать не хотел. Постепенно
это стало догматом веры. Страна сделалась-здоровой и процветающей благодаря
Тридцатой поправке, Лен.
Не посягай на нее.
- Возможно, вы и правы, - признал Лен, хмуро глядя в пламя свечи. - Но
когда мистер Дулински говорит,
что теперь страна опять начинает по-настоящему развиваться и что
устаревшие законы никого не остановят,
думаю, он тоже прав.
- Не позволяй ты ему себя дурачить. Ему же нет дела до страны. Он -
человек, который владеет четырьмя
складами, а хочет завести еще и пятый. И ему не дает покоя мысль, что
закон ему такое запрещает. -
Судья встал. - Тебе самому предстоит решить, что же правильно. Но я одно хочу
тебе объяснить. У меня есть
жена и дочь, да и о самом себе не худо подумать. Если будешь по-прежнему
работать у Дулински, тебе придется
покинуть мой дом. И никаких больше прогулок с Эймити. И никаких больше книг.
И предупреждаю: если
меня призовут тебя судить, я не откажусь.
Лен тоже встал:
- Да, сэр.
Тэйлор опустил руку ему на плечо:
- Не будь дураком, Лен, подумай как следует.
- Подумаю.
Лен вышел, чувствуя себя рассерженным и обиженным и в то же время -
убежденным, что судья говорит
дело. Эймити, женитьба, место в общине, будущее, корни, никаких Дулински,
никаких сомнений, никакого
Барторстауна, никаких поисков того, что невозможно найти. Он думал о том, как
они с Эймити поженятся и на
что это будет похоже. Эти мысли вдруг испугали его, и Лен покрылся потом, словно
жеребенок, впервые увидевший
сбрую. Никаких больше мечтаний о справедливости. Он подумал о брате
Джеймсе, который теперь -
наверняка отец нескольких маленьких меннонитиков. И задался вопросом: а неужели
Рефьюдж в целом так уж
отличается от Пайперз Ран, и неужели Эймити стоит всего пройденного пути? Эймити
или Платон. Лен не читал
Платона в Пайперз Ран, а в Рефьюдже прочел, но ведь Платон тоже, кажется, не
дает ответа на все вопросы.

Никакого тебе Барторстауна. Но так или иначе, а найдет ли он когда-нибудь
это место? Не признак ли
безумия то, что он готов променять девушку на воздушные замки?
В прихожей было темно, разве что то и дело вспыхивала молния. Один разряд
сверкнул как раз когда
Лен проходил мимо лестницы, и на миг в треугольной нише под ступенями он увидел
Эсо и Эймити, тесно
прижавшихся друг к другу. Эсо пылко целовал девушку, а она явно была не против.

Глава 9

Был субботний день. Они стояли вдвоем в тени розового куста, и Эймити
глядела на него.
- Ты ничего подобного не видел, а если кто-то и поверит, будто видел, я
возьму и скажу, что ты врешь.
- Я знаю, что я видел, - возразил Лен. - И ты тоже знаешь.
Ее толстая коса закачалась взад-вперед, как всякий раз, когда она мотала
головой.
- Я тебе не обещана.
- А ты бы хотела пойти за меня, Эймити?
- Может быть. Не знаю.
- Тогда почему ты целовалась с Эсо?
- Ну, а как же, - рассудительно заметила Эймити. - Откуда мне знать, кто
из вас мне больше нравится,
если я с ним не поцелуюсь?
- Отлично, - ответил Лен. - Тогда все отлично, - он потянулся и привлек ее
к себе. Поскольку он
все думал о том поцелуе Эсо, вышло это у него довольно грубо. Он впервые понастоящему
крепко стиснул
Эймити в объятиях и почувствовал, что она одновременно мягка и тверда, тело ее
изумительно изгибалось, глаза
оказались настолько рядом, что расплылись, и он различал разве что нечто
голубое. Почувствовав головокружение,
он нахмурился и на ощупь отыскал ее губы.
Некоторое время спустя он слегка оттолкнул ее и спросил:
- Ну, так с кем же лучше?
Лен весь дрожал. Но щеки Эймити лишь чуть-чуть зарумянились, а взгляд,
которым она его наградила,
оставался совершенно холодным. Она улыбнулась.
- Не знаю, - призналась она. - Попробуй-ка еще раз.
- Ты и Эсо то же самое сказала?
- А не все ли тебе равно, что я сказала Эсо? - И снова коса закачалась у
нее за спиной. - Не суйся не
в свое дело, Лен Колтер.
- А может быть, это - как раз мое дело.
- Кто сказал?
- Твой отец, вот кто.
- О-о, - протянула Эймити, - так, значит, он это сказал. - И внезапно
словно занавес упал между
ними. Девушка отстранилась и сурово поджала губы.
- Эймити, - позвал он. - Послушай, Эймити, я...
- Оставь меня в покое, слышишь, Лен!
- Что случилось? Еще минуту назад ты ничего против меня не имела.
- Минуту назад! Ишь, какой умный! А если ты и дурачок - какая разница, что
ты сговорился с моим
отцом у меня за спиной...
- Да не сговаривался я с ним. Эймити, послушай... - Лен снова поймал
девушку и притянул к себе, а
она прошипела сквозь зубы:
- Отпусти меня, я тебе вовсе не принадлежу. И никому не принадлежу!
Отпусти...
Лен держал ее, но Эймити вырывалась, это его завело, и, рассмеявшись, он
наклонил голову, чтобы поцеловать
упрямицу.
- Ну ладно, Эймити, я люблю тебя...
Она завопила, словно кошка, и оцарапала ему щеку. Он выпустил Эймити Она
больше не казалась ему
хорошенькой, лицо ее сделалось прямо-таки безобразным, глаза потускнели. Она
кинулась бежать по тропинке.
Воздух был темным, в нем стоял тяжелый запах роз. Некоторое время Лен, не
двигаясь, глядел девушке вслед, а
затем медленно побрел к дому и поднялся в комнату, которую они делили с Эсо.
Двоюродный брат дремал,
лежа на кровати. Он только хмыкнул и перевернулся, когда вошел Лен. Лен отпер
дверцы плоского шкафа, достал
оттуда небольшой мешок из крепкого полотна и принялся собирать вещи,
методично запихивая каждую на
место, явно с излишними усилиями. Лицо его пылало, брови сдвинулись, взгляд
сделался тяжелым и мрачным.

Эсо снова перевернулся на другой бок, моргая взглянул на Лена и спросил:
- Интересно, а что это ты делаешь?
- Собираюсь.
- Собираешься? - Эсо сел на постели. - И с чего это?
- А с чего вообще люди собирают свои вещи? Я ухожу.
Эсо шлепнул ладонью по лбу:
- Ты что, свихнулся? С чего это тебе взбрело в голову уходить? Или по
этому поводу мне не полагается
ничего говорить?
- О том, что я ухожу, - нет. Ты волен поступать как тебе нравится.
Послушай, эти ботинки мне нужны.
- Ладно! Но ведь нельзя, чтобы ты... Минуточку, а что это у тебя на щеке?
- Что именно? - Лен вытер щеку тыльной стороной ладони. На руке у него
появилось небольшое
красное пятнышко. Эймити здорово царапалась. Эсо расхохотался. Лен выпрямился.
- Что тут смешного?
- Наконец-то она тебя отшила, верно? Только не выдавай мне баек о том, как
тебя цапнула кошка. Я
любые коготочки легко узнаю. Говорил я тебе: держись от нее подальше, а ты не
слушал. Я...
- Так ты считаешь, - спокойно спросил Лен, - что она - твоя?
Эсо улыбнулся:
- Я это мог бы тебе раньше сказать.
Лен ударил его. Впервые в жизни он бил кого-то в искреннем гневе. Он
увидел, как Эсо падает на кровать,
вытаращив глаза от изумления, а из уголка рта у него бежит тоненькая алая
струйка. Казалось, все это
происходит очень медленно, у Лена было достаточно времени, чтобы почувствовать
себя виноватым, обо всем
пожалеть и прийти в смущение. Все равно как если бы он родного брата ударил. Тем
не менее Лен сердился попрежнему.
Он подхватил мешок и направился к двери. Эсо соскочил с кровати,
поймал его за куртку и развернул
к себе.
- Ах, так ты дерешься? - выдохнул Эсо. - Вот как? Дерешься? Ах ты,
грязный... - Он наградил Лена
ругательством, которое подхватил в речных доках, и, размахнувшись, хотел
ударить его кулаком.
Лен пригнулся. Кулак скользнул мимо челюсти Лена и обрушился на крепкий
дверной косяк. Эсо взвыл
и отпрыгнул, зажав ушибленную руку под мышкой другой руки и выругавшись. Лен
начал было произносить
нечто вроде "Извини...", но передумал и снова повернулся, чтобы уйти. А за
дверью, как выяснилось, стоял
судья Тэйлор.
- Прекрати, - велел он Эсо, и тот замолк, замерев неподвижно посреди
комнаты. Тэйлор перевел
взгляд с одного на другого и заметил в руках у Лена мешок.
- Я только что побеседовал с Эймити, - сообщил судья. Лен заметил, что
обычно спокойный Тэйлор
едва удерживает клокочущий гнев. - Извини, Лен, я, кажется, допустил ошибку в
суждениях.
- Да, сэр, - подтвердил Лен. - И я как раз собираюсь уходить.
Тэйлор кивнул.
- И все-таки, - настаивал он, - то, что я говорил тебе, - правда. Запомни
это, - и он пристально
взглянул на Эсо.
- Пусть уходит, - заявил Эсо, - а я останусь здесь.
- Не думаю, что так, - сказал Тэйлор.
Эсо возразил:
- Но он...
- Я его ударил первым, - признался Лен.
- Это не имеет никакого значения, - изрек судья. - Собирай вещи, Эсо.
- Но в чем дело? Я зарабатываю достаточно, чтобы платить за комнату. И я
не сделал ничего...
- Я не уверен в том, что именно ты сделал, но тем не менее все кончено.
Эта комната больше не сдается.
И если я еще раз застану тебя с моей дочерью, мне придется вышвырнуть тебя
из города. Это ясно?
Эсо устремил на судью сердитый взгляд, но ничего не ответил, а тут же
принялся сбрасывать свои вещи
в кучу на кровати. Лен прошел мимо судьи через площадку и спустился по лестнице.
Выбираясь из дому через
черный ход, проходивший мимо кухни, Лен заметил на миг через полуоткрытую дверь,
что Эймити, склонившись
над кухонным столом, воет, словно дикая кошка, а миссис Тэйлор смотрит на
дочь с выражением откровенного
испуга, подняв одну руку как бы для того, чтобы погладить девочку по
плечу и утешить, но рука почему-то
так и повисла в воздухе, позабыв завершить движение.

Чтобы не приближаться к розовому кусту, Лен вышел на улицу через заднюю
калитку. Суббота спокойно
и тяжело висела над городом. Лен свернул в переулочек и решительно зашагал по
пыли. У него не было ни малейшего
представления о том, куда он направится, но привычка и система застройки
Рефьюджа привели его к
реке, к причалам, где выстроились в прямую линии четыре больших склада Майка
Дулински. Здесь Лен и остановился,
мрачный и неуверенный, только начиная осознавать, что обстоятельства
решительным образом изменились
для него в последние несколько минут.
А река бежала себе мимо, зеленая, точно бутылочное стекло, и среди
деревьев на дальнем берегу жарко
пылали на солнце крыши Шедуэлла. Несколько речных суденышек стояли на якоре
возле пристани. Члены
экипажей либо ушли в город, либо спали под палубой. Никакого движения, только
река струилась, да плыли
над ней облака, да играла сама с собой на передней палубе одной из барж кошкаподросточек.
Справа от Лена, значительно ниже по течению, находился большой
прямоугольный участок, где строился
новый склад. Каменный фундамент уже заложили. Рядом аккуратными штабелями
лежали бревна и доски А
чуть поодаль стояла пилорама, под которой желтела груда опилок. Двое мужчин -
один держался от другого
на приличном расстоянии - беззаботно слонялись в тени. Лен нахмурился. Они
взглянули на него так, как
будто и вправду что-то караулили. Возможно, так оно и было. Лен жил в глупом
мире, наполненном глупыми
людьми. Боязливый народ, воображающий, будто стоит изменить какую-то мелочь - и
на тебя тут же небо
упадет. Дурацкий мир. Лен его ненавидел В этом мире жила Эймити, и где-то в нем
скрыт Барторстаун, да так,
что попробуй отыщи, и всюду шла жизнь, мрачная, полная неудач...
Лен все еще предавался размышлениям, когда на пристань следом за ним вышел
Эсо. Он нес свои пожитки,
кое-как связанные в узел, лицо его было хмурым и красным. Губа с одной
стороны распухла Эсо швырнул
узелок наземь, встал перед Леном и сказал:
- Надо бы мне обсудить с тобой парочку вопросов.
Лен тяжко дохнул через нос. Он вовсе не боялся Эсо и чувствовал себя
теперь слишком подавленным и
мрачным, чтобы испытывать удовольствие при мысли о драке. Он был чуточку пониже
Эсо, зато пошире в плечах
и поплотнее. Лен сгорбил плечи и принялся ждать.
- С чего это тебе приспичило уходить, да еще добиваться, чтобы нас
вышвырнули оттуда обоих? -
спросил Эсо.
- Я-то просто сам смылся Это ты добивался, чтобы тебя вышвырнули.
- Прелесть что за кузен. Что такого ты ляпнул старику Тэйлору, из-за чего
он так поступил?
- Ничего. Да ничего и не надо было.
- Ты что хочешь сказать?
- Не нравишься ты ему, вот что я хочу сказать. Не нужно затевать со мной
драку, если дело только в
этом, Эсо.
- А ты ведь расстроился, верно? Что же, продолжай в таком же духе,
печалься, а я тебе кое-что скажу,
ну, а ты передашь судье: ничто не может разлучить меня с Эймити, я увижусь с ней
в любой момент, когда
только пожелаю, и сделаю все, чего захочу. Потому что, нравлюсь или не нравлюсь
я ее отцу, а уж ей-то нравлюсь.
- Болтливый язык, - заметил Лен. - Это все, что у тебя есть, - ветер в
голове да болтливый язык.
- Я бы не сказал, - возразил Эсо. - Если бы не ты, я бы из дому тогда не
сбежал. Я бы там и поныне
оставался, и, пожалуй, теперь полностью распоряжался бы на ферме, да и женой с
детишками обзавелся бы,
вместо того чтобы тащиться к черту на рога и шляться по всей стране, ища...
- Заткнись, - яростно оборвал его Лен.
- Да ладно, но ведь ты отлично понял, о чем речь. И ведь я еще даже и не
знаю, где приклоню голову
нынче ночью. Одни неприятности от тебя, Лен. Вечно ты меня до беды доводишь, а
теперь еще и мою девушку
у меня отнял.

Лен, кипя негодованием, сказал:
- Эсо, ты отвратнейший лжец.
И Эсо ударил его. Лен же настолько обезумел, что не помнил о бдительности
и удар застиг его врасплох.
Кулак двоюродного брата сбил с Лена шляпу и весьма чувствительно заехал по
скуле. Лен со свистом втянул в
себя воздух и бросился на Эсо. С минуту или две они, сцепившись, возились и
катались по причалу, затем Эсо
вдруг сказал:
- Хватит, отпусти, кто-то идет. Сам знаешь, что тебе будет за драку в
субботу.
Они отпустили друг друга, тяжело дыша. Лен подхватил свою шляпу, напустив
на себя вид человека, который
ничего дурного не сделал. Краешком глаза он заметил Майка Дулински и еще
двоих, направляющихся к
пристаням.
- Потом закончим, - шепнул он кузену.
- Конечно.
Они стояли у края пристани. Дулински узнал обоих и улыбнулся. Это был
здоровый и сильный мужчина,
помаленьку начинавший полнеть и раздаваться в талии. Его поразительно яркие
глаза, казалось, видели все вокруг,
включая и многое такое, что находится за пределами видимости, но при этом
оставались холодны, и
взгляд их не теплел даже когда Дулински улыбался. Лен боготворил Майка Дулински.
Уважал его. Но как-то не
особенно любил. Двое, которые шли с ним, были Эймз и Уиннери, оба - владельцы
складов.
- Ну что, - спросил Дулински. - Любуетесь нашей стройкой?
- Не совсем, - признался Лен. - Мы... гмм... А не позволите ли вы нам
переночевать сегодня в конторе?
Мы... мы у Тэйлоров больше не живем.
- Вот как? - удивился Дулински и поднял бровь. Эймз издал язвительное "хохо",
которое, впрочем,
смешком трудно было назвать.
- Конечно, будьте как дома. Ключи у вас с собой? Вот и хорошо. Идемте,
джентльмены, - и он удалился
вместе с Эймзом и Уиннери. Лен подхватил свой мешок, а Эсо - узел, и они
зашагали в другую сторону
от реки к конторе - двухэтажному деревянному сараю, где велась вся канцелярская
работа для складов. Лен
носил ключи при себе, потому что в его обязанности входило отпирать контору по
утрам. Пока он возился с
замком, Эсо оглянулся и сообщил:
- Он ведет их туда показывать фундамент. Не больно-то у них воодушевленный
вид.
Лен тоже оглянулся. Дулински размахивал руками и что-то оживленно
объяснял, но Эймз и Уиннери с
обеспокоенным видом покачивали головами.
- Одной болтовни еще недостаточно, чтобы их убедить, - заметил Эсо. Лен
хмыкнул и прошел внутрь.
Несколько минут спустя, когда братья уже забрались на чердак, чтобы разместить
там свои пожитки, они услыхали,
как кто-то вошел. Это оказался Дулински. В одиночестве. Он бросил на
Колтеров резкий и суровый
взгляд и спросил:
- Вы что, тоже испугались? И тоже собираетесь от меня сбежать? - Не давая
им времени ответить, он
добавил, мотнув головой в сторону двери: - Эти двое струсили. Они тоже
собирались строить новые склады,
они тоже хотели бы, чтобы Рефьюдж рос и обогащал их, но рисковать ничем не
желают. Предпочитают сперва
посмотреть, что станет со мной. Ублюдки. Пытался я их убедить, что если мы все
вместе примемся за дело...
Почему судья указал вам на дверь? Из-за меня?
- Гмм... - запнулся Лен. - Ну, вообще-то, да.
Взгляд Эсо выразил изумление. Но он ничего не сказал.
- Вы мне нужны, - проговорил Дулински. - Мне нужны все мои люди. Как можно
больше людей.
Надеюсь, вы-то меня не бросите. Но не стану пытаться вас удерживать. Если вы
боитесь, вам лучше уйти сейчас.
- Не знаю уж, как Лен, - ухмыльнулся Эсо, - а я собираюсь остаться.
Но думал он при этом не о складах. Дулински взглянул на Лена. Тот весь
вспыхнул и уставился в пол.

- Не знаю, - признался он. - Не то чтобы я боялся остаться. А может быть,
я просто захочу покинуть
Рефьюдж и отправиться вниз по реке.
- Я буду продолжать свое дело, - произнес Дулински.
- Уверен, что будете, - согласился Лен и упрямо добавил: - Но я все-таки
хочу об этом поразмыслить.
- Держитесь за меня, - сказал Дулински, - и разбогатеете. Мой
прапрадедушка приехал сюда из
Польши, ему разбогатеть так и не удалось, потому что все было уже построено. Но
теперь мы здесь готовы начать
сначала, и я не намерен упускать своего. Я знаю, что тебе говорил судья. Он
негативист. Он боится во чтонибудь
поверить. А я - нет. Я верю в величие этой страны и знаю: настала пора
сорвать устаревшие путы, если
нам вообще хоть что-нибудь светит. Сами они не порвутся. Кто-то - например,
ребятки вроде вас и меня, -
должен вмешаться и что-то предпринять.
- Да, сэр, - согласился Лен. - Но я все-таки хотел бы это обмозговать.
Дулински пристально поглядел на него, потом улыбнулся:
- Не так-то ты легок на подъем, верно? Неплохая черта. Хорошо, не спеши,
подумай.
Дулински вышел. Лен взглянул на Эсо, но прежнее настроение пропало.
Желания драться он тоже больше
не чувствовал. Лен сказал:
- Пойду-ка я прогуляюсь.
Эсо пожал плечами и не предпринял попытки примкнуть.
Лен медленно брел вдоль пристани, размышляя о кораблях, плывущих на запад,
и задаваясь вопросом -
а вдруг какой-нибудь из них держит путь в Барторстаун тайно, и есть ли вообще
какая польза в том, чтобы слепо
передвигаться с места на место, и что же ему делать. Он добрел до конца
пристани, спустился с нее и двинулся
дальше мимо строительной площадки. Двое мужчин пристально смотрели на
него, пока Лен не повернул
прочь. Он, возможно, отнюдь не осознанно подался сюда, но еще через несколько
минут его почему-то вдруг
занесло к границе лагеря торговцев - к утрамбованной площадке, где между
длинными рядами конюшен, лавочек
и постоянных жилых помещений стояли фургоны. Лену нередко доводилось здесь
бывать. Отчасти и его
работа у Дулински этого требовала, но причина к одному этому не сводилась, так
как существовали слухи, романтика
дальних дорог, а иной раз даже новости из Пайперз Ран. К тому же еще не
иссякла надежда, что когданибудь
он услышит то слово, которого ждал все эти годы. Пока он так его и не
услышал. Лен даже ни разу не
видел тут знакомых лиц, в том числе - и лица Хостеттера. И это было странно.
Ведь Лен знал, что зимой Хостеттер
отравляется на юг и, следовательно, где-то должен переправляться через
реку. Лен бывал у всех паромов,
а Хостеттер так и не появлялся. Лен частенько подумывал: уж не вернулся ли
Хостеттер в Барторстаун
или, может быть, с ним что-то случилось и его нет в живых.
Сегодня на площадке было тихо, потому что по субботам торговать не
полагалось. Торговцы сидели в
тени и беседовали - или ушли куда-нибудь на дневное молитвенное собрание.
Большинство из них были знакомы
Лену хотя бы в лицо, а они знали Лена. Он присоединился к ним,
обрадовавшись возможности побеседовать
и отвлечься ненадолго от своих забот. Некоторые из торговцев были новыми
меннонитами. Лен всегда
испытывал неловкость при виде их и чувствовал себя немного несчастным: они
напоминали ему о разных разностях,
о которых ему не хотелось думать. Он никогда и ничем не выдавал, что
прежде был одним из них.
Некоторое время поболтали. Тени удлинились. От реки повеяло прохладой. В
воздухе возник запах дыма
и чего-то, вкусного. И Лену пришло в голову, что ведь ему сегодня негде ужинать.
Он спросил, нельзя ли ему
посидеть здесь еще.
- Конечно, мы тебе всегда рады, - сказал новый меннонит по фамилии Фишер.
- И вот что, Лен, -
если бы ты сходил и принес нам дровишек из большой поленницы, это было бы куда
как кстати.

Лен взял тачку и покатил ее к границе лагеря, где возвышался огромный
штабель дров. Чтобы попасть
туда, ему пришлось миновать конюшни. Он наполнил тачку поленьями и повернул
назад. В какой-то момент
ряды фургонов скрыли Лена от домиков и от людей, которые дружно занялись
кострами. В конюшнях было
темно. Оттуда доносился сладкий и теплый лошадиный запах, слышался шум жующих
челюстей. А потом откуда-то
вдруг раздался голос, назвавший его по имени:
- Лен Колтер!
Лен замер. Голос прозвучал торопливо и приглушенно, но крайне резко и
настойчиво. Лен огляделся,
однако никого и ничего не увидел.
- Не высматривай меня, если только не хочешь, чтобы мы оба влипли, - велел
голос, - а просто послушай.
У меня имеется для тебя сообщение от твоего друга. Он просил передать,
что никогда ты не найдешь
того, что ищешь, и он советует тебе вернуться домой, в Пайперз Ран, и
успокоиться. Он считает, что...
- Хостеттер, - прошептал Лен. - Так вы - Хостеттер?
- Уноси-ка ты ноги из Рефьюджа. Здесь вот-вот вспыхнет хороший пожар, и ты
сгоришь. Беги отсюда,
Лен. И возвращайся домой. А теперь - топай себе дальше, пока ничего не
случилось.
И Лен зашагал вперед. Но, вглядываясь в темноту стойл, прошептал с
нескрываемым торжеством:
- Вы же знаете, есть только одно место, куда я хочу попасть. Если вам
хочется, чтобы я покинул Рефьюдж,
вам придется взять меня туда.
И голос ответил, постепенно угасая до негромкого вздоха:
- Вспомни ночную проповедь. В один прекрасный день ты не спасешься.

Глава 10

Две недели спустя каркас нового склада обрел форму и рабочие приступили к
сооружению крыши. Лен
трудился, где приказывали: то среди строителей, то в конторе, когда
накапливалось слишком много бумаг. Он
находился в состоянии сильнейшего возбуждения и проделывал большинство движений
автоматически, а мысли
его тем временем были заняты другим. Он походил на человека, ожидающего, что
вот-вот грянет взрыв.
Ночевать Лен теперь приспособился в одной из хижин торгового городка, а
чердак Дулински полностью
предоставил в распоряжение Эсо. Каждую свободную минуту Лен проводил в своей
хижине, начисто позабыв
Эймити, забыв все, кроме надежды, что наконец-то в любое мгновение, столько лет
спустя, обстоятельства могут
обернуться для него так, как ему хотелось бы. Лен снова и снова мысленно
повторял каждое слово, которое
сказал ему голос из темноты. Он слышал эти слова, когда забывался беспокойным
сном. Теперь он ни за что на
свете не покинул бы Рефьюдж. И Дулински.
Лен знал о надвигающейся опасности. Он начал чуять ее в воздухе и видеть в
лицах некоторых из тех,
кто подходил взглянуть, как идет строительство склада. Среди этих людей было
слишком много чужаков. Земля
вокруг Рефьюджа была густо заселена, изобиловала процветающими фермерскими
хозяйствами, и лишь частично
- новоменнонитскими. В базарные дни в поселок непременно наезжали фермеры,
сельские проповедники,
лавочники, прибывали и отбывали странствующие торговцы, и было очевидно, что
молва мало-помалу распространяется.
Лен знал, что искушает судьбу, и понимал, что это, возможно,
неблагородно по отношению к
Хостеттеру или к кому угодно другому, кто рисковал, делая ему, Лену,
предупреждение. Но он твердо решил
никуда не перебираться. Его раздражали Хостеттер и люди из Барторстауна.
Теперь Лен не сомневался, что они знают, где находятся он и Эсо с тех пор,
как они покинули Пайперз
Ран. Он запросто мог вспомнить с полдюжины случаев, когда торговец волей
провидения вдруг оказывался
рядом, чтобы выручить их в трудную минуту. И теперь он был уверен, что это -
вовсе не случайно. Лен был
уверен и в том, что отнюдь не в результате стечения обстоятельств ему все не
встречается и не встречается
Хостеттер. Хостеттер его избегал, а вероятно, и другие люди из Барторстауна
избегали их с Эсо, как только
могли, в любых местах, где бы ни оказались юные Колтеры. Вот почему все никак не
удавалось найти зацепку.

Все эти годы Хостеттер великолепно знал об их поисках, и барторстаунцы умышленно
лишали их всякой надежды
найти то, чего они искали. И в то же время барторстаунцы запросто в любой
момент могли взять и доставить
их туда, куда им хотелось.
Лен чувствовал себя подобно ребенку, которого обманывают старшие. Он
буквально жаждал добраться
до Хостеттера. Но ни слова не говорил об этом Эсо. Теперь он не особенно-то
любил Эсо. И Лен перестал считать
кузена надежным человеком. Он полагал, что времени предостаточно и можно
будет потолковать об этом
позднее, а пока что лучше бы никому, в том числе и Эсо, ничего не знать.
Лен много болтался среди торговцев, не задавая никаких вопросов и ничего
не говоря, а просто глядя во
все глаза и слушая во все уши. Он так и не повстречал никого знакомого, а
таинственный голос больше с ним
не заговаривал. Если то и был Хостеттер, он все еще держался в стороне и не
показывался. Едва ли ему удалось
бы скрыться в Рефьюдже, и Лен решил, что если это был Хостеттер, то он
остановился за рекой, в Шеду-элле. И
сразу же возникло побуждение туда сгонять. Возможно, где-нибудь подальше от
людей, которые его слишком
хорошо знают, может произойти и новая встреча.
Повода отправиться в Шедуэлл у Лена не было, но довольно скоро он его
придумал. Как-то вечером, помогая
Дулински разжигать костер, он сказал:
- Есть одна мысль. Было бы неплохо, если бы я смотался в Шедуэлл и
разузнал, что там думают о наших
делах. В конце концов, если вы преуспеете, это будет означать, что у них из
горла выхватывают кусок.
- А я и так знаю, что они думают, - пожал плечами Дулински.
Он задвинул ящик стола и посмотрел в окно на темный каркас строящегося
склада, высящийся на фоне
синего западного края неба. Немного спустя он сказал:
- Я сегодня видел судью Тэйлора.
Лен навострил уши. В эти дни он был постоянно на взводе. Казалось, прошли
часы, прежде чем Дулински
заговорил снова:
- Он сказал, что если я не прекращу строительство, городские власти
арестуют меня и всех, кто со мной
связан.
- И вы считаете, что так и будет?
- Я напомнил ему, что не нарушал никаких местных законов. Тридцатая
поправка - федеральный закон,
а это вне полномочий Тэйлора.
- И что он сказал?
Дулински пожал плечами:
- Как раз то, чего я и ожидал. Что он немедленно свяжется с Федеральным
судом в Мэриленде и попросит
прислать сюда санкцию или полномочного представителя.
- О, вот как, - сказал Лен. - Это займет некоторое время. А общественное
мнение...
- Да, - сказал Дулински. - Общественное мнение - единственная надежда,
которая у меня есть, и
Тэйлор знает это. И старейшины знают. И знает дедушка Шедуэлл. И никто не
собирается ждать, пока Федеральный
судья прикатит сюда из Мэриленда, трясясь по ухабам.
- Завтра же вечером вы проведете митинг, - доверительно сказал Лен. -
Рефьюджийцы здорово задеты
тем, что Шедуэлл отбивает у них хлеб. И люди за вас. Большинство.
Дулински хмыкнул.
- А возможно, было бы и неплохо, чтобы ты прогулялся в Шедуэлл. Этот
митинг - дело невероятно
важное. В зависимости от того, как он пройдет, я выстою или паду. И если старик
Шедуэлл намерен вмешаться
и устроить мне какую-нибудь пакость, я бы хотел узнать, какую именно. Я дам тебе
поручение, чтобы это не
слишком походило на шпионскую вылазку. Не задавай там никаких вопросов, а просто
смотри и запоминай все,
что увидишь. О, и не бери с собой Эсо.
У Лена такого и в мыслях не было. Но он спросил:
- А почему?
- У тебя хватит ума соблюдать осторожность, а у него нет. Ты хоть знаешь,
где он пропадает по ночам?
- Как где? - изумился Лен. - Я полагал, он здесь.

- Возможно. Надеюсь, что так. Отправишься с первым утренним паромом, Лен,
а днем вернешься назад.
Ты мне будешь нужен на митинге. Хорошо бы, чтобы как можно больше голосов
смогло прокричать "ура"
старине Майку.
- Хорошо, - сказал Лен. - Спокойной ночи.
И зашагал мимо нового склада. Тот приятно благоухал свежим деревом и
радовал глаз своими размерами.
Лен подумал, что строить - дело хорошее. И на миг пылко согласился с
Дулински.
Из тени за штабелем досок его окликнули, и он сказал:
- Привет, Гарри. Это я.
Там теперь дежурили четверо. В руках у них были здоровенные дубины. Всю
ночь горели костры, освещая
окрестности. Лен догадывался, что Майк Дулински то и дело приходит сюда
осмотреться и что ему явно не
спится по ночам. Лену тоже неважно спалось. После ужина он некоторое время сидел
и болтал с торговцами, а
затем забрался к себе и его стали одолевать мысли о завтра, он все думал, как
пройдет по Шедуэллу до местного
лагеря торговцев, а там ему встретится Хостеттер, и Лен ему что-нибудь скажет
- очень тихо, но что-то
важное, - а Хостеттер кивнет и ответит: "Хорошо. Бесполезно сопротивляться. Я
беру тебя туда, куда ты
стремишься". Лен снова и снова проигрывал эту сцену в воображении, зная, что о
чем-либо подобном можно
мечтать разве что будучи ребенком, не очень хорошо знакомым с реальностью. Затем
он вспомнил вопрос Дулински
о том, где пропадает по ночам Эсо, и теперь стало уже вовсе не до сна:
Лен тоже хотел бы это знать.
Он подумал, что знает. И просто поразительно, до чего его расстроила эта
мысль, ведь ему больше не
было дела до Эймити.
Он поднялся и вышел в теплую ночь. В лагере торговцев было темно и тихо,
разве что из конюшен, где
ночевали в стойлах здоровенные лошади, изредка слышался топот копыт. Лен пересек
площадку и двинулся по
спящим улицам поселка, нарочно выбрав долгий обходной путь, чтобы не проходить
мимо нового склада: не
хотелось разговаривать с охраной. И в конце концов этот долгий обходной путь
привел его к дому судьи Тэйлора.
Там не угадывалось никакого движения и не светилось ни огонечка. Лен
отыскал было окно Эймити, а
затем почувствовал стыд и двинулся дальше по направлению к пристаням.
Дверь конторы Дулински была заперта, но у Эсо теперь имелся ключ, так что
это ничего не значило. Лен
поколебался. В воздухе стоял влажный речной запах, чувствовалось, что вот-вот
хлынет дождь, небо заволокли
тучи. Дальше по берегу горели сторожевые костры. Было тихо. Деревянная контора
почему-то казалась пустой.
Лен отпер двери и вошел.
Эсо не было.
Некоторое время Лен стоял неподвижно, снова испытывая темную ярость, но
затем полностью успокоился
и гнев его превратился в нечто вроде холодного презрения к глупости Эсо.
Что касается Эймити, то если
она этого хочет - ну ладно, пожалуйста. Он не сердился. Нисколько не сердился.
Постель Эсо была нетронута. Лен перевернул одеяло, тщательно его сложил,
поставил запасные ботинки
Эсо к самому краю койки, подобрал грязную рубашку и аккуратно повесил на
колышек. Затем зажег лампу рядом
с постелью, убавил огонь и так оставил. После чего вышел и запер за собой
дверь.
Было очень поздно, когда он вернулся в торговый городок. Тем не менее он
еще долго сидел на пороге,
глядя в ночное небо и думая. Ему было грустно и одиноко.
Утром он заглянул в контору за письмом, которое Дулински поручил ему
доставить в Шедуэлл. Здесь же
сидел Эсо, выглядевший таким тусклым и старообразным, что Лен его даже почти
пожалел.
- Что с тобой? - спросил он.
Эсо огрызнулся.
- Тебя, похоже, кто-то до смерти испугал, - настойчиво продолжал Лен. -
Кто-то угрожал тебе из-за
нового склада?

- Не суй нос не в свое дело, - буркнул Эсо, и Лен в душе улыбнулся: пусть
попотеет, пусть поломает
голову, кто приходил сюда прошлой ночью, пока он был там, где ему нечего делать.
Пусть поломает голову,
кто обо всем знает. А мы подождем.
Лен вышел на берег и добрел до парома - большого и плоского громоздкого
сооружения с упрятанным
в будочку котлом и штабелем дров. Начал моросить мелкий, но унылый дождик, и
дальний берег пропал в тумане.
Вместе с Леном через реку переправлялся торговец, который вез на юг груз
шерсти, тканей и кож. Лен
помог ему завести на паром упряжку, а затем сел в фургон, вспоминая, каким чудом
из чудес казались ему такие
фургоны, когда он был маленьким. Теперь со времени той кэнфилдской ярмарки
словно прошел миллион
лет. Торговец был худощав, с бородой имбирного цвета - совсем как у Сомза. Лен
содрогнулся и стал глядеть
прочь, вниз по течению, а река медленно, но уверенно несла свои воды к западу.
Вверх по реке пробирался какой-то
баркас. Он низко и скорбно прогудел парому, паром ответил, а затем с
востока отозвался третий гудок и
мимо прошел спускавшийся по течению караван барж. Баржи были гружены черным
углем, ярко блестевшим
под дождем.
Шедуэлл, небольшой, новый, едва обтесанный, рос поразительно быстро: куда
бы ни взглянул Лен, везде
высились строящиеся здания. С набережной слышался гул, а подальше на пригорке
стоял большой дом, следивший
за рекой множеством глаз-окошек.
Лен прошел к конторе склада, куда ему поручили доставить письмо. По случаю
дождя множество народа,
занятого на строительстве, сегодня не работало. Небольшая компания собралась
кучкой на крыльце главного
склада. Лену показалось, будто ребята на него слишком назойливо пялятся, но
это, вероятно, только потому,
что он нездешний и сошел с парома. Лен направился в контору и отдал письмо
маленькому пожилому человечку
по фамилии Геррит. Тот его торопливо прочел, а затем вылупился на Лена, как
если бы юноша вылез из ила
во время отлива.
- Передайте Майку Дулински, - сказал Геррит, - что я следую Слову
Священного Писания, которое
запрещает мне вести любые дела с неправедными людьми. Что касается вас, советую
вам взять с меня пример.
Но вы - человек молодой, а молодежи свойственно грешить. Так что я не стану
тратить слов. Ступайте.
Он бросил письмо в корзину для мусора и отвернулся. Лен пожал плечами и
вышел. Он направился через
грязную площадь к здешнему лагерю торговцев. Один из рабочих, околачивавшихся на
крыльце главного склада,
спустился по ступенькам и засеменил к конторе Геррита. Дождь усилился. По
мокрой голой земле побежали
желтые ручейки.
В торговом городке стояли множество фургонов, но ни на одном из них не
было фамилии "Хостеттер",
большинство торговцев спрятались под крышу, никого из знакомых Лен не
повстречал, и никто с ним не заговорил.
Немного погодя Лен повернулся и побрел прочь.
Площадь кишела людьми. Они стояли под дождем, и желтая вода плескалась
вокруг сапог. Казалось, они
этого не замечают. Все смотрели в одном направлении - на Лена. Кто-то спросил:
- Ты из Рефьюджа?
Лен кивнул.
- Работаешь у Дулински?
Лен пожал плечами и принялся пробираться мимо. Справа и слева к нему
приблизились двое, схватили
за руки. Он попытался освободиться, но шедуэлльцы держали его крепко, а когда
Лен вздумал брыкаться, его
тут же ударили ногами по лодыжкам.
Первый сказал:
- Мы хотим кое-что передать в Рефьюдж. Скажи им: мы не намерены позволить
им хапать то, что наше
по праву. Если они сами не остановят Дулински, его остановим мы. Запомнишь?
Лен взглянул на него. Лену стало здорово не по себе, и он ничего не
ответил.

- Ребята, помогите ему запомнить, - сказал шедуэллец.
К двоим, державшим Лена, присоединились еще двое. Они швырнули Лена лицом
в грязь. Лен попытался
подняться, но те, не дав ему встать на ноги, снова бросили его наземь,
схватили за руки и покатили. Затем
его перехватил кто-то другой, третий, четвертый... Они проволокли его через
площадь, и все это время хранили
молчание, если не считать негромкого кряканья от усилий. Ему не нанесли
серьезных повреждений, но и не
дали никакой возможности ответить. Когда им это надоело, они бросили Лена и
ушли, а он попытался отдышаться,
выплевывая грязь и воду, и у него дико кружилась голова. Наконец Лен
кое-как встал на ноги и огляделся.
На площади - ни души, Лен прошел к парому и поднялся на борт, не чувствуя
холода, но весь дрожа.
Капитан парома был уроженцем Рефьюджа. Он помог Лену привести себя в порядок и
дал одеяло из своего
шкафчика. Затем Лен оглянулся на улицы Шедуэлла.
- Я их перебью, - сказал он. - Перебью их всех.
- Разумеется, - отозвался капитан. - А я тебе вот что скажу: не стоит им
переправляться в Рефьюдж и
затевать бучу, а не то узнают, почем фунт лиха.
Ближе к вечеру дождь прекратился, а в пять, когда паром причалил к
рефыоджийскому берегу, небо прояснилось.
Лен доложил обо всем Дулински, и тот с серьезным видом покачал
головой.
- Извини, Лен, - сказал он. - Мне бы следовало быть умнее.
- Да ладно, - отмахнулся Лен. - Они мне серьезного вреда не причинили, а
вы теперь кое-что знаете.
Похоже, они появятся на митинге.
Дулински кивнул. Глаза его засветились, и он потер руки.
- Возможно, это как раз то, что нам нужно, - сказал он. - Иди-ка
переоденься и подкрепись. Увидимся
позже.
Лен направился домой, а Дулински уже мчался вперед, расставляя
наблюдателей вдоль причалов и удваивая
охрану нового склада.
В лагере торговцев Фишер подозвал к себе Лена и спросил:
- Что с тобой стряслось?
- Да с шедуэлльцами вышла стычка, - ответил Лен, все еще слишком задетый,
чтобы появилось желание
рассказывать подробно. Он ушел в свою хижину, запер дверь и принялся срывать
одежду, высохшую и
пропитанную желтой грязью. И все думал.
Он думал: а что, если Хостеттер его бросил. И сможет ли Хостеттер или ктото
другой действительно
что-то сделать, когда придет время. Вспомнил и голос, сказавший: "В один
прекрасный день ты не спасешься".
Когда стемнело, он зашагал через площадь на митинг.

Глава 11

Главная площадь Рефьюджа была широкой, поросшей травой и обсаженной
деревьями, от которых летом
падала тень. С севера над площадью вздымалась церковь сурового,
аскетического и мрачного вида. С востока
и запада располагались здания поменьше: склады, жилые дома, школа, а с юга
- местная ратуша не такая
высокая, как церковь, но много шире, с длинными флигелями, где размещались залы
суда, архивы, различные
конторы, необходимые для нормального управления жизнью поселка. Лавочки и
общественные учреждения
уже закрылись, окна в них не горели, и Лен заметил, что некоторые лавочники
закрыли ставни, словно перед
бурей.
Площадь была полным-полна народу. Казалось, все мужчины и половина женщин
Рефьюджа собрались
здесь и стоят на влажной траве или расхаживают туда-сюда в поисках собеседника.
Помимо местных, присутствовали
и фермеры из окрестностей - горсточка новых меннонитов. Посреди площади
высилось нечто вроде
кафедры. Она была сооружена надолго и всерьез; главным образом ее использовали
странствующие проповедники
для больших молитвенных собраний под открытым небом, но и политические
ораторы вещали с нее, когда
происходил митинг или всеамериканские выборы. Сегодня вечером на кафедру
собирался взойти Майк Дулински.

Лен вспомнил рассказы бабушки о старых временах, когда оратор мог
обратиться ко всей стране из
ящика, именуемого "телек", и подумал, дрожа и замирая от волнения: а что, если
как раз сегодня и начнется
долгая дорога обратно, к такому же миру, - с обращения Майка Дулински к кучке
народу в поселке Рефьюдж
на темной реке Огайо. У судьи Тэйлора Лен прочел достаточно книг по истории,
чтобы знать: именно так совершаются
порой великие дела. Сердце Лена забилось сильнее, и он взволновано
заходил взад-вперед, смутно
думая, что главное - это чтобы Дулински произнес свою речь, и пусть кто угодно
попытается его остановить,
это неважно.
Из боковых дверей церкви вышли проповедник брат Мейерхофф и с ним четверо
дьяконов, а еще одного
человека Лен не узнал, пока на них не упал свет горевших кругом костров. Это был
судья Тэйлор. Все они
прошли мимо и затерялись в толпе, но Лен не сомневался, что они направляются к
трибуне. Он медленно последовал
за ними и был примерно на полпути через лужайку, когда с другой стороны
появился Майк Дулински
и возникло общее движение к центру. А затем толпа внезапно так тесно сомкнулась,
что Лен не смог пробираться
дальше, не расталкивая народ. Дулински сопровождали с полдюжины мужчин.
Они несли фонари на
длинных палках, которые затем укрепили в кронштейнах вокруг кафедры. И теперь
кафедра смотрелась во тьме
словно ярко светящаяся колонна. Дулински взошел на нее и заговорил.
Кто-то дернул Лена за рукав. Он обернулся. Это был Эсо, он кивком
предложил двоюродному брату выбраться
из толпы.
- Там, на реке, лодки, - сказал Эсо, когда они отошли подальше. - Идут
сюда. Предупреди его, Лен.
Мне надо возвращаться на пристань. - Он украдкой огляделся. - А Эймити здесь?
- Не знаю. Судья-то здесь.
- О, Господи, - простонал Эсо. - Слушай, мне надо идти. Увидишь Эймити,
передай, что меня некоторое
время не будет. Она поймет.
- Поймет? В любом случае, ты слишком воображаешь, считая, будто никто до
сих пор...
- О, заткнись. Скажи Дулински, что они идут, Лен. И будь бдителен. Не
ввязывайся ни во что такое, чего
можно избежать.
- А мне кажется, - сказал Лен, - будто это как раз ты во что-то
ввязываешься. Если я не встречу Эймити,
передам сообщение ее отцу.
Эсо выругался и пропал в темноте. Лен начал протискиваться через толпу.
Люди стояли тихо, очень
серьезно и внимательно слушая. Дулински обращался к ним со страстной
искренностью. Это был его единственный
шанс, вот он и выкладывался до конца.
- То было восемьдесят лет назад. Теперь нам не угрожает опасность. Почему
мы должны по-прежнему
жить в тени страха, для которого больше нет никаких причин?
Через толпу волной пробежал какой-то шум, похожий на сдавленный вздох.
Дулински не стал ждать, пока
все затихнет.
- Я вам скажу, почему! - прокричал он. - Потому что новые меннониты
некогда вскочили в седло и
до сих пор помыкают правительством. Им не нравится прогресс, им не нравятся
перемены, их вера запрещает и
то и другое, да и жадность тоже. Я не оговорился: жадность. Они фермеры. Они не
хотят видеть, как торговые
центры вроде Рефьюджа становятся богатыми и процветающими. Им не нравятся рынок
и конкуренция, и в
первую очередь им не нравятся люди вроде нас, вытесняющие их с уютных местечек в
Конгрессе, где они могут
проводить любые законы. Например, они запрещают нам строить новый склад,
когда нам это нужно. И вы
думаете, это справедливо, разумно или по-божески? Вот вы, брат Мейерхофф, вы что
скажете - что новые
меннониты должны нам всем разъяснять, как жить, или наша собственная церковь
Святого Благодарения тоже
может что-то сказать по этому поводу?
Брат Мейерхофф ответил:
- Ни к ним, ни к нам это отношения не имеет. Это имеет отношение к вам,
Дулински, и вы сейчас богохульствуете!

Его поддержали голоса, в большинстве - женские. Лен наконец-то протиснулся
к подножию трибуны.
Дулински наклонился через бортик, глядя на Мейерхоффа. На лбу Майка выступили
капли пота.
- Я богохульствую, да? - спросил он. - И скажите, как именно?
- Вы бываете в церкви. Вы читали Писание и слушали проповеди. Вы знаете,
что Всемогущий очистил
землю от городов и заповедал своим детям, которых спас, идти отныне стезею
добродетели, любить то, что связано
с духом, но не то, что связано с плотью. Как говорил пророк Наум...
- Я не собираюсь строить город, - перебил его Дулински. - Я хочу выстроить
только склад.
Раздалось нервное хихиканье, которое быстро затихло. Лицо Мейерхоффа над
бородой побагровело.
Взбежав по ступенькам, Лен переговорил с оратором. Тот кивнул. Лен снова
спустился с трибуны. Он хотел
попросить Майка оставить в покое новых меннонитов, но как-то не посмел, боясь,
что выдаст себя.
- А кто рассказывал вам о городах? - спросил Дулински у Мейерхоффа. Он
сделал паузу, а затем, указывая
рукой, полюбопытствовал: - Не вы ли, судья Тэйлор?
В свете фонарей Лен видел, что лицо Тэйлора до странного побледнело и
напряглось. Голос судьи, когда
тот заговорил, был спокоен, но звенел надо всей площадью:
- Существует поправка к Конституции Соединенных Штатов, запрещающая ваши
действия. И никакие
разговоры ничего не изменят, Дулински.
- Ах, - сказал Дулински самодовольно, как если бы заманил судью Тэйлора в
ловушку. - Вот здесь
вы как раз ошибаетесь. Именно разговоры все изменят. Если говорит достаточно
много народу, достаточно
громко и достаточно долго о том, что поправку надо изменить так, чтобы человек
мог построить склад, если
ему надо убрать куда-то муку или шкуры. Или дом, если его семье нужен кров. - Он
внезапно возвысил голос
до крика: - А вы подумайте об этом, ребята! Вашим родным детям придется покинуть
Рефьюдж, и все больше
их будет вынуждено уезжать, потому что нельзя построить здесь новые дома, когда
они женятся Разве я не
прав?
Он получил отклик. Ухмыльнулся. Во тьме на краю толпы возник человек, а
затем еще один и еще, -
они бесшумно приближались со стороны реки. И Мейерхофф сказал голосом, дрожащим
от гнева:
- Всегда, в любую эпоху, неверующие приготовляли пути для зла.
- Может быть, - ответил Дулински. Он глядел через голову Мейерхоффа в
конец толпы, - И я признаю,
что я неверующий. - Он взглянул вниз, на Лена, предупреждая его. Между тем
толпа мощно ахнула.
Дулински продолжал быстро и уверенно: - Я не верую в нищету, голод и прозябание.
И не знаю никого, кто
верует в подобное, за исключением новых исмаэлитов. Но не могу вспомнить, чтобы
мы их вообще принимали
всерьез. В сущности, мы не имеем с ними дела. Я не верую в то, что можно взять
нормального здорового ребенка
и связать его так, чтобы он больше не рос, хотя кто-то и думает, будто так
надо. Я...
Метнувшись мимо Лена, судья Тэйлор вскочил на ступеньки. Дулински с
удивлением взглянул на него и
умолк на полуслове, Тэйлор наградил его пылающим взглядом и сказал:
- Человек может сделать все что хочет с помощью слов. - Он обернулся к
толпе: - Я собираюсь познакомить
вас с одним фактом, и тогда посмотрим, может ли Дулински его
опровергнуть. Если вы нарушаете
закон о запрете на города, это повредит не только Рефьюджу. Это ударит и по всем
землям вокруг него. Как
известно, новые меннониты - мирный народ, их вера запрещает им насилие.
Меннониты всегда действуют в
соответствии с процедурой, предусмотренной законом, как бы долго она ни
тянулась. Но в деревнях существуют
и другие секты, с иными догматами. Те, которые считают своим долгом поднять
дубину во имя Господа.
Судья сделал паузу, и в тишине Лен услыхал дыхание толпы.
- Вам лучше подумать как следует, - заявил Тэйлор, - прежде чем вы
добьетесь того, что они замахнутся
на вас.

С внешнего края толпы раздался взрыв аплодисментов. Дулински с презрением
спросил:
- Кого это вы боитесь, судья, - фермеров или жителей Шедуэлла? - Он
перегнулся через бортик и
кивнул: - Идите-ка сюда, шедуэлльцы, сюда, ближе, чтобы мы могли вас видеть. Вам
не следует бояться, вы
ведь храбрые ребята. Имеется тут у меня один паренек, который знает, какие вы
храбрые. Лен, поднимись-ка
сюда на минутку.
Лен подчинился, стараясь не глядеть на судью Тэйлора. Дулински подтолкнул
Лена к бортику.
- Некоторые из вас знают Лена Колтера. Сегодня утром я послал его по делу
в Шедуэлл. Скажите же
нам, как вы его встретили, а, шедуэлльцы? Или вам совестно?
В толпе раздался ропот. Люди принялись оборачиваться.
- В чем дело? - вскричал низкий грубый голос откуда-то сзади. - Или ему не
пришлась по вкусу наша
грязь? - И шедуэлльцы расхохотались, а затем другой голос, который Лен очень
хорошо запомнил, спросил
его:
- Так ты передал им наше послание?
- Да, - подтвердил Дулински. - Передай теперь это послание всем, произнеси
его во весь голос, чтобы
они все могли услышать.
Внезапно судья Тэйлор едва слышно сказал:
- Вы еще пожалеете о сегодняшнем вечере, - и сбежал вниз по ступенькам.
Лен уставился в темноту.
- Они собираются вас остановить, - объяснил он жителям Рефьюджа. -
Шедуэлльцы не позволят нашему
поселку разрастаться. Вот почему они сегодня явились сюда, - голос Лена
поднялся так высоко, что едва
не сорвался. - Мне-то наплевать, если их кто-то боится, - сказал он. - Я не
боюсь.
Через перила Лен спрыгнул на землю и бросился в толпу. Вся утренняя
беспощадная ярость вернулась к
нему, умноженная стократ, и ему не было никакого дела до того, как поступит ктото
другой и что случится с
ним самим. Лен прокладывал себе путь сквозь толпу, пока перед ним вдруг не
открылся проход, в конце которого
стояла кучка шедуэлльцев. Голос Дулински что-то произнес, в его реплике
прозвучали названия Шедуэлл
и Рефьюдж, и еще слово - "страх". Толпа пришла в движение. Какая-то женщина
закричала. Шедуэлльцы достали
из-под курток дубинки. Лен прыгнул, точно пантера. Толпа испустила мощный
рев, и началось побоище.
Лен повалил человека, на которого налетел, и принялся его молотить. Вокруг
мельтешили чьи-то ноги.
Люди рухнули на Лена сверху. Теперь кругом стоял непрерывный крик, неистово
падали и поднимались сапоги,
кто-то ударил Лена в затылок. С минуту мир вертелся вокруг него, а когда
снова остановился, Лен уже барахтался
посреди бурного водоворота тяжело дышащих людей, вцепившись в чью-то
куртку и лупя кого-то
вслепую свободной рукой. Водоворот опять закрутился, люди поднатужились и
бросили его об оконные ставни.
Затем пропали. Лен остался один и стоял, ошеломленный, встряхивая головой и
сморкаясь кровью. Толпа
рассыпалась. Фонари вокруг кафедры все еще горели, но теперь на кафедре никого
не было, и на поросшем
травой пространстве вокруг не осталось никого и ничего, кроме нескольких шляп и
свежих выбоин в земле.
Драка теперь шла в другом месте. Лен слышал, как шум борьбы уносится куда-то
вдаль по улицам и переулкам,
ведущим к пристаням. Лен закричал и побежал туда. Какое счастье, что Па сейчас
не видит его. Лену было
жарко, и он как-то странно себя чувствовал, и это ему не нравилось. Он все еще
лез в драку.
К тому времени, когда Лен добежал до пристаней, шедуэлльцы уже с
поразительной быстротой грузились
в свои лодки, потрясая кулаками и ругаясь. Рефьюджийцы выстроились вдоль
края набережной, провожая
их в путь. Трое или четверо из пришельцев свалились в воду. Их вытаскивали и
поднимали на борт. В воздухе
раздавались свист и улюлюканье. В самой гуще толпы виднелся Майк Дулински:
темная куртка разорвана, волосы
сбиты набок, струйка крови стекала по рубашке из разбитого рта.

- Вы ведь хотели нас остановить, верно? - кричал он шедуэлльцам. - Вы
хотели указывать Рефьюджу,
как ему жить, да?
Люди, стоящие с обеих сторон от Дулински, схватили его, взгромоздили себе
на плечи и испустили восторженный
крик. Шедуэлльцы медленно и мрачно отчалили - и поплыли по темной
реке. Когда они скрылись
из виду, толпа повернула и, так и неся на плечах Дулински, двинулась туда, где у
нового склада горели костры.
Рефьюджийцы прошлись вокруг стройки, и охрана тоже кричала: "Ура!". Лен следил
за толпой, голова у него
шла кругом, но он ликовал. Затем, оглядевшись, увидел яркий свет в направлении
торгового городка. Лен смотрел
туда, нахмурившись, и в промежутках между громкими криками "Ура!" ему
слышались отдаленные голоса
людей и лошадиное пофыркивание. Лен зашагал к городку.
Там повсюду горели фонари и факелы, чтобы было побольше света. Торговцы
выводили коней из стойл,
запрягали их, собирали пожитки, готовили фургоны в путь. Лен понаблюдал за ними
минуту-другую, и торжественное
волнующее ощущение оставило его. Лен понял, что устал. К тому же болел
нос. Увидев Фишера, Лен
подошел к головам лошадей, которых тот запрягал, и остановился.
- Почему все уходят?
Фишер поглядел на него долгим и суровым взглядом из-под полей своей
широкой шляпы.
- Фермеры уже ушли и явно что-то затевают, - объяснил Фишер. - Скоро здесь
будет жарко, и мы не
станем ждать.
Торговец убедился, что с поводьями все в порядке, и вскарабкался на козлы.
Лен отступил в сторону, и
Фишер взглянул на него сверху - точно так же, как когда-то, давным-давно, глядел
Па.
- Я о тебе лучше думал, Лен Колтер, - сказал ему Фишер. - Но тот, кто
хватает горящую головню,
непременно обожжется. Да смилуется над тобой Господь!
Он дернул поводья, крякнул, и его фургончик, поскрипев, двинулся прочь, а
там покатились и другие
фургоны. Лен стоял и смотрел им вслед.

Глава 12

Два часа дня. Жаркий и тихий день. Строители прилаживают обшивку к
северной и восточной стенам
нового склада. Они работают в тени. Рефьюдж замер. Настолько замер, что удары
молота раздаются, словно
колокольный звон в это субботнее утро. Большинство суденышек исчезло с причалов.
На " верфях тоже пусто.
Эсо сказал:
- Как ты думаешь, они придут?
- Не знаю, - Лен пристально взглянул на маячившие вдали за рекой крыши
Шедуэлла, а затем -
вверх и вниз по течению широкой реки. Он не знал, что, собственно, высматривает:
Хостеттера, какое-нибудь
дружеское лицо, что угодно, лишь бы исчезли пустота и томление ожидания. Все
утро, начиная еще с предрассветной
поры, тележки, полные женщин и детей, покидали поселок. С ними уехали и
кое-кто из мужчин. И
узелки с добром они прихватили.
- Да ничего они не сделают, - сказал Эсо. - Не посмеют.
В голосе его звучала убежденность. Лен взглянул на кузена и увидел, что
лицо у того встревоженное и
приунывшее. Они стояли в дверях конторы, ничем не занятые, и дивились жаре да
тишине. Дулински отлучился
в поселок. Лен сказал:
- Эх, поскорее бы он вернулся.
- Он выставил людей на дорогах. Если будут новости, мы их узнаем первыми.
- Да, - отозвался Лен. - Я помню.
Молотки звонко били по свежим желтым доскам. В тени деревьев по краям
стройплощадки, посматривая
на работу, слонялись люди. Еще больше их собралось на пристанях, беспокойных и
взволнованных, собирающихся
в кучки, чтобы переговорить, а затем вновь рассыпающихся, двигающихся туда
и сюда. Они бросали
украдкой взгляды на контору, на стоявших в дверях Лена с Эсо и на рабочих,
строивших новый склад, но не
приближались и не заговаривали. И Лену это не нравилось, он чувствовал, что
одинок, что он под подозрением,
его одолевала тревога, ибо он улавливал сомнения, нерешительность и мрачные
предчувствия людей, всегда
настроенных против чего-то нового. Он плохо понимал, что ему делать. Время от
времени из какого-нибудь
укромного местечка за пеньком или штабелем бочонков вытаскивали кувшин
кукурузной водки, передавали по
кругу и снова убирали. Не были пьяны только один-два человека.

Повинуясь импульсу, Лен шагнул на край пристани и прокричал кучке людей,
стоявших и болтавших
под деревом:
- Что нового в городе?
Один из них покачал головой:
- Пока ничего, - это был тот, который вчера вечером громче всех кричал
"ура" Дулински. Но сегодня
лицо его не выражало ничего. Внезапно он наклонился, подобрал камень и швырнул
его в ораву мальчишек,
которые затаились поодаль в надежде на что-нибудь интересное и жуткое.
- Убирайтесь отсюда! - крикнул он мальчишкам. - Здесь не в игрушки играют,
нечего пялиться! А
ну-ка брысь!
Они отбежали, но недалеко. Лен вернулся к дверям. Было очень жарко и очень
тихо. Эсо лениво слонялся
туда-сюда, постукивая пяткой о косяк.
- Лен!
- А?
- Что ты будешь делать, если они придут?
- Откуда я знаю? Наверное, драться. Смотря что будет.
- Ну, а я знаю одно, - с отчаянием сказал Эсо. - Я не собираюсь ломать
себе шею ради Дулински. А
ну его к черту.
- Хорошо, ты кое на что рассчитываешь. - Теперь в голосе Лена вспыхнул
гнев, пока еще смутный и
ни на что не направленный, но достаточно сильный, чтобы Лен дал волю раздражению
и нетерпению. Возможно,
дело было в том, что он боялся, а страх, как правило, вызывал у него злость.
Но он представлял себе ход
мыслей Эсо и не хотел подробно пересказывать их вслух.
- Ты можешь поспорить, что я кое на что рассчитываю, - сказал Эсо. - Да,
ты поспоришь, что это так.
Но склад его, а не мой. Так пусть он сам за свое добро и дерется. Он, конечно,
не стал бы рисковать шкурой за
что-нибудь мое. Я...
- Заткнись, - оборвал его Лен. - Взгляни-ка.
От пристани приближался судья Тэйлор. Эсо раздраженно выругался и
скользнул в дверь, чтобы не попадаться
на глаза судье. Лен задержался в дверях, догадываясь, что на него все
смотрят, как будто вот-вот
должно случиться нечто весьма значительное. Тэйлор подошел к конторе и
остановился.
- Скажи Майку, что я хочу его видеть, - попросил он.
Лен ответил:
- Его здесь нет.
Судья взглянул на него, пытаясь понять, правду ли он говорит. В уголках
рта Тэйлора образовались серые
складки, а глаза были до странного суровыми и ярко блестели.
- Я пришел, - сказал он, - дать Майку последний шанс.
- Он где-то в поселке, - сказал Лен. - Возможно, вы его где-то там
найдете.
Тэйлор покачал головой.
- Значит, на то воля Божия, - изрек он, повернулся и зашагал прочь. Дойдя
до угла конторы, он остановился
и заговорил снова: - Я и тебя предупреждал, Лен, но слепец из слепцов
тот, кто не хочет видеть.
- Подождите, - Лен подошел к судье, посмотрел ему в глаза и вздрогнул. -
Вы что-то знаете? И что
же?
- Воля Божия, - сказал судья, - откроется тебе, когда настанет час.
Лен потянулся, схватил судью за отворот пиджака из превосходной ткани и
встряхнул.
- Говорите сами за себя, - сердито сказал он. - Богу небось до смерти
надоело, что все прячутся у Него
за спиной. В этом поселке не случилось ничего, к чему бы вы не приложили
руку. В чем дело?
Тут блеск в глаза у Тэйлора малость приугас. С некоторым изумлением и
недоумением судья взглянул на
Лена, столь грубо в него вцепившегося, и Лен его выпустил.
- Извините, - сказал юноша, - но я хочу знать.
- Да, - спокойно откликнулся судья Тэйлор, - ты хочешь знать. Это твоя
вечная беда. Разве я тебе не
советовал найти пределы дозволенного для тебя, пока еще не слишком поздно? -
Лицо его смягчилось, стало
полным сочувствия и искренней печали. - Как все неладно получается, Лен. А я бы
мог любить тебя как сына.

- Что вы сделали? - спросил Лен, приблизившись к судье еще на шаг, и судья
ответил:
- Городов больше не будет. Существует закон. А законы надо соблюдать.
- Вы испугались, - медленно и с удивлением произнес Лен. - Теперь я
понимаю, вы испугались. Вы
думаете, что здесь вырастет город и на него опять упадет бомба. И вас убьет. Вы
сказали фермерам, что не попытаетесь
их остановить, если?..
- Тише, - сказал судья и схватил его за руку.
Лен обернулся, прислушиваясь. Его примеру последовали люди под деревьями и
на причалах. Эсо вышел
из дверей. А на стройке один за другим умолкли молотки.
Послышалось пение, очень слабое, но единственно потому, что звучало пока
еще довольно далеко. Было
оно глубоким и мелодичным, пели только мужские голоса, воинственно и, пожалуй,
угрожающе. Пение приближалось
с торжественной неотвратимостью бури, которая не остановится и не
свернет.
Лен не мог разобрать слов, но, послушав с минуту, понял, что поют. "И
видели глаза мои, как во славе
Он идет..."
- Прощай, Лен, - сказал судья и удалился. Он шагал, высоко держа голову, а
лицо его было бледным и
суровым в жарком сиянии июльского солнца.
- Пора идти, - прошептал Эсо. - Пора нам отсюда убираться.
Он рванул назад, в контору, и Лен услышал, как шаги его простучали по
деревянной лесенке на чердак. С
минуту Лен колебался. А затем побежал в сторону поселка, туда, откуда слышался
все приближающийся гимн.
"Грозным пламенем по стали выжжена Благая Весть..." "Славься, славься,
аллилуйя... Все ближе светлый час".
Холодный и плотный комок шевельнулся в желудке у Лена, воздух облек кожу, словно
заледенелый, народ на
пристанях и под деревьями тоже зашевелился, люди подались куда-то вразброд:
сперва медленно, затем быстрее,
и вот уже они бегут. Из домов выскакивали все новые жители: женщины,
старики, дети, прислушиваясь,
что-то крича мужчинам, шагающим по улице, спрашивая, что случилось, чувствуя,
что вот-вот что-то произойдет.
Лен вышел на площадь. Мимо него промчалась тележка - так близко, что его
обдало пеной с лошадиных
губ. В тележке сидело целое семейство: мужчина нахлестывал лошадь и покрикивал,
женщины вопили, а детишки
ревели, прижавшись друг к дружке. По площади беспорядочно двигались люди:
некоторые направлялись
к главной северной дороге, а некоторые просто бесцельно бегали вокруг.
Женщины спрашивали, не видел
ли кто их мужей или сыновей, все спрашивали и спрашивали, что там такое, что
творится. Лен улизнул от них и
побежал по дороге на север. Он отыскал Дулински на окраине поселка, где широкая
дорога тянулась меж полей,
почти созревших для жатвы. С ним были еще человек двести, вооруженных
дубинками и железными
прутьями, винтовками и ружьями для охоты на уток, кирками и стамесками.
Выглядели они хмурыми и обеспокоенными.
Лицо Дулински, покрытое кирпичного цвета загаром, только казалось
красным. А вообще-то оно
должно было побледнеть. Майк все вытирал руки о штаны - то одну, то другую,
перебрасывая в свободную
руку тяжелую дубинку. Лен подошел и встал рядом. Дулински посмотрел на него, но
ничего не сказал. Внимание
Майка было привлечено к северу, откуда приближалось мощное, желто-бурое
облако пыли, взметнувшееся
над дорогой и над колосьями пшеницы справа и слева. Оттуда доносился и гимн, а
также ритмичный стук и
топот ног. Вдоль переднего края облака то и дело что-то ослепительно вспыхивало
на солнце - явно металлическое.
- Это наш поселок, - сказал Лен. - Они здесь никаких прав не имеют. Мы
можем их побить.
Дулински вытер лицо рукавом рубахи. Хмыкнул. Это мог быть и вопрос, и
смешок. Лен оглядел рефьюджийцев.
- Они будут драться, - заметил он.
- Будут ли? - усомнился Дулински.

- Вчера вечером они были за вас.
- То было вчера, а сегодня - другое дело.
Пыльное облако подкатывалось все ближе, и вот в нем обнаружились люди.
Облако остановилось. Пыль
улетела или улеглась, но люди остались. Они стояли большой плотной массой
поперек дороги и в примятой
пшенице. Сверкающие пятна превратились в лезвия кос и серпов, а кое-где - и в
ружейные стволы.
- Некоторые, должно быть, шли всю ночь, - сказал Дулински. - Взгляни на
них, здесь все эти треклятые
вонючие фермеры из трех округов, - он снова вытер лицо и сказал тем, кто
стоял сзади: - Держитесь,
ребята. Ничего они нам не сделают, - он вышел вперед с лицом отрешенным и
бесстрастным, глаза его метали
по сторонам быстрые и суровые взгляды.
Навстречу ему вышел седоволосый мужчина с грозным обветренным лицом. Он
нес ружье на сгибе локтя,
но походка его была походкой фермера - тяжелой, вразвалочку. И вот он поднял
голову и что-то закричал
рефьюджийцам, ждавшим на дороге. И было в его резком скрипучем голосе нечто
такое, что заставило Лена
вспомнить о чернобородом проповеднике.
- Прочь с дороги! - крикнул он. - Мы не хотим убивать, но можем, если
придется. Так что прочь с
дороги во имя Господа!
- Погоди минуту, - сказал ему Дулински. - Всего одну минуту. Это наш
поселок. Можно ли мне
спросить, какое у вас тут дело?
Фермер взглянул на него и сказал:
- Мы не потерпим городов в наших краях.
- Городов, - повторил Дулински. - Городов! - рассмеялся. - А теперь
послушайте, сэр. Вы - Ной
Бердетт, верно? Я знаю вас в лицо и кое-что о вас слышал. У вас то же имя, что и
у проповедника из окрестностей
Двойного Озера, - он подошел поближе и заговорил мягче, как человек,
знающий, что повернет сейчас
весь разговор по-своему. - Вы - искренний и честный человек, мистер Бердетт, и я
понимаю, что действуете
вы на основании того, что считаете правдивой информацией. А стало быть, я
уверен, вы будете мне благодарны,
если узнаете, что у вас ложные сведения и нет необходимости в насилии. Я...
- Я не стремлюсь к насилию, - сказал Бердетт. - Но и не побоюсь его, если
потребуется. - Он медленно
и пристально оглядел Майка с головы до ног; лицо фермера было твердым,
словно кремень. - Я тоже
знаю вас в лицо и кое-что о вас слышал, так что не надо тратить слов. Может,
все-таки посторонитесь?
- Послушайте, - сказал Дулински, и в голосе его прозвучало отчаяние. - Вам
сказали, будто я собираюсь
выстроить здесь город. Но ведь это безумие. Я пытаюсь выстроить всегонавсего
склад, и у меня есть на
это такое же право, как у вас на возведение нового амбара. И вы можете явиться
сюда и командовать не больше,
чем я - отправиться к вам на ферму и распоряжаться там.
- Но я здесь, - сказал Бердетт.
Дулински оглянулся через плечо. Лен двинулся к нему, как бы говоря: "Я с
вами", - а затем появился
судья Тэйлор, которого пропустили рефьюджийцы, и сказал:
- Разойдитесь. Возвращайтесь домой и сидите там. Вам не причинят никаких
неприятностей. Сложите
оружие и разойдитесь.
Они поколебались, глядя друг на друга, на Дулински, на тесную толпу
фермеров, и Дулински произнес с
презрением и усталостью, обращаясь к судье:
- Эх ты, трусливая овца. Это все твои затеи.
- Ты нам всем достаточно насолил, Майк, - сказал судья, весь белый,
неподвижный и неестественно
прямой. - Мало радости, если из-за тебя и весь Рефьюдж пострадает. Посторониська.
Дулински взглянул на него, затем на Бердетта и спросил:
- Что вы намерены делать?
- Уничтожить зло, - медленно ответил тот, - как учит нас Писание. Выжечь
его огнем.
- То есть, по-английски говоря, - уточнил Дулински, - вы собираетесь сжечь
мои склады и все остальное,
что вам только приспичит. А ну вас к черту. - Он обернулся и крикнул
рефьюджийцам: - Слушайте
вы, дураки, вы что думаете, они собираются ограничиться моими складами? Они весь
поселок запалят у вас на
глазах. Разве вы не понимаете, что настало время решить, как вы будете жить
несколько ближайших десятилетий:
будете вы свободными гражданами или оравой рабов, ползающих на брюхе. -
Голос его возвысился до
вопля: - Идите же в бой, да, в бой, черт возьми! - Он резко развернулся и
кинулся на Бердетта, высоко подняв
дубину.

Бердетт неспешно и безжалостно вскинул дробовик и выстрелил. Ружье
прогремело. Дулински остановился,
словно ударившись о твердую стену, постоял секунду-другую, а затем дубина
выпала у него из рук. Он
уронил руки и сложил на животе. Колени подогнулись, и Майк тут же рухнул в пыль.
Лен устремился вперед.
Дулински взглянул на него с немым удивлением. Рот Майка открылся. Казалось,
Дулински пытается что-то
сказать, но только кровь показалась меж зубов. Затем внезапно лицо его стало
отстраненным и ничего не выражающим,
словно окно, когда в доме задувают свечу. Он упал вперед и замер.
- Майк! - сказал судья Тэйлор. - Майк! - Он взглянул на Бердетта, и глаза
его расширились. - Что
вы наделали?
- Убийцы, - произнес Лен. Слово это относилось и к Бердетту, и к судье.
Голос Лена сорвался, дойдя
до пронзительного вопля. - Проклятые желтобрюхие убийцы! - Он сжал кулаки и
кинулся на Бердетта, но
шеренга фермеров задвигалась, как если бы смерть Дулински послужила сигналом,
которого все они ждали, и
Лена словно захватило водоворотом. Бердетт исчез. Вместо него лицом к лицу с
Леном оказался здоровый молодой
фермер с длинной шеей и покатыми плечами, рот у него был точь-в-точь как у
парня, обвинившего Сомза,
в руках он держал четырехгранную палку, вроде тех, что используют как
столбики для ограды. Суетливо и
прерывисто гогоча, он обрушил палку на голову Лена. Глаза фермера сверкали от
крайнего умоисступления.
Лен упал. Сапоги стучали, топали и били по нему, он инстинктивно скорчился,
закрыв руками голову и шею.
Стало темным-темно, рефьюджийцы оказались где-то далеко, за колеблющейся
пеленой, но Лен видел, как они
уходят и тают, и вот уже дорога перед фермерами свободна и никто и ничто не
стоит между ними и поселком.
Они двинулись на Рефьюдж этим жарким летним вечером, и снова сапоги их поднимали
пыль, а когда пыль
улеглась, на месте стычки остались только Лен и тело Дулински в трех-четырех
футах от него, да еще - судья
Тэйлор, он стоял столбом посреди дороги и не сводил глаз с Дулински.

Глава 13

Лен медленно поднялся на ноги. Голова болела, и чувствовал он себя
скверно, но, несмотря на боль, все
же заставил себя идти. Он тщательно обогнул тело Дулински, стараясь не наступить
ни на одно из оставшихся в
пыли темных пятен, затем прошел мимо судьи Тэйлора. Они друг другу ничего не
сказали и даже не взглянули
Друг на друга. Лен шагал к центру Рефьюджа, пока, чуть-чуть не дойдя до площади,
не поравнялся с яблоневым
садом, раскинувшимся вдоль дороги. Лен свернул, затерялся среди деревьев, а
когда почувствовал, что
здесь его никто не увидит, уселся в высокой траве, сжал голову коленями, и его
вырвало. Затем его охватил
ледяной холод и он задрожал. Подождал, пока все пройдет, снова встал и побрел
дальше, свернув через сад на
запад. Издалека со стороны реки доносился приглушенный шум. В чистое небо
поднялось облачко дыма. Затем
еще одно. И вдруг раздался глухой и мерный рев. Всю набережную, казалось,
охватило пламя. А над пламенем
тянулся к небу дым - черный, жирный и очень густой, подсвеченный снизу огненными
языками, вырывавшимися
из скопившихся на складах бочек дегтя и лампового масла. Улицы поселка были
теперь запружены тележками,
лошадьми и бегущим народом. Здесь и там кто-то помогал нести раненого.
Лен, дабы избежать
столкновений, припустил задворками. Дым становился все чернее и тяжелее. Он
клубился по небу и застил
солнце, придавая ему безобразный медный оттенок. Теперь в дыму вспыхивали искры
и полыхали взлетевшие
вверх обломки да щепки. Оказавшись на высоком месте, Лен разглядел людей на
крышах домов, церкви и ратуши,
передававших по цепочке ведра с водой, чтобы отстоять близлежащие здания.
Видна была и набережная.
Там горел новый склад Дулински и все четыре старых, но этим дело не кончилось.
Внизу суетились, потрясая
оружием, наступая и отступая, кучки народу, и вдоль всей линии причалов и
пакгаузов вспыхивали новые и
новые пожары. Шедуэлл наблюдал за происходящим из-за реки, но бездействовал.

Конюшня в торговом городке уже занялась, когда Лен до нее добрался. Искры
попали в солому и в копны
сена, от других искр задымились крыши хибарок. Лен влетел в ту, где жил,
схватил свой полотняный мешок
и одеяло; выбравшись наружу, он услыхал, что кто-то приближается, и поспешно
бросился к деревьям, росшим
с краю. Зеленые листья уже хрустели, а ветви содрогались от странного и
неестественного ветра. Со стороны
реки валила орава фермеров. У границы торгового лагеря они остановились, тяжело
дыша, и оглядели все вокруг
суровыми сверкающими глазами. Сараи для аукционов оказались нетронутыми.
Один из фермеров - огромный
дядька с огненно-рыжей бородой, опаленными щеками и громыхающим голосом -
указал на сараи и
провыл что-то насчет менял и торговцев. Остальные испустили жадный, бездыханный
звук, словно собачья
свора, загнавшая енота, и побежали к длинной веренице сараев, сокрушая все, что
им попадалось, складывая
обломки в кучи и поджигая факелом, который нес один из них. Затем ринулись
дальше, снося и ломая все на
своем пути. Лен подумал о судье Тэйлоре, стоявшем посреди дороги и глядевшем на
тело Дулински в полном
одиночестве. Судье много на что еще доведется посмотреть, когда завершится этот
день.
Лен осторожно побрел дальше между деревьями, постепенно спускаясь к реке в
зловещем сернистом сумраке.
Было трудно дышать от запахов горящей смолы, дерева, керосина и шкур.
Зола падала, словно серый и
жгучий снег. Лен слышал, как где-то в поселке отчаянно звенит пожарный колокол,
но не очень-то хорошо видел,
что там и как, - из-за дыма, да еще и сквозь деревья. Он вышел на берег
много ниже места, где стоял недавно
новый склад, и начал осторожно пробираться туда, высматривая Эсо. Вся
набережная, насколько хватало
глаз, предстала ему как непрерывная огненная линия. Палящий жар выгнал отсюда
всех, и некоторые двинулись
вниз по течению мимо развалин нового склада - люди с белыми глазами,
неподвижно взиравшими с черных
закопченных лиц, люди с обожженными руками, в разорванной одежде, с
отчаянием во взглядах. Трое или
четверо склонились над одним, а тот лежал на земле, рыдая и корчась, прочие же
сидели где попало там и сям,
словно вот добрались досюда, а двигаться дальше нет сил. Большинство же просто
стояло и смотрело. Один все
еще держал ведерко, наполовину полное воды.
Лен нигде не увидел Эсо и начал за него бояться. Он подошел к людям
переспросить, но они только покачали
головами или вовсе ничего не слышали, как казалось. Наконец один из них,
клерк по фамилии Уоттс,
который частенько заглядывал к ним в контору по делу, сказал:
- Не беспокойся о нем. Если кто и в безопасности, так это он.
- Что вы хотите сказать?
- Я хочу сказать, что его никто не видел с тех пор, как начался этот ужас.
Оба смылись - и он, и девушка.
- Девушка? - переспросил Лен, пораженный негодованием в голосе Уоттса.
- Дочка судьи Тэйлора, она самая. А ты где пропадал? Прятался в какойнибудь
норе? А Дулински где?
Я-то думал, этот сукин сын могучий боец, когда слушал, как он выступает...
- Я был на северной дороге, - сказал Лен. - А Дулински убит. Так что,
полагаю, он дрался поупорней
вашего.
Человек, стоявший рядом, обернулся, услышав фамилию Дулински. Несмотря на
сажу и копоть, опаленные
волосы и заметно обгоревшую одежду, Лен пусть только минуту спустя, но узнал
Эймза, владельца склада,
который приходил утром вместе с Дулински и еще одним человеком взглянуть на
новый склад и качал головой,
когда Дулински убеждал, что надо объединяться.
- Убит, - сказал Эймз. - Убит? В самом деле?
- Его застрелили. Фермер по фамилии Бердетт.
- Убит, - повторил Эймз. - Извини, но жаль, что его нет в живых. Жаль, что
он не дожил до тех пор,
пока бы его не вздернули. - Подняв руки, он махнул ими в сторону пламени и дыма.
- Взгляни, что он с нами
сделал.

- Он был не один, - вмешался Уоттс. - С ним с самого начала были мальчишки
Колтеры.
- Если бы вы его поддержали, этого не случилось бы, - сказал Лен. - Он вас
просил, мистер Эймз.
Вас и Уиннери. Да и других. Он весь поселок просил. А что вышло? Вчера вечером
вы все плясали вокруг него
и кричали "ура" - да, и вы тоже, Уоттс, я вас видел, а затем все разбежались,
как зайцы, чуть только запахло
жареным. Среди вас не нашлось ни одного, кто шевельнул бы рукой там, на северной
дороге. Все устранились,
и Майка преспокойненько убили, - голос Лена зазвучал резко и громко, а он этого
даже не осознавал. Люди,
находившиеся в пределах слышимости, приблизились, чтобы узнать, что он скажет.
- Я думаю, - сказал Эймз, - что для чужака ты слишком уж суешься в то, что
у нас делается. А почему?
С чего это тебе взбрело в голову, будто тебе пристало пытаться что-то здесь
изменить? Я всю жизнь работал,
чтобы обзавестись тем, что имею, но вот появляешься ты, и Дулински... - Он
остановился, слезы бежали
у него из глаз, рот дрожал, как у ребенка.
- Ага, - подхватил Уоттс. - Почему? Откуда ты взялся? Кто прислал тебя
сюда обзывать нас трусами
только потому, что мы не хотим нарушать закон?
Лен огляделся. Теперь его со всех сторон окружали люди. Лица их казались
гротескными масками, опаленными
и полными ярости. Дым клубился черными-черными тучами, огонь рычал
вкрадчиво, почти мурлыкая,
и пожирал богатства Рефьюджа. Где-то в поселке умолк пожарный колокол. Ктото
упомянул Барторстаун,
и Лен рассмеялся. Уоттс потянулся и вцепился ему в запястья.
- Тебе смешно? Вот как. Ладно. Откуда ты родом?
- Я родился и вырос в Пайперз Ран.
- И почему же ты оттуда ушел? Почему приехал сюда, чтобы здесь заварить
кашу?
- Он лжет, - сказал еще один человек. - Да, конечно, он из Барторстауна.
Они хотят вернуть города.
- Неважно, - сказал Эймз тихим и спокойным голосом. - Так или иначе, но он
к этому причастен. Он
помогал, - Эймз повернулся, руки его шевелились, словно он что-то искал ощупью.
- В Рефьюдже должен
найтись хотя бы один несгоревший кусок веревки.
Внезапно все кругом оживились и разволновались.
- Веревка, - подхватил кто-то.
- Ага. Отыщем что-нибудь.
А еще кто-то вставил:
- Поищите-ка и второго ублюдка. Повесим обоих.
И кто-то побежал вдоль берега, а остальные принялись ломиться через кусты
в поисках Эсо. Уоттс и еще
двое набросились на Лена и повалили его, молотя кулаками и коленями. Эймз стоял
и наблюдал за происходящим,
переводя взгляд с Лена на пожар и обратно.
Вернулись остальные. Они не поймали Эсо, зато отыскали веревку - якорный
канат ялика, стоявшего
близ берега ниже по течению. Уоттс и другой заставили Лена встать на ноги, один
из них неумело завязал на
веревке скользящий узел и надел петлю на шею Лену. Веревка была влажной на
ощупь, старой, мятой, потертой,
от нее пахло рыбой. Лен неистово отбивался, ему удалось освободить руки, но
затем его снова поймали и
поволокли к деревьям - суетливый людской клубок передвигался порывисто,
пошатываясь и колеблясь, а посередине
- Лен, борющийся, брыкающийся, царапающийся, лупящий их локтями и
коленями. Но даже теперь
он смутно ощутил, что бьется вовсе не с людьми, а со всем этим обширным,
окутанным влажным и душным
туманом континентом, раскинувшимся от моря до моря и с юга на север, с
миллионами домов, людей, полей и
деревень, мирно спящих и не желающих, чтобы их беспокоили. Веревка была
холодной, она царапала шею, Лен
боялся, он понимал, что ему не под силу побороть идею, образ жизни, по отношению
к которым эта толпа была
лишь крохотной частицей. Он чувствовал головокружение от побоев и от того удара
по голове, который достался
ему раньше, на северной дороге, и плохо понимал, что происходит, разве что
кругом, кажется, стало
вдруг больше людей, какие-то новые силуэты обступили Лена, заметно сдвинувшись.

Его резко отбросили в
сторону. И как будто руки отпустили его. Ударившись о дерево, он соскользнул
вдоль ствола наземь. Над ним
склонилось лицо. Голубые глаза, песчаного цвета борода с двумя широкими седыми
прядями по обе стороны
рта. Лен сказал этому лицу:
- Не будь вас так много, я бы вас всех перебил.
И лицо ответило:
- С чего бы это тебе хотеть убить меня, Лен? А ну, вставай, мальчик,
вставай.
Слезы внезапно выступили на глазах у Лена.
- Мистер Хостеттер, - сказал он. - Мистер Хос-теттер, - он протянул руки и
вцепился в торговца,
совсем как тогда, давным-давно, в другой час тьмы и страха. Хостеттер энергично
подтолкнул его, помогая
встать, и сорвал с его шеи веревку.
- Беги, - велел он. - Беги, как сам дьявол.
И Лен побежал. С Хостеттером было еще несколько человек, и они явно хорошо
поработали своими палками
и лодочными якорями, ибо рефьюджийцы оказались основательно рассеяны. Но
они не собирались отдавать
добычу без боя. А вмешательство Хостеттера и его людей убедило их, что они
правы насчет Барторстауна.
Теперь, решив захватить и Хостеттера, они снова сплотились, вопя и ругаясь, ища
что угодно, что можно использовать
как оружие, - камни, сучья деревьев, комья глины. Лен пошатывался и
спотыкался на бегу. Тогда
Хостеттер взял его под руку и стремительно потащил вперед.
- Пароход ждет, - сказал он. - Ниже по течению.
В воздухе вокруг них замелькали какие-то предметы. Камень отскочил от
спины Хостеттера, и торговец
так низко пригнул голову, что показалось, будто широкополая шляпа сидит у него
прямо на плечах. Они промчались
под деревьями, выбежали из-под них с другой стороны и понеслись дальше.
Внезапно Лен остановился.
- Эсо, - вспомнил он. - Я не могу бежать без Эсо.
- Он уже на борту, - сказал Хостеттер. - Вперед.
Они снова припустили через пастбище, полого спускавшееся к воде, -
неуклюжие коровы разбегались
от них кто куда, высоко задирая хвосты. Близ дальнего края пастбища, у самой
воды, была еще одна рощица, и
там, под прикрытием деревьев, пришвартовался большой пароход. На палубе
красовались двое мужчин с топорами,
готовых чуть что обрубить канат. Внезапно из единственной низкой трубы
клубами вырвался дым - это
в топке проворно развели огонь. И тут Лен увидел Эсо, свесившегося через
поручень, и еще кого-то рядом с
ним - кого-то светловолосого в длинной юбке. С берега на борт была перекинута
доска, Лен с Хостеттером
вскарабкались по ней на палубу, и Хостеттер что-то прокричал людям с топорами. С
берега полетели камни.
Эсо подхватил Эймити и быстро увел ее на другую сторону палубной будки. Лезвия
топоров вспыхнули. Раздались
новые крики, и рефьюджийцы под предводительством Уоттса устремились вниз по
берегу. Уоттс и еще
двое вскочили на доску. Эймза Лен среди преследователей не увидел. Канаты
отделились от берега и, дрожа,
упали в воду. Хостеттер, Лен и другие схватили длинные шесты и с усилием
оттолкнулись. Доска рухнула в
воду вместе с Уоттсом и двумя другими рефьюджийцами, которые на ней стояли. Гдето
внизу раздался рев и
лязг, палуба содрогнулась, из трубы вылетели искры. Пароход начал выходить в
фарватер. Уоттс стоял по грудь
в грязной воде и грозил ему вслед кулаком.
- Теперь-то мы вас знаем! - кричал он. - Теперь вы от нас не уйдете!
Люди на берегу позади него тоже закричали. Голоса их раздавались все
слабее, но в них столь же отчетливо
слышалась ненависть, а движения их рук были так же уродливы. Лен оглянулся
на Рефьюдж. Пароход уже
достиг середины реки, и Лену удалось хорошо рассмотреть набережную. Поселок
почти пропал в дыму, но
видно оставалось довольно многое. Все, что оставили нетронутым фермеры Бердетта,
пожирал распространявшийся
огонь.

Лен уселся на палубе, прислонившись спиной к будке. Обхватил руками
колени, положил на них голову
и почувствовал, что ему хочется разреветься, как маленькому, но он слишком устал
даже для этого. Лен просто
сидел, стараясь по возможности ни о чем не думать - этого требовало все его
существо. Но не мог. Снова и
снова он мысленно видел, как Дулински останавливается и медленно падает в
горячую пыль на северной дороге,
и в ноздри ударял запах большого пожара, и хриплый голос Бердетта звучал в
ушах, твердя: "Мы здесь у нас
городов не потерпим".
Некоторое время спустя Лен почувствовал, что над ним кто-то стоит. Он
поднял глаза. Это был Хостеттер,
державший в руке шляпу и устало вытиравший лоб рукавом куртки.
- Ну что же, мальчик, - сказал он. - Твое желание будет исполнено. Ты
едешь в Барторстаун.

Глава 14

Стояла ночь, теплая и спокойная. Луна, осветив поверхнрсть реки,
превратила оба берега в скопище черных
теней. Кораблик скользил по течению, негромко попыхивая. Над частью палубы
привязали брезент, чтобы
можно было укрыться от дождя, а под ним сложили какие-то грузы. Лен отыскал там
для себя местечко и немного
поспал, а теперь сидел, прислонившись спиной к одному из тюков и глядя на
реку, по которой они плыли.
Приблизился Хостеттер, медленно вышагивая по узкому проходу, оставленному
на передней палубе, и
выпуская из старой трубки ароматный дымок. Увидев сидящего на палубе Лена, он
остановился:
- Тебе лучше?
- Да все неважно, - ответил Лен столь злобно, что торговец сразу понял, в
чем дело. Он кивнул.
- Теперь тебе понятно, как я себя чувствовал в ту ночь, когда убили Билли
Сомза.
- Убийцы, - буркнул Лен. - Трусы, ублюдки. - Он ругался, пока слова не
застряли у него в горле. -
Видели бы вы, как они стояли поперек дороги. А потом Бердетт его застрелил.
Застрелил - прямо как вы бы
уничтожили какого-нибудь паразита, если бы нашли его в поле.
- Да, - медленно выговорил Хостеттер, - мы бы тебя отсюда живо вывезли, не
потащись ты за Дулински.
Бедняга. Но я не удивляюсь.
- А разве вы бы могли ему помочь?
- Мы? Ты имеешь в виду Барторстаун?
- Он ведь стремился к тому же самому, к чему и вы: к развитию, прогрессу,
знанию, к будущему. Неужели
вы не могли ему помочь?
В голосе Лена прозвучало крайнее отчаяние, но Хостеттер только вынул изо
рта трубку и спокойно спросил:
- Как?
Лен призадумался и немного спустя сказал:
- Да, наверное, не могли.
- Без армии - никак. Но армии у нас нет, а если бы и была, мы бы ею не
воспользовались. Требуется
исключительно мощная сила, чтобы побудить людей изменить весь их стиль жизни и
образ мыслей. Еще вчера
и мы располагали подобной силой, но время идет, народ меняется, - и мы больше
ничего такого не хотим.
- Как раз этого и боялся судья - перемен. И он спокойно стоял и смотрел,
как умирает Дулински. -
Лен покачал головой. - Он умер ни за что. Вот за что он умер. Ни за что.
- Ну нет, - возразил Хостеттер. - Я бы так не сказал. Но потребуется куда
больше, чем одинединственный
Дулински. Требуется, чтобы их было множество, один за другим, в
разных местах...
- И еще больше Бердеттов. И все больше пожаров...
- Да. Но однажды кто-то и где-то появится в нужное время, и перемены всетаки
произойдут.
- Со временем можно много чего ожидать.
- Именно так. А когда-нибудь потом всех, подобных Дулински, провозгласят
мучениками, пострадавшими
за великий идеал. А пока что мы все - не более чем нарушители спокойствия.
И, черт подери, Лен, ты
же знаешь, что эти люди по-своему правы. Они спокойны и счастливы. И кто такой
ты или любой из нас, чтобы
объяснять им, что все необходимо изменить и переделать? Лен взглянул на
Хостеттера в лунном свете:
- Именно по этой причине вы просто стоите в сторонке и наблюдаете?

Хостеттер ответил всего лишь со слабой ноткой нетерпения в голосе:
- Не думаю, что ты все правильно понял. Мы же не супермены. Мы пытаемся
сделать то, что в состоянии,
просто чтобы выжить, и даже не пытаемся переделать страну, которая никаких
перемен не желает.
- Но как же вы можете утверждать, будто они правы - невежественные
мясники, вроде Бердетта, лицемеры,
вроде судьи...
- Оба они - частные лица, Лен. Оба. Да, это так и есть. Оба пробудились
сегодня утром, исполненные
благородства и устремлений к светлой цели. Оба вышли и совершили то, что сочли
справедливым. С начала
цивилизации еще не совершено такого поступка - от кражи леденцов ребенком и до
геноцида, осуществленного
диктатором, - когда бы человек, который действует, не воображал, будто
поступает разумно и справедливо.
Существует один такой интеллектуальный трюк, именуемый рационализмом, - он
принес роду человеческому
куда больше вреда, чем все, что только можно назвать.
- Бердетт, может, и такой, - согласился Лен. - Он здорово смахивает на
того ночного проповедника.
Но только не судья. Он-то кое-что смыслит.
- Но не в тот миг. Здесь-то и зарыта собака. Сомнение всегда появляется
позднее. Взять хотя бы тебя,
Лен. Разве у тебя не было сомнений, когда ты убегал из дому? Разве ты себе не
говорил: "Я сейчас совершу
дурной поступок и принесу большое горе своим родителям?"
Не отвечая, Лен долго глядел в мерцающую воду. Наконец он спросил до
странности спокойным голосом:
- Как они там? У них все в порядке?
- Насколько я о них в последний раз слышал - все прекрасно. Сам-то я нынче
весной туда не ездил.
- А бабушка?
- Она умерла год назад, в прошлом декабре.
- Да, - сказал Лен, - она была ужас какая старая.
Прямо странно, до чего его опечалила новость о смерти бабушки, словно
частица его собственной жизни
исчезла навсегда. Внезапно Лен с болезненной отчетливостью снова увидел, как
бабушка сидит на крылечке на
теплом солнышке, глядя на полыхающие осенние деревья, и рассказывает ему о
красном платьице, которое у
нее было так давно, когда мир был еще совсем юным.
Лен сказал:
- Па никогда не мог заставить ее замолчать.
Хостеттер кивнул:
- Моя бабушка была во многом такой же.
Снова воцарилось молчание. Лен сидел, глядя на реку; прошлое тяжким грузом
лежало у него на душе.
Не хотел он больше ни в какой Барторстаун, ему хотелось вернуться домой.
- Твой брат прекрасно поживает, - продолжал Хостеттер, - у него уже два
сына.
- Это хорошо.
- Пайперз Ран не сильно переменился.
- Разумеется, - отозвался Лен, - я и не думал... - а затем добавил: - Ох,
да прекратите же!
Хостеттер улыбнулся:
- В этом-то и заключается мое преимущество перед тобой: я возвращаюсь
домой много времени спустя.
- Значит, вы родом вовсе не из Пенсильвании?
- Мои родители происходят именно оттуда. А я родился в Барторстауне.
Застарелый гнев взыграл в Лене.
- Послушайте, - вырвалось у него, - вы ведь знали, почему мы убежали. И
все это время, должно
быть, знали, где мы и что делаем.
- Я чувствую себя вроде как ответственным за вас, - признался Хостеттер, -
вот я за вами и следил.
- Отлично, - сказал Лен, - но почему вы нас заставили так долго ждать? Вы
ведь знали, куда мы хотим
попасть!
Хостеттер спросил:
- А ты помнишь Сомза?
- Я его никогда не забуду.
- Он доверился одному мальчику.
- Ну что вы, - воскликнул Лен, - да я бы ни за что. - И тут же вспомнил,
как Эсо собирался прижать
Хостеттера к стенке. - А-а, кажется, понимаю, что вы имеете в виду.

- У нас в Барторстауне существует один нерушимый закон. И закон этот
сводится, по сути дела, к формуле:
"Руки прочь". Благодаря ему все эти годы нам удавалось продолжать свое
дело, а между тем одного только
упоминания о Барторстауне достаточно, чтобы кого-нибудь повесили. Сомз
нарушил закон. Теперь его нарушаю
я, но мне дано разрешение - и поверь мне, то был подвиг столетия. Целую
неделю я до хрипоты пререкался
с Шерманом...
- С Шерманом? - Лен так и взвился - Вон как, с Шерманом. Шерман хочет
знать, есть ли у вас новости
от Байерса...
- Черт возьми, да что ты такое несешь? - поразился Хостеттер, вылупившись
на него.
- Радио, - объяснил Лен, и былое возбуждение опять вспыхнуло в нем, словно
молния во время летней
грозы. - Голоса, которые разговаривали в ту ночь, когда я нарочно выпустил из
хлева коров. Ну, мы и пошли
- как будто за ними, - вниз по ручью. Эсо уронил радио. Катушка размоталась. И
раздался голос: "Шерман
хочет знать..." И что-то еще, насчет реки. Потому-то мы и двинулись вниз по
Огайо.
- Вон что, - сказал Хостеттер, - радио. С него-то все и началось, верно? Я
кое-что остался должен
Эсо за ту кражу. Я ему кое-что должен за тот кровавый пот, которым покрылся,
обнаружив, что приемник исчез.
- Хостеттер содрогнулся. - Господи Иисусе! Как подумаю, что вот-вот - и
меня бы из-за него обнаружили...
Ведь мне бы живым не выкарабкаться, знаешь ли. Ваши родные просто
посоветовали бы мне убираться
и больше никогда не показываться, но молва распространилась бы... Я вынужден был
бы бросить Эсо волкам
- и не сказал бы, что мне очень жаль. Но весьма скверно, что в это дело оказался
втянут и ты.
- Я вас никогда не корил. Я предупреждал Эсо, что так просто у него ничего
не получится.
- Что же, благодари фермеров: если бы не они, я бы ни за что не обратился
к Шерману с просьбой позволить
мне вас забрать. Я объяснял ему, что с вами наверняка разделаются - не
одна сторона, так другая. А я
бы не хотел, чтобы у меня на совести осталась ваша кровь. В конце концов он
сдался, но вот что я тебе скажу,
Лен: когда в следующий раз кто-нибудь даст тебе добрый совет, лучше прими его.
Лен потер оцарапанную веревкой шею:
- Да, сэр, спасибо вам. Я никогда не забуду, что вы для меня сделали.
Довольно строго - так, случалось, говаривал Па - Хостеттер сказал:
- Дело не в этом. Не во мне и не в Шермане. Просто - возможно, судьбы
многих людей зависят от того,
забудешь ты или нет.
Лен медленно спросил:
- Вы не боитесь, что мне не стоит доверять?
- Тут не совсем вопрос доверия.
- Тогда - в чем дело?
- Ты едешь в Барторстаун.
Лен нахмурился, пытаясь понять, к чему клонит собеседник.
- Но ведь я как раз туда и хочу попасть. И как раз из-за этого все
случилось.
Хостеттер сдвинул на затылок широкополую плоскую шляпу, и теперь лицо его
отчетливо виднелось в
лунном освещении. Глаза его, суровые и немигающие, воззрились на Лена.
- Ты едешь в Барторстаун, - повторил он. - У тебя в воображении существует
некое место, которое
ты так называешь, но попасть тебе предстоит вовсе не туда. Ты попадешь в
настоящий Барторстаун, а он, вероятно,
окажется не так уж сильно похож на то место, которое ты выдумал. И
возможно, тебе там не понравится.
Не исключено, что у тебя возникнут по этому поводу достаточно сильные
переживания. Вот почему я тебе и
говорю: не забывай, что ты нам кое-чем обязан.
- Послушайте, - спросил Лен, - а в Барторстауне можно учиться? Там можно
читать книги, разговаривать
о разных разностях, пользоваться машинами - и по-настоящему мыслить?
Хостеттер кивнул.
- Тогда мне там понравится, - заключил Лен. И взглянул на темную
безмолвную местность, скользившую
мимо в ночи, на спящую местность, полную ненависти и жажды убийства. - Я
не хочу ничего подобного
видеть. Не хочу.

- Я здорово надеюсь, - сказал Хостеттер, - что хотя бы ради меня ты там
приживешься. Мне и без того
предстоит довольно много хлопот. Надо объяснить Шерману насчет девушки. О
ней-то речи не было. Но я
тогда об этом и понятия не имел, а что теперь делать?
- А я здорово удивился, что она здесь, - признался Лен.
- Ну, она пришла сюда с Эсо, она помогла ему убежать и объявила, что не
может вернуться к родителям.
Поклялась, что во что бы то ни стало останется с ним, - и кажется, ей в
любом случае надо было с ним
ехать.
- Почему? - удивился Лен.
- А ты не знаешь?
- Нет.
- Прекраснейшая причина из всех возможных, - сказал Хостеттер. - Она ждет
от него ребенка.
Лен так и вытаращился на него, разинув рот. Хостеттер поднялся, и тут же
из будки вышел какой-то человек,
который сказал ему:
- Сэм говорит по радио с Коллинзом, не лучше ли и тебе туда спуститься,
Эд?
- Что-то стряслось?
- Ну, если я правильно понимаю, наш друг хочет предупредить, что за нами
устроили погоню по воде.
Коллинз говорит: два буксира тронулись сразу после того, как взошла луна.
Никаких барж они не тянут, а людей
на них набито, точно сельдей в бочке. Один буксир из Рефьюджа, другой - из
Шедуэлла.
Хостеттер нахмурился, выбивая из трубки пепел и ожесточенно затаптывая его
сапогом. Он сказал Лену:
- Мы попросили Коллинза вести наблюдение - просто так, на всякий пожарный
случай. У него имеется
крытая лодка, и он действует точно маневренная почта. Ну что же, пошли.
Такова уж доля всех барторстаунцев.
И к этому ты тоже со временем привыкнешь.

Глава 15

Лен последовал за Хостеттером и другим человеком, фамилия которого была
Ковач, в палубную будку.
Длина ее равнялась примерно двум третям длины пароходика, и построили ее больше
как укрытие для груза,
чем в качестве места, предназначенного для отдыха экипажа. Вдоль стен стояли
узкие скамьи, на одной из них
теперь лежала Эймити, волосы у нее рассыпались вокруг головы, бледное лицо
заливали слезы. Эсо сидел на
краешке скамьи, держа девушку за руку, и, судя по всему, находился здесь с ней
уже давно. Лен не помнил,
чтобы у его кузена было когда-либо прежде такое лицо: осунувшееся, озабоченное и
усталое. Лен взглянул на
Эймити. Она заговорила с ним, стараясь избегать его взгляда. Лен сказал ей:
- Привет.
И ему показалось, будто он обращается к кому-то чужому. С уже угасающей
щемящей болью он подумал
о светловолосой девушке, которую целовал под розовым кустом, и удивился, как это
она так быстро исчезла.
Перед ним лежала женщина. Женщина, принадлежащая другому, которой уже коснулись
житейские заботы и
беды и которой он вовсе не знал.
- Ты видел моего отца, Лен? - спросила Эймити. - С ним все в порядке?
- Было в порядке, когда мы в последний раз виделись, - ответил ей Лен. -
Фермеры ведь не по его
душу приходили. Они до него даже не дотронулись.
Эсо встал.
- Постарайся поспать немного. Вот что тебе нужно. - Он погладил ее руку, а
затем опустил тонкое
одеяло, которое было прибито над головой наподобие занавеса. Эймити протестующе
хмыкнула и попросила
его не отходить слишком далеко.
- Об этом не беспокойся, - сказал Эсо с едва заметным признаком отчаяния в
голосе. - Уйти тут особенно
и некуда. - Он быстро взглянул на Лена, потом - на Хостеттера. И Лен
сказал:
- Поздравляю, Эсо.
Румянец медленно выступил на щеках Эсо. Он расправил плечи и почти
горестно произнес:
- Думаю, что это - великое событие. И ты знаешь, как оно вышло, Лен. То
есть почему мы не могли
вовремя пожениться. Из-за судьи.

- Разумеется, - согласился Лен. - Знаю.
- И вот что я тебе еще скажу, - продолжал Эсо. - Я буду для своего ребенка
лучшим отцом, чем мой
папочка когда-то был для меня.
- Не знаю, - покачал головой Лен. - Мой-то отец был лучшим в мире, а я у
него оказался не больното
хорошим сыном.
Лен последовал за Хостеттером и Ковачем через люк по другой лесенке в
грузовой трюм. Кораблик не
отличался большим водоизмещением, но имел восемьдесят футов в длину и
восемнадцать в ширину, и каждый
его квадратный фут оказался забит ящиками, тюками и мешками. В трюме крепко
пахло деревом и речной водой,
мукой и шерстью, старой замазкой и дегтем. И еще много чем таким, чего Лен
определить не мог. Из-за
переборки приглушенно и грозно раздавался тяжелый ритмичный стук паровой машины.
Прямехонько над люком
было оставлено нечто вроде колодца, так что можно было спуститься по лесенке
и посмотреть, не сдвинулось
ли что и не съехало ли. Выглядела эта лесенка похожей на весьма прочное
сооружение, крепко присоединенное
к палубе. На потолке оказалась отодвинутая в сторону прямоугольная
дощечка, под ней темнело углубление,
а в углублении Лен заметил предмет, в котором Лен сразу признал радио,
хотя оно и было побольше того,
что они с Эсо прятали в дупле, да и в других отношениях имелась разница.
Возле радио сидел человек и чтото
говорил. Над головой у него висел один-единственный фонарь, который светил
ему.
- А, ну вот, пожалуйста, - сказал человек. - Подождите минуту. -
Повернулся и сообщил Хостеттеру:
- Он полагает, что там нам будет легко от них ускользнуть.
- Стоит попробовать, - отозвался Хостеттер. - А ты что думаешь, Джо?
Ковач заметил, что, с его точки зрения, Коллинз прав.
- Мы конечно же не хотим драться, а они намерены нас нагнать и уверены,
что это будет нетрудно.
Эсо тоже спустился по лесенке. Он стоял рядом с Леном и прислушивался.
- Уоттс? - спросил Эсо.
- Полагаю, он самый. Ну и показал же он небось прыть, когда дунул в
Шедуэлл собирать погоню.
- Они там все вконец свихнулись, - изрек Ковач, - не могут как следует
рассчитаться с фермерами,
вот им и взбрело в башку, будто мы должны за все расплатиться.
Ковач был крепким и плотным молодым человеком, загоревшим до черноты. Судя
по всему, не так-то
легко было его напугать, он и теперь не казался испуганным, но Лена поразила его
твердая решимость не дать
погоне из Рефыоджа перехватить их.
Хостеттер кивнул человеку, сидевшему возле радио.
- Порядок, Сэм. Давай-ка потолкуем с Розеном.
Сэм распрощался с Коллинзом и начал крутить-вертеть рычажки.
- Господи Боже, - вздохнул Эсо, почти рыдая. - А помнишь, как мы возились
с этой штукой - и даже
шепота не могли уловить? Тогда-то я и слямзил те книжки, - он покачал
головой.
- Если бы вам не удалось послушать его ночью, - сказал Хостеттер, - вы бы
вообще ничего не услышали.
- Теперь он ссутулился у ящика, нависнув над плечом Сэма.
- Это Лен додумался, - признался Эсо. - Он решил, что днем мы слишком
рискуем: нас могут увидеть
или подслушать.
- Вроде как теперь, - усмехнулся Ковач. - Мы вовсю подняли антенну, и все
ясней ясного, если только
кому есть чем посветить - любуйтесь на здоровье, люди добрые.
- Заткнись, - сказал Сэм, склонившись над радио. - Как ты полагаешь, могу
ли я... Эй, ребятки, вы
мне канал на минуту не освободите? Срочное дело. - Мешанина голосов, негромко
галдевшая из приемника,
отступила, и один-единственный голос отчетливо произнес:
- Это Петто с Индейского перевоза. Не я ли тебе нужен?
- Нет, - ответил Сэм. - Мне нужен Розен. Он в пределах досягаемости.
Помолчи пока, ладно? За нами
бандиты идут по пятам.
- О, - сказал голос Петто, - дайте знать, если понадобится помощь.
- Спасибо, - Сэм еще немного повертел рычажки, продолжая вызывать Розена.

Лен стоял у лесенки,
смотрел и слушал, и теперь ему казалось, будто всю свою жизнь в Пайперз Ран у
Пиматьюнинга он провел, пытаясь
извлечь голоса из упрямого маленького ящичка. Теперь, до предела
изумленный и усталый, он слушал,
смотрел, ничего не понимал и все же участвовал в происходящем.
- Эта штука куда больше, чем та, что попала к нам, - сказал Эсо,
придвигаясь поближе; глаза его засветились,
как когда-то прежде, уголки губ, поникшие от усталости, опять
приподнялись от возбуждения - А
как оно работает? И что такое антенна? И как...
Ковач принялся довольно туманно что-то объяснять насчет батарей и
транзисторов. Он говорил без особого
воодушевления. Его взгляд был прикован к лицу Хос-теттера, полузакрытому
полями шляпы, знакомой
коричневой меннонитской шляпы, а под ней - знакомые, подстриженные в скобку
волосы и такой знакомой
формы борода. Лен подумал о Па, о брате Джеймсе и его двух сыновьях, о бабушке,
которая теперь вряд ли
сожалеет о прежних временах, о малютке Эстер, которая уже небось вымахала в
длину, - и тут же отвернул
голову, чтобы не видеть больше Хостеттера. Теперь перед глазами Лена была только
равнодушная тьма вокруг
горящего фонаря, полная неясных, ни о чем не напоминающих силуэтов мешков и
ящиков. Машина стучала
глухо, медленно и тяжело, коротко вздыхая. Словно во сне, Лен слышал, как бьют
по воде лопасти колеса, а со
временем стал различать и другие звуки: деревянное поскрипыванье самого
пароходика, плеск и клокотанье
речной воды за его обшивкой. На один миг, как это иногда вдруг случается, он все
позабыл и поразился, а что
же он вообще здесь делает, и в конце концов осознал, что за последние двадцать
четыре часа случилось много
всякой всячины и он окончательно вымотался.
Сэм беседовал с Розеном.
- Мы собираемся набрать хорошую скорость. И наберем, чуть рассветет, если
только на мель не наскочим.
- Ну смотри, - ответил из приемника голос Розе-на, - фарватер нынче
небезопасен.
- Что-нибудь спускается через пороги?
- Да ничего, кроме сплавного леса, но он все забил и особенно густо
скопился по краям канала. Не хочется
трогать ворота, пока не вынудят обстоятельства. Я потратил годы на то,
чтобы здесь внедриться, а малейшее
подозрение...
- Только, чур, не жертвовать кораблем, - взмолился Ковач. - Нам на нем еще
плыть и плыть, и он для
меня ну прямо как родной. Должен быть другой путь.
- Дай-ка подумать, - сказал Розен.
Пока он думал, стояло долгое молчание. Люди вокруг радио ждали, тяжело
дыша, и тут довольно робко
зазвучал голос, сказавший:
- Это снова Петто с Индейского перевоза.
- Отлично. Что у тебя?
- Ну, я просто подумал. Вот уровень воды в реке сейчас низок, канал узок,
его было бы легко заблокировать.
- И что же у тебя на уме? - спросил Хостеттер.
- Там совсем неподалеку землечерпалка работает, - сказал Петто. - Люди на
ночь уходят в деревню,
так что нам нет нужды беспокоиться, не утонет ли кто. Ну, и если вы успеете там
пройти, пока еще темно, а мне
удастся подобраться к землечерпалке и спихнуть ее в воду, так здесь река делает
излучину и течение запросто
швырнет эту штуку набок. И готов спорить: только каноэ и пройдет, пока эту
махину не вытащат.
- Петто, - воскликнул Сэм, - ты прелесть! Слышал, Розен?
- Слышал. Похоже, что это выход.
- Безусловно, выход, - подхватил Ковач. - Но когда мы до тебя доберемся,
пропусти нас через шлюз
побыстрее. Просто на всякий случай.
- Буду следить, - сказал Розен. - Пока.
- Отлично, - промолвил Сэм. - Петто? - И они начали беседовать,
договариваясь о сигналах и сроках
и обсуждая обстановку на канале: между нынешним местонахождением парохода и
Индейским перевозом.

Ковач обернулся и взглянул на Лена с Эсо.
- Идемте, - сказал он. - У меня для вас есть работенка. Вы сколько-нибудь
разбираетесь в паровых
машинах?
- Немного, - ответил Лен.
- Ну, все, что вам надо знать о нашей, - это как в ней поддерживается
огонь. Мы торопимся.
- Мы постараемся, - сказал Лен, обрадованный, что и для него нашлось дело.
Он устал, но вынес бы и
большую усталость, если бы это помогло отвлечься от вертевшихся в голове
безрадостных мыслей, старых воспоминаний,
если бы прекратило маячить перед глазами лицо умирающего Дулински,
черты которого все заметней
смахивали на черты бедняги Сомза. Лен следом за Ковачем вскарабкался по
лесенке в палубную будку.
Эймити, очевидно, уснула: даже не шелохнулась, когда они проходили мимо. Эсо
двигался на цыпочках, беспокойно
посматривая на одеяло, занавешивающее ее скамью. На мгновение их овеяло
чистым и прохладным
ночным воздухом, затем они снова спустились вниз, в помещение, где находился
котел. Здесь стоял запах горячего
железа и угольной пыли. Покрытый потом человек с широкой лопатой двигался
между бункером и дверцей
топки. Ковач сказал:
- Вот тебе подмога, Чарли. Нам бы надо рвануть.
Чарли кивнул:
- Запасные лопаты вон там. - Он распахнул дверцу и принялся бросать в
топку уголь.
Лен снял рубашку. Эсо тоже начал было снимать, но остановился, расстегнув
ее наполовину, и сказал,
глядя на котел:
- А я думал, она совсем другая.
- Что? - спросил Ковач.
- Ну, машина. То есть, раз уж вы из Барторстауна, так у вас бы могла быть
любая машина, какую вы
пожелаете. Вот я и думал...
Ковач покачал головой:
- Дерево да уголь - все горючее, какое здесь водится. И нам приходится им
пользоваться. Кроме того,
когда останавливаешься то там, то тут на реке и на борт поднимаются всякиеразные,
первое, чего они хотят, -
это взглянуть на машину. И они бы в один миг заметили, что она какая-то не
такая. Или, допустим, авария. Что
тогда делать прикажешь - в Барторстаун за запасными частями посылать?
- Угу, - сказал Эсо, - понятно. - Он явно был разочарован.
Ковач ушел. Эсо снял наконец рубашку, взял лопату и пристроился рядом с
Леном у бункера. Они бросали
уголь в топку, пока Чарли возился с тягой и следил за аварийным клапаном.
Удары поршня раздавались
все чаще и чаще, все быстрее вспенивало воду колесо, и пароход стал набирать
скорость, мчась по течению.
Наконец Чарли сделал им знак немного подождать. И они остановились, опираясь на
лопаты и вытирая с лиц
пот. Эсо заметил:
- Не думаю, что Барторстаун окажется сильно похожим на то, каким мы его
воображали.
- Да, конечно, - согласился Лен, - ничего подобного тому, что нам
казалось.
Прошла словно целая вечность, пока кто-то не явился и не сообщил, что
гонка закончена и Лен с Эсо могут
быть свободными. Спотыкаясь, они выбрались на палубу. Лен чувствовал, как
дернулось и задрожало судно,
когда колеса дали задний ход. Это произошло за ночь не впервые, и Лен
подумал, что либо сам Ковач, либо
кто-то из его людей - поистине дьявол среди лоцманов. Лен облокотился о палубную
будку, дрожа от ночной
прохлады. Было то глухое темное время, когда луна уже покидает небо, а солнце
еще не взошло. Невысокий
берег виднелся расплывшимся черным пятном, по краю которого стлался туман. А
впереди вдруг возникла глухая
стена, словно река здесь кончалась, - еще минута, и пароходик неминуемо
разобьется. Лен зевнул и прислушался
к лягушкам. Пароход накренился, вписываясь в речную излучину. В лощинке
у излучины раскинулась
деревня, прямоугольные очертания домов скорее угадывались, чем виднелись. У
самой околицы пылало
два красных огонька - судя по всему, висящих в воздухе. На носовой палубе трижды
по-быстрому открыли и
закрыли горящий фонарь. Кто-то находившийся много ниже по реке ответил точно
такой же серией вспышек.

Если бы Лен не знал., что там кто-то есть, ни за что бы ему не различить зыбкий
силуэт катера, в котором сидел
человек. А затем из мрака на Лена буквально вылетело призрачное изображение
землечерпалки и тут же
скользнуло мимо: нечто, похожее на скелет или недостроенный дом, поставленное на
плоскую платформу,
очень массивное, с тяжелым железным ковшом. И вот уже землечерпалка позади, и
перед Леном маячат только
красные огни. Долгое время они вроде бы не двигались, а затем словно поплыли
немного в сторону. Еще чутьчуть
И вот - тяжело и неторопливо качнулись по длинной дуге в направлении
дальнего берега и замерли. Минуту
спустя вниз по реке прокатился шум. Эсо сказал:
- Им еще повезет, если они завтра в это же время вытащат эдакую громадину
на берег.
Лен кивнул. Он чувствовал, что стремительно теряет силы, оттого, возможно,
что впервые за несколько
недель очутился в полной безопасности: теперь рефьюджийцам их не достать - и что
куда бы ни передали их
преследователи, время и так и эдак упущено.
- Я, пожалуй, вздремну, - сказал Лен и ушел в будку. Эймити по-прежнему
спала за своим занавесом.
Лен выбрал скамейку как можно дальше от девушки и почти мгновенно уснул.
Последняя мысль, мелькнувшая
у него, была об Эсо: Эсо теперь отец. Почему-то это казалось не вполне
справедливым. Затем из пустоты вдруг
возникло лицо Уоттса и жуткий запах мокрой веревки. Лен подавился и хныкнул, и
тут на него нахлынула
тьма, спокойная и глубокая.

Глава 16

Все следующее утро они шли по каналу, затерявшись среди вереницы лодок,
буксиров, пароходов, плоскодонок,
спускавшихся по течению до самого залива, плавучих лавочек, которые
походили на бегущие по берегу
фургоны торговцев и направлялись к затерянным в глуши поселениям - к тем,
которых только по воде и
можно достичь. Пароход продвигался медленно, хотя Ковач и сказал, что Розен
пропускает их быстрей, чем
обычно, и Лену более чем хватало времени для того, чтобы сидеть и смотреть. В
пелене тумана взошло солнце.
Затем туман развеялся, но жара уже не напоминала сухую палящую жару предыдущего
дня. Воздух был густ и
тяжел, малейшее движение - и по телу струился пот. Ковач принюхался и сказал,
что надвигается гроза.
- Да, где-то к середине дня, - подтвердил Хостеттер, покосившись на небо.
- Угу, - Ковач кивнул. - Начнем-ка подыскивать местечко, чтобы стать на
якорь, - и ушел, поглощенный
заботами о своем корабле. Хостеттер сидел на палубе, ему удалось отыскать
удобное место в тени, отбрасываемой
будкой. Лен пристроился рядом. Эймити снова ушла на свою скамейку.
Эсо последовал за ней.
Время от времени сквозь узкие окошечки Лен хорошо слышал их голоса, но слов
разобрать не мог. Хостеттер с
завистью поглядывал на Ковача, а затем снова смотрел на свои здоровенные ручищи
с огромными ладонями,
огрубевшими оттого, что они постоянно держали вожжи.
- Мне их так не хватает, - вздохнул он.
- Чего? - спросил Лен, думавший о чем-то своем.
- Моих лошадок. Фургона. Кажется смешным после стольких лет просто сидеть.
Интересно, понравится
ли мне это.
- А я думал, вы счастливы вернуться домой.
- Счастлив. И давно пора, пока большинство моих друзей живо-здорово. Но
когда ведешь двойную
жизнь, это имеет свои недостатки. Я покинул Барторстаун почти тридцать лет назад
и возвращался туда за все
это время только один раз. Кстати, Пайперз Ран с некоторых пор кажется мне
больше похожим на родной дом.
Когда я сказал в свой последний приезд туда, что не против оставить бродячую
жизнь, мне предложили там
осесть. И знаешь, я бы с удовольствием так и поступил, - он задумался, глядя,
как работают люди у шлюза, но,
в сущности, не видя их. - Полагаю, все еще вернется, - продолжал он. - В конце
концов, место, где ты родился
и вырос... Но это кажется таким забавным: снова побриться. И одежду эту я
носил так долго...

Вода с журчанием и свистом покидала шлюз, пароход медленно опускался, и
вот уже приходилось задирать
голову, чтобы увидеть берег. Солнце палило нещадно, ни малейшим ветерком не
веяло в этой глубокой
коробке. Лен полузакрыл глаза и убрал под себя ноги: иначе их жгло солнце.
- Кто вы? - спросил он.
Хостеттер повернул голову и взглянул на юношу:
- Торговец.
- Нет, а по-настоящему. Кто вы у себя Барторстауне?
- Торговец.
Лен нахмурился:
- Кажется, понимаю. Я думал, что все люди из Барторстауна - это что-нибудь
такое... Ну, ученые,
изобретатели и в том же духе.
- А я торговец, - повторил Хостеттер. - Вот Ковач - капитан речного
парохода, Розен - дельный
администратор, он следит, чтобы канал вовремя ремонтировали и содержали в
порядке, потому что для нас это
жизненно важно. Петто с Индейского перевоза. Я знал когда-то его отца, он
здорово разбирался в электронике,
а парень - торговец вроде меня, разве что больше моего сидит на месте.
Потенциальных ученых и техников в
Барторстауне - примерно столько же, сколько и в любой другой общине, а мы, все
остальные, нужны им, чтобы
дело двигалось.
- Вы хотите сказать, - медленно произнес Лен, сопоставляя услышанное с
кое-какими укоренившимися
у него представлениями, - что все эти годы вы действительно...
- Торговал, - сказал Хостеттер. - Да. В Барторстауне больше четырехсот
человек, не считая нас, которые
вне его. Всем надо есть и одеваться. Существуют также другие вещи: железо,
сплавы, химические препараты,
лекарства и так далее. И все это надо привозить откуда-то извне.
- Понятно, - сказал Лен, и настала долгая пауза. Затем он печально
вымолвил: - Четыреста человек
- это даже наполовину меньше, чем в Рефьюдже.
- Это почти на девяносто процентов больше, чем вообще можно было бы
предположить. Первоначально
там жило человек тридцать пять-сорок, все специалисты, работавшие над
сверхсекретными правительственными
заданиями. Затем, когда пошла реакция на войну и дело начало принимать
скверный оборот, туда пришлось
привезти многих других, да еще и с семьями: ученых, учителей, людей,
которые вне Барторстауна больше
не пользовались сочувствием. Нам здорово повезло: в стране имелось множество
секретных учреждений, но
Барторстаун оказался единственным, которое не раскрыли и не выдали, от которого
не пришлось отказаться.
Руки Лена сжались на коленях, глаза его сверкали.
- И что они делали, эти сорок человек? Специалисты?
Лицо Хостеттера приняло какое-то необычное выражение, но он только и
сказал:
Пытались найти ответ на один вопрос. На какой именно, я тебе сказать не
могу, Лен. Все, что я вправе
тебе сообщить: пока что они его так и не нашли.
- Но все еще пытаются? - спросил Лен. - Или вы мне и этого сказать не
можете?
- Подожди. Когда ты попадешь туда, ты сможешь задавать любые вопросы,
какие ни пожелаешь, людям,
которым на них дозволено отвечать. Мне не дозволено.
- Когда я попаду туда, - пробормотал Лен. - До чего это странно звучит:
когда я попаду в Барторстаун.
Я миллион раз мысленно повторял эти слова, и вот я туда в самом деле еду.
Когда я попаду в Барторстаун.
- Будь осторожен, не упоминай это название слишком часто.
- Не беспокойтесь. На что он вообще похож?
- Ну, в сущности, - ответил Хостеттер, - это дыра. Пайперз Ран, Рефьюдж,
Луисвилль здесь неподалеку
- все они его бы затмили.
Лен взглянул на живописное селение, растянувшееся вдоль-берега канала, на
усеянную фермерскими
усадьбами и пасущимися стадами широкую зеленую равнину позади него и сказал,
вспомнив былые мечты:
- И никаких ярких огней? Никаких башен?
- Огней - ну, и да, и нет. А что касается башен, боюсь, их там не водится.

- О, - сказал Лен и умолк. Пароход скользил себе дальше, меж досок палубы
мягко пузырилась смола,
дышать становилось все тяжелее. Некоторое время спустя Хостеттер снял свою
широкополую шляпу, вытер
лоб и сказал:
- Ну и жарища. Нет, это не может так долго продолжаться.
Лен взглянул вверх. Небо было безоблачным и густо-синим, но юноша заметил:
- Да, погода явно вот-вот переменится. Будет хороший дождь. - Он снова
устремил взгляд на селение.
- А здесь когда-то стоял город, верно?
- И большой.
- Да, теперь помню. Его назвали в честь короля Франции. Мистер
Хостеттер...
- А?
- А что случилось с этими странами? С Францией, например?
- У них там теперь все вроде как у нас - у тех, кто был на победившей
стороне. И один Бог ведает, что
случилось с теми, кто проиграл войну. Весь мир был здорово отброшен назад - ко
временам, когда Луисвилль
впервые дорос до своих нынешних размеров, а канал только-только прорыли. Но,
похоже, есть разница. Тогдато
все жаждали развития и перемен.
- И что, так навсегда и останется?
- Ничто никогда не стоит на месте, - ответил Хостеттер.
- Но это будет не в мое время, - пробормотал Лен, вспомнив судью Тэйлора.
- И не при моих детях.
- И мысленно услыхал отчаянный, печальный звук: то рушились высокие здания,
подобные воздушным замкам.
- И все-таки, - заметил Хостеттер, - это добрый мир. Ищи в нем радость.
- Добрый, - с горечью отозвался Лен, - мир, полный людей, вроде Бердетта,
Уоттса и тех, кто убил
Сомза.
- Лен, мир всегда был полон людей вроде них, и всегда будет. Не требуй
невозможного.
- Что вы имеете в виду?
- Это у тебя возрастное, - сказал Хостеттер, - не беспокойся. Время само
обо всем позаботится.
Они миновали последние шлюзы и снова вышли в реку ниже больших водопадов.
К середине дня вся северная
часть неба стала пурпурной и местность погрузилась в безмолвие.
- Гроза приближается, - сказал Ковач и послал ребят вниз - помогать
кочегару. Пароход с шумом
бежал по течению, пена летела с колес, становилось все тише и жарче, пока не
показалось, что мир вот-вот разорвется,
а затем резкий удар и последовавший за ним раскат заглушили скрежет
лопат и звяканье дверцы. Наконец
Сэм просунул голову на лесенку и крикнул Чарли, что пора закругляться и
двигаться к берегу. Лен с Эсо,
взмокшие и пошатывающиеся, вынырнули в зловещий сумрак, под небо, опрокинутое
над землей, точно черный
колпак. Теперь судно стояло на якоре посреди реки под прикрытием острова, и
северный берег, крутой и
обрывистый, вздымающийся поодаль, защищал их от ветра.
- Началось, - сказал Хостеттер.
Они нырнули под кровлю будки. Сперва налетел ветер, пригнув деревья и
вывернув их листву изнанкой
вверх. Затем хлынул дождь, ветер подхватил его, и образовалась белая завеса,
которая окутала мир, лишь мелькали
то и дело листья, прутики и летящие ветви. А там вспыхнула молния, ударил
гром и затрещали деревья,
потом, много времени спустя, остался только шум дождя, льющегося вниз тяжелыми и
прямыми струями,
словно где-то опрокинули ведро. Люди выглянули на палубу, содрогаясь от
внезапной прохлады, убедились,
что все надежно закреплено, а затем распределили дежурства. Дождь притих и почти
прекратился, после чего
вдруг разразился снова, опять загремела гроза, и во время своего дежурства Лен
видел молнии, полыхавшие по
всему горизонту. Бесконечные вихри плясали по краю воздушной волны, двигавшейся
с севера. Около полуночи
сквозь затихающий шум дождя и отдаленный гром Лен услышал новый звук и понял,
что это поднимается в
реке вода. Они снова вышли в путь на чистой и ясной заре, дул приятный ветерок,
и небо, похожее на отмытую
дочиста фарфоровую посудину, было испещрено белыми облачками. Только обломанные
ветви и речная вода,
замутненная грязью и мусором, напоминали о разгулявшейся ночью непогоде. В
полумиле ниже того места, где
Ковач бросил якорь, они миновали буксир с караваном баржей, выброшенные на южный
берег, а еще ниже, в
миле или двух, - плавучую лавку, налетевшую на топляк и застрявшую на отмели.

Таково было начало долгого путешествия и долгого странного периода в жизни
Лена, похожего на сон.
Они прошли по Огайо до самого устья и повернули на север по Миссисипи. Теперь
они двигались против течения,
медленно и осторожно пробиваясь вверх по реке, которая постоянно
поворачивала то вправо, то влево так
резко, что все время казалось: вот-вот корабль вылетит насушу близ очередной
вехи. Команда извела весь уголь
и запаслась дровами на пристани на иллинойском берегу, затем судно двинулось
дальше к устью Миссури, после
чего много дней барахталось, одолевая стремнины Биг Мадди. Почти все время
стояла жара. Случались
грозы и дожди, а где-то в середине августа выдалось несколько ночей, достаточно
холодных, чтобы вспомнить
об осени. Иногда ветер дул так резко в лоб, что приходилось становиться на якорь
и ждать, глядя, как летят
мимо суденышки, движущиеся вниз по реке. Иногда после дождя вода поднималась и
бежала так быстро, что
судно не могло продвигаться, а затем так же быстро спадала. Нередко они слишком
поздно замечали, как предательски
изменилось русло. Приходилось прилагать титанические усилия и
проливать ручьи пота, чтобы
сняться с песчаной отмели, на которую вдруг случалось угодить. Грязная вода
пачкала котел, хочешь не хочешь,
останавливайся и чисти, да еще и стоянки, чтобы запастись дровами. Как-то
раз Эсо хмыкнул:
- У, черт, сколько надо тащиться до этого Барторстауна.
- Эсо, - заметил Хостеттер, - вот что я тебе скажу. Если бы у нас были
аэропланы, мы бы на них с
удовольствием летали. Но аэропланов у нас нет, а так все-таки лучше, чем пешком,
как ты очень скоро обнаружишь.
- Нам еще очень далеко? - спросил Лен.
Хостеттер резко мотнул головой в сторону запада:
- До самых Скалистых гор.
- И сколько осталось?
- Еще месяц. Может, и больше, если что-то стрясется. Если нет, то,
возможно, и меньше.
- И вы нам не скажете, на что это похоже? - спросил Эсо. - На что это
действительно похоже, как
выглядит и каково там жить?
Но Хостеттер только отрывисто сказал:
- Приедем - сами увидите.
Говорить с ними о Барторстауне торговец наотрез отказался. Разве что
обмолвился как-то, что в Пайперз
Ран куда приятней, и больше - ни слова. Молчали и другие. И неважно, в какой
форме задавался вопрос, как
ловко велся разговор, чтобы загнать кого-то в угол, - ни слова о Барторстауне, и
точка. И Лен понял, что они,
наверное, боятся.
- Вы опасаетесь, что мы все разболтаем, - сказал он Хостеттеру и добавил,
отнюдь не упрекая, а просто
констатируя факт: - Полагаю, вы нам пока что не доверяете.
- Дело не в доверии. Дело лишь в том, что ни один барторстаунец никогда об
этом не говорит, и, право,
не стоит к ним приставать.
- Извините, - сказал Лен. - Просто мы столько об этом думали. Полагаю, нам
многому нужно научиться.
- Да, многому, - задумчиво согласился Хостеттер. - Причем это будет
нелегко. Очень многое окажется
в противоречии с той верой, в которой вы воспитаны. И мне наплевать, как
вы все это проглотите, но коечто
вы должны усвоить.
- Меня это не смутит, - пообещал Эсо.
- Да, - согласился Хостеттер, - сомневаюсь, что смутит. Но Лен - совсем
другой.
- В каком смысле другой? - спросил Лен, малость ощетинившись.
- Эсо просто мотает себе на ус то да се, - пояснил Хостеттер, - а ты
мучаешься и беспокоишься.
Позднее, когда Эсо ушел, Хостеттер положил руку на плечо Лену и улыбнулся,
окинув его пристальным
глубоким взглядом. Лен тут же улыбнулся в ответ и сказал:
- Бывают моменты, когда вы просто ужас до чего напоминаете мне Па.
- Приятно слышать, - сказал Хостеттер. - Действительно, приятно.

Глава 17

Характер местности изменился. Поросшие лесами зеленые холмы делались все
ниже и мельче, пока не
исчезли совсем, и вот уже небо стало невероятно огромным и протянулось над
необозримой серо-зеленой равниной,
которая, казалось, продолжается в бесконечности за пределами мира и
затягивает в свои пустынные
просторы человеческий взгляд, пока глаза не начинают болеть, и вот уже ты жадно
отыскиваешь дерево или
хотя бы высокий куст, который разбил бы унылую линию горизонта. По берегам
раскинулись процветающие
селения, и Хостеттер сказал, что эти земли, несмотря на свой непривлекательный
вид, хороши для фермеров. И
все-таки Лена, привыкшего к более живым и разнообразным пейзажам, эти плоские
унылые равнины немало
раздражали. Впрочем, по ночам они обретали великолепие, ветер гулял по
просторам, а над ними сверкало обилие
звезд, какого Лен прежде не видел.
- К этому далеко не сразу привыкнешь, - заметил Хостеттер, - но в здешних
краях есть своя красота.
Она почти везде есть, если только не закрывать глаза и не отворачиваться
мыслями. Так что я, пожалуй, напрасно
так язвительно отозвался о Барторстауне.
- Хотя, возможно, то были не пустые слова, - сказал Лен. - А знаете, что я
думаю? Вам, наверное, не
очень-то хочется возвращаться.
- Перемены всегда не в радость, - отозвался Хостеттер. - Привыкаешь вести
себя так или иначе, и
всегда тяжело ломать привычку.
Лену пришла в голову мысль, которая, как ни странно, никогда раньше не
приходила, и он спросил:
- А у вас в Барторстауне есть семья?
Торговец покачал головой:
- Я всегда был слишком бродягой по натуре, мне не хотелось ничем себя
связывать.
И тут же оба непроизвольно оглянулись на палубу, где сидели Эсо с Эймити.
- До чего легко у них все вышло, - вырвалось у Хостеттера.
Было нечто собственническое в позе Эймити, в том, как ее голова склонилась
к Эсо, а рука покоилась на
его руке. Она начала полнеть, ее рот приобрел капризные очертания, она весьма
серьезно относилась к своему
будущему, пусть еще не слишком скорому материнству. Лен вздрогнул, вспомнив
беседку среди роз.
- Да, - усмехнулся Хостеттер, - понимаю. Но ты должен признать, что они
известным образом стоят
друг друга.
- Почему-то никак не могу вообразить Эсо отцом.
- Возможно, он тебя еще поразит, - сказал торговец. - Кроме того, уж онато
сумеет держать мужа в
узде. Не слишком задирай нос, малыш. Твое время еще придет.
- Нет, если я о себе что-то знаю, - возразил Лен.
Хостеттер снова усмехнулся. Судно упорно пробивалось вперед, к устью
Платте. Лен работал, ел, спал, а
в свободное время думал. Он словно чего-то лишился и немного погодя догадался,
чего именно и почему утрата
делает его таким несчастливым. Он потерял образ Барторстауна, который так
далеко пронес с собой, за которым
следовал от самого дома. Греза развеялась, и место ее заняли совокупность
конкретных фактов и лакуна,
которую следовало заполнить. Барторстаун - довоенное сверхсекретное армейское
учреждение, предназначенное
для научных исследований и названное в честь Генри Уолтэма Бартора,
секретаря Министерства обороны,
его основателя, - не удавалось пока что ясно себе представить. Надо было
увидеть, каково оно в действительности,
а пока что - одна пустота, и Лен чувствовал себя так, как если бы
кто-то умер. А поскольку умерла
бабушка и эти две вещи были тесно связаны в его сознании, он не мог думать о
Барторстауне, не вспоминая
бабушку, особенно - слова, которые она произнесла с вызовом и которые так
взбесили Па. Лен задавался вопросом,
а знала ли она, куда он убежал. Он надеялся, что да. И ему казалось, что
ей это было бы приятно.
Как-то ночью они бросили якорь у низкого берега посреди неизвестно чего -
во всяком случае, до самого
горизонта только и было, что травы прерий и бесконечное небо, и не
раздавалось ни звука, разве что свистел,
не унимаясь, ветер и все текла, не останавливаясь, река. Утром началась
разгрузка корабля. Около полудня Лен
остановился на миг, чтобы отдышаться и вытереть пот, застилавший глаза. И увидел
столб пыли, движущийся
вдали по прерии и приближающийся к реке.

Хостеттер кивнул:
- Это наши ребята с фургонами. Отсюда мы срежем угол до долины Платте, а
остальных подберем у
Саут Форка.
- А потом? - спросил Лен, и прежнее волнение шевельнулось в нем, заставив
сердце биться быстрее.
- А потом останется последний участок пути.
Несколько часов спустя подошли фургоны, всего восемь, большие и
громоздкие, рассчитанные на тяжелый
груз и запряженные мулами. Люди, которые их пригнали, были загорелыми и
обветренными. Когда они
сняли шляпы, оказалось, что у каждого в верхней части лба - белая полоска.
Белизна осталась также в морщинах
около глаз, ибо солнечные лучи не проникали вглубь складок. Вновь прибывшие
приветствовали Ковача и
его команду как старых друзей и тепло пожали руку Хостеттеру, поздравляя его с
возвращением. Затем один из
них, старикан с проницательным взглядом и плечами столь широченными, что,
казалось, он бы и сам мог тащить
фургон, если бы мулы пали, пристально посмотрел на Лена с Эсо и сказал
Хостеттеру:
- А, так это и есть ваши мальчики?
- Ну, - ответил Хостеттер, слегка покраснев.
Старикан медленно обошел обоих, склонив голову набок.
- Мой сын был на берегах Огайо года три тому назад. Он говорил, кругом
только и слышно, что о мальчиках
Хостеттера - где они, что поделывают, да чтоб ему дали знать, когда они
двинутся дальше.
- Ну, уж ты скажешь, - ответил Хостеттер. Лицо его было кирпично-красным.
- Всего-то двое ребятишек.
И я знаю их с самого рождения.
Старикан описал круг и встал перед двоюродными братьями. Протянул похожую
на дубовый горбыль
лапищу и серьезно, по очереди, пожал руку каждому из них.
- Мальчики Хостеттера, - сказал он, - я рад, что вы явились сюда, прежде
чем мой старый друг Эд
вконец пропал, - и, смеясь, отошел. Хостеттер фыркнул и принялся разбрасывать
ящики и бочки, а Ковач разразился
смехом.
- Он вообще-то не просто шутит, - пояснил Ковач, мотнув головой в
направлении старикана. - Эд не
давал покоя ни одному радиоприемнику в тех краях.
- Ладно, к черту, - буркнул Хостеттер. - Подумаешь, пара ребятишек. А вы
бы что стали делать на
моем месте?
В эту ночь они разбили лагерь у реки, а на следующий день нагрузили
фургоны, тщательно приготовив в
них себе постели и отведя в одном из них место для отдыха и сна Эймити. Ковач
вел пароход до верховьев
Миссури, и вскоре после полудня там развели пары, корабль засвистел и тронулся в
путь. Мулов подогнали к
фургонам два-три всадника на маленьких крепких лошадках, каких Лену прежде
видеть не случалось. Лен помог
запрячь мулов, а затем влез в один из фургонов. Щелкнули длинные кнуты,
погонщики закричали, и мулы
медленно побрели через травы прерии. Тут же раздался тяжелый скрип колес и стон
осей. На закате, очутившись
далеко в необъятной степи, Лен все еще видел пароход на реке. И утром
пароход все еще виднелся, но
много дальше, а позднее, днем, Лен потерял его из виду. И прерия стала еще
огромнее и пустыннее.
Платте широко и мелко разливается среди песчаных холмов, солнце жарит,
ветер свищет, а степь все тянется
в бесконечность. Лен с неимоверной тоской вспоминал Огайо. Но некоторое
время спустя, привыкнув, он
начал понимать, что перед ним совершенно новые мир и образ жизни, которые не
кажутся такими уж скверными,
если отрешиться от назойливых воспоминаний о зеленых лесах, зеленых лугах,
дождях и пашнях. Запыленные
тополя, росшие на берегу, показались ему ничуть не хуже дубов, а стоявшие у
реки ранчо оказались еще
гостеприимней, чем деревушки его родного края, - ведь ранчо были так далеко друг
от друга. Грубые на вид,
выжженные солнцем, они оказались все же достаточно уютными. И здешний народ Лену
нравился: суровые и
загорелые женщины и мужчины, которые, казалось, теряют частицу себя, когда
расстаются со своими лошадьми.

За песчаными холмами раскинулась прерия, там разгуливали огромные одичавшие
стада скота и табуны
бродячих коней: источник существования здешних охотников и торговцев. Хостеттер
сказал, что эти дикие быки
и коровы - потомки довоенного домашнего скота, отвыкшие от человека в дни
великих потрясений, которые
последовали за упадком городов и соответствующим разрушением прежней системы
распределения благ.
- Они доходят до самой мексиканской границы, - объяснял он. - Ограждений
там теперь нет. Здешние
фермеры давным-давно перевелись. В течение жизни поколений ни один плуг не
царапал этих равнин, а
трава вырастает вновь даже в самых страшных из пустынь, созданных человеком, как
того и желал Господь
всемилостивый. - Он глубоко вздохнул, обозревая местность до горизонта. - А в
этом что-то есть, верно,
Лен? Я имею в виду, что на востоке вечно что-нибудь заслоняет горизонт: холмы,
леса или дальний склон речной
долины.
- Надеюсь, вы не хотите, чтобы я признался, что мне не нравится восток, -
заметил Лен. - Но здесь
мне тоже начинает нравиться. Здешние места так просторны и пустынны, что меня не
покидает чувство, будто
я в них вот-вот затеряюсь.
Было сухо. Ветер бил и хлестал путников, впитывая влагу, будто гигантская
пиявка. Сколько Лен ни пил,
жажда не проходила, а на дне чашки всякий раз оказывался песок. Мулы тащились
вперед, все новые мили дороги
убегали из-под колес фургона, но так незаметно, по местам столь
однообразным, что Лену казалось, будто
караван вовсе не движется. Дикий скот спускался к водопою глубокими оврагами
среди песчаных холмов, по
ночам выли и тявкали койоты, почтительно умолкавшие перед тем, как раздастся
более низкий, леденящий
кровь голос какого-нибудь бродяги волка. Иногда случалось ехать целыми днями, не
видя ни ранчо, ни какихлибо
других признаков человеческой жизни. Как-то попался лагерь, куда вернулись
с хорошей добычей охотники,
занятые теперь разделыванием туш, засолом говядины и обработкой кож. А
время шло и было, подобно
времени на реке, бесконечно.
Вот и место встречи у Саут Форка на лугу, увядшем и выгоревшем от солнца,
но все же радующем глаз
по сравнению с песчаной пустыней, раскинувшейся кругом и нарушаемой, насколько
достигает глаз, только
неглубоким речным руслом. Когда они снова выступили в путь, в караване был
тридцать один фургон и около
семидесяти человек. Некоторые из них пришли прямо через Великие Равнины, другие
- с севера и с запада, а
везли они с собой всевозможный груз: от шерсти до железных болванок и пороха.
Хостеттер объяснил, что
прочие караваны с грузами вроде этого вышли из Арканзаса и обширного края на юге
и западе, а другие все
еще движутся по старому маршруту - через Южный Перевал из местности,
расположенной к западу от гор.
Все припасы необходимо доставить до зимы, потому что Равнины - страшное место,
когда дуют северные
ветра, а единственный ведущий к Барторстауну перевал засыпан снегом. Время от
времени в определенных
точках путники встречали группы людей, разбивавших временный лагерь и
дожидавшихся их. И тогда они останавливались
поторговать, а в одном месте, где в Саут Форк вливалась какая-то
речушка и стояла деревенька в
четыре дома, к ним примкнули еще два фургона, груженных шкурами и сушеным мясом.
Убедившись, что его
и Хостеттера никто не слышит, Лен спросил:
- А у этих людей не возникает никаких подозрений? В смысле, насчет того,
куда мы направляемся?
Хостеттер покачал головой:
- Незачем им нас в чем-то подозревать. Они знают.
- Знают, что мы идем в Барторстаун? - недоверчиво спросил Лен.
- Разумеется, - подтвердил Хостеттер. - Но они не знают, что они это
знают. Вот когда ты туда попадешь,
поймешь, что я имею в виду.
Больше Лен не стал ничего спрашивать, но все думал об этом - и, кажется,
никак не мог найти в этих
словах никакого смысла. А фургончик громыхал себе дальше под палящим зноем. И
как-то на исходе дня, когда
Скалистые горы маячили на западе, откуда-то спереди раздался внезапный крик.

Он разнесся по всему каравану,
от погонщика к погонщику, и фургоны, резко качнувшись, затормозили.
Хостеттер потянулся назад за
ружьем, а Лен спросил:
- Что такое?
Хостеттер ответил вопросом:
- Полагаю, ты слыхал о новых исмаэлитах?
- Слыхал.
- Ну, так сейчас ты их увидишь.
Следуя взглядом за жестом Хостеттера, Лен поглядел на закат, сощурив
глаза. И увидел на вершине низкого
голого утеса толпу людей - возможно, с полсотни, - смотревших вниз.

Глава 18

Следом за Хостеттером Лен соскочил наземь. Погонщик остался на месте,
чтобы иметь возможность передвинуть
фургон в случае, если получит приказ перестроиться и приготовиться к
обороне. К Лену с Хостеттером
присоединились Эсо и еще несколько мужчин, в том числе и плечистый, со
сверкающими глазами, старикан
Уэппло. У большинства были ружья.
- Что надо делать? - спросил Лен.
Старик ответил:
- Подождать.
Стали ждать. Двое мужчин и женщина медленно спустились с утеса, а
предводитель каравана столь же
неспешной походкой двинулся им навстречу; за ним шли с полдюжины вооруженных
мужчин, готовых прикрыть
его. Лен смотрел во все глаза.
Люди, собравшиеся на утесе, напоминали нелепое сборище огородных пугал,
сделанных из старых костей
и почерневших кожаных ремней. Особенно ужасным оказалось, что в этой толпе
стояли и дети, глазевшие
на незнакомых людей и фургоны с естественным детским изумлением и волнением.
Люди эти носили козьи
шкуры, весьма напоминающие те, в каких на картинках в старой Библии изображен
Иоанн Креститель, или же
их прикрывали длинные одеяния из грязной белой ткани, развевающиеся, словно
простыни. Их длинные спутанные
волосы свисали, закрывая спины. Мужчины отпускали бороды по грудь.
Выглядели все они изможденными,
и даже дети казались вконец изголодавшими и отчаявшимися. Глаза у них
глубоко запали; возможно,
заходящее солнце создавало иллюзию, но Лену показалось, что эти глаза неистово
пылают, будто раскаленные
угли, - точь-в-точь как у бешеной собаки, которую он когда-то видел.
- Они что, на нас нападут? - спросил Лен.
- Пока ничего не могу сказать, - пожал плечами Уэппло. - Иногда эти люди
нападают, иногда - нет.
Смотря по обстоятельствам.
- В каком смысле? - не понял Эсо. - Что за обстоятельства?
- О, зависит от того, "в ударе" они или нет. В основном они просто
скитаются, молятся да постятся, как
подобает святым. Но иной раз кто-то из них вдруг поднимает крик, мечется,
бросается наземь и бьется - а это
признак того, что этот человек удостоен особой милости Божией. Тогда все
остальные начинают гикать, кричать
и хлестать себя терновыми ветками, а случается - и бичами. Бичи, видишь ли,
- это единственное, что
разрешено их верой в качестве личного имущества. И вот, достаточно потрудившись
над собой, они сбиваются
в стаю и умерщвляют какого-нибудь ранчера, который оскорбил Господа, ибо
ублажает свою плоть, заботясь о
крове и набитом брюхе. И расправиться с кем-нибудь они способны весьма лихо.
Лен содрогнулся. Лица исмаэлитов внушили ему страх. Он вспомнил, как
шагали на Рефьюдж фермеры
и как ужаснуло его тогда выражение решимости на их суровых каменных лицах. Но
там все-таки было иначе -
фанатизм фермеров вспыхивал, только если их подстрекали. А эти люди жили
фанатизмом, существовали ради
него и служили ему, не задавая вопросов, не ища причин, не рассуждая.
Лен надеялся, что схватка не состоится. И она не состоялась. Двое мужчин с
дикими физиономиями и
одна женщина - тощее создание с острыми голенными костями, мелькавшими из-под
савана при движении, и
с развевающимися по плечам спутанными космами - что-то прокричали, но расстояние
было слишком велико,
чтобы разобрать, что именно. Но несколько минут спустя предводитель каравана
обернулся и заговорил с мужчинами
позади него, двое из которых тут же зашагали назад, к повозкам. Они
отыскали среди фургонов какойто
один, и Уэппло хмыкнул:
- На этот раз обошлось. Им просто нужно немного пороху.

- Пороху? - с недоверием спросил Лен.
- Их религия как будто не приказывает им умирать голодной смертью, и
каждый отряд - а это только
один из немногих, сам понимаешь, - имеет парочку ружей. Я слышал, они никогда не
убивают молодую корову,
только старых быков, у которых достаточно жесткое мясо, чтобы умерщвлять чью
угодно плоть.
- Но - порох... - сказал Лен. - А по ранчерам они тоже стреляют?
Старик покачал головой:
- Когда они убивают, они орудуют ножом и когтями. Полагаю, такой метод им
ближе. Кроме того, пороха
они запасают только-только, чтобы поддерживать свою жизнь, - он кивнул в
направлении двух мужчин,
которые возвращались к исмаэлитам, неся небольшой бочонок. Пронзительный звук:
полувытье-полужужжанье
раздался из второго от Лена с Уэппло и Эсо фургона. Эсо сказал:
- О Боже, меня зовет Эймити. До смерти напугалась небось. - Он повернул и
немедленно побежал к
фургону. Лен не сводил глаз с новых исмаэлитов.
- Откуда они взялись? - спросил он, пытаясь вспомнить все, что о них
слышал. Они были одной из самых
ранних экстремистских сект, но больше он о них, в сущности, ничего не знал.
- Начнем с того, что такие и раньше водились, - сказал Хостеттер. - Под
другими названиями, конечно,
и отнюдь не настолько безумные, потому что давление общества их более или
менее сдерживало, однако
почву они готовили. Когда новоисмаэлитское движение оформилось и возникло в
своем нынешнем виде, к нему
стали примыкать добровольцы. И еще больше явилось сюда с востока тех, кто был
прирожденными бедокурами
и от кого жаждали избавиться приличные люди.
Маленький бочонок с порохом перешел в другие руки. Лен спросил:
- И что они вам за это дают?
- Ничего. Святым не пристало покупать и продавать. И в любом случае, у них
ничего нет. Коли уж говорить
напрямую, то я не знаю, почему мы им вообще что-то даем. Полагаю, -
заметил Уэппло, - что это,
вероятно, ради детишек. Время от времени, знаешь ли, находишь кого-то из них,
затерявшегося в зарослях
шалфея, словно щенок койота. Если они еще достаточно маленькие и если их
правильно воспитать, вырастают
лихие и славные ребятки, не хуже любых других.
Женщина высоко подняла руки; Лен так и не понял, благословляя или
проклиная. Ветер отбросил прямые
волосы с ее лица, и Лен был потрясен, увидев, что она молода и могла бы
считаться хорошенькой, если бы
щеки ее не запали, а глаза не сверкали голодной злобой. Затем женщина и оба
мужчины снова вскарабкались на
вершину утеса, и через пять минут вся компания исчезла, скрывшись за изрезанными
холмами. Но в ту ночь
барторстаунцы удвоили охрану.
Два дня спустя они наполнили каждый бочонок, ведро и бутыль водой и стали
удаляться от реки на югозапад
по дикой и поразительно пустынной равнине, выжженной солнцем, выметенной
ветрами и сухой, словно
старый череп. Теперь фургоны карабкались к далеким бастионам из красного камня,
позади которых беспорядочной
синей массой вздымались в отдалении новые вершины. Мулы и люди трудились
вместе, медленно волоча
фургоны, и Лен мало-помалу возненавидел солнце. Он все глядел на жестокие
равнодушные вершины
вдали и удивлялся. Затем, когда вода почти иссякла, красные скалы отодвинулись к
западу и показалась расселина:
по ширине - как раз, чтобы проехали два фургона. Хостеттер сказал:
- Вот и первые ворота.
Они вереницей въехали в расселину. Дорога была гладкой, словно ее
проложили, но шла круто в гору, и
теперь все, кроме Эймити, брели пешком, чтобы облегчить работу мулам. Минуту
спустя без какого-либо приказа,
который услыхал бы Лен, и вообще без любой понятной ему причины все
остановились. Он спросил почему.
- Так полагается, - сказал Хостеттер. - На нас вообще-то не идут толпами,
как можно подумать по
разговорам в этой стране, но даже кролик не проскочит здесь незамеченным. И в
этом месте принято останавливаться
и давать себя получше разглядеть. Если кто-то не затормозит, сразу
ясно, что он чужой.

Лен вывернул шею, но не смог увидеть ничего, кроме красного камня. Рядом
шли Эсо и Уэппло. Старик
рассмеялся и сказал:
- Мальчик, они там, в Барторстауне, смотрят сейчас прямо на тебя. Да-да. И
тщательно изучают. Если
твой вид им чем-то не понравится, им только и нужно, что нажать кнопочку, и -
бум! - Он широко взмахнул
рукой. Лен с Эсо так и шарахнулись. Уэппло опять залился смехом.
- На что вы намекаете? Что за "бум"? - сердито спросил Эсо, озираясь. - Уж
не на то ли, что ктонибудь
из Барторстауна может убить нас на месте? Но ведь это безумие.
- Это правда, - сказал Хостеттер, - но я бы не стал волноваться. Они
знают, что мы идем.
Лен внезапно ощутил холодок под лопатками.
- А как они нас видят?
- Через мониторы, - сказал Хостеттер, неопределенно указав на скалы. - Они
скрыты в трещинах, так
что с дороги не видно. Монитор - это нечто вроде глаза, находящегося далеко от
тела. И кто бы здесь ни проходил,
в Барторстауне знают, а дотуда еще день пути.
- И все, что им остается, - это что-то нажать? - спросил Эсо, облизывая
губы.
Уэппло снова взмахнул рукой и повторил:
- Бум!
- Значит, здесь действительно есть какие-то невероятно важные секреты, -
сказал Эсо. - Иначе не
стоило бы суетиться.
Уэппло открыл было рот, но Хостеттер сказал:
- Займись-ка своим фургоном, ладно?
Уэппло закрыл рот и подналег сзади на фургон, который, кажется, уже и так
выбрался на ровное место.
Лен пристально взглянул на Хостеттера, но голова торговца была наклонена, а
внимание сосредоточено на фургоне,
который он толкал. Лен улыбнулся и промолчал.
За расселиной начиналась дорога: хорошая широкая дорога. По словам
Хостеттера, ее построили давным-давно,
до Катастрофы. Он назвал ее "американские горы". Она бежала зигзагом
по склону все вверх и
вверх, и Лену удалось разглядеть на скале отметины: там некогда прошлись
гигантские железные зубы Караван
медленно шел все дальше. Мулы в упряжках хрипели и фыркали, люди помогали им как
могли. Хостеттер указал
на теснину с острыми краями, маячившую высоко на фоне неба, и сказал:
- Завтра придем.
Сердце Лена неистово забилось, в желудке знакомо закололо, но он покачал
головой, и Хостеттер спросил
его:
- В чем дело?
- Я не думал, что туда ведет дорога. Я хочу сказать: просто открытая
дорога.
- А как бы мы, по твоим представлениям, ездили туда и обратно?
- Не знаю, - сказал Лен, - но я думал, что должны быть, по крайней мере,
стены, или охрана, или чтото
еще. Конечно, людей можно остановить здесь, в расселине...
- Можно, но пока не было нужды.
- Вы хотите сказать, люди здесь спокойно идут? И дальше по этой дороге? И
через тот проход - в Барторстаун?
- И да, и нет, - ответил Хостеттер. - Ты никогда не слыхал, что лучший
способ что-то спрятать - это
оставить предмет на виду?
- Ну, я совсем уже ничего не понимаю, - признался Лен.
- Поймешь.
- Наверное. - Глаза Лена засияли как-то совершенно по-особому, и он
негромко повторил: - Завтра,
- как будто это - прекраснейшее из слов.
- Мы прошли долгий путь, не так ли? - сказал Хостеттер. - Ты действительно
хотел сюда прийти, тебя
неудержимо тянуло. - С минуту он молчал, глядя на перевал, затем промолвил: -
Не спеши, Лен, все окажется
не таким, каким виделось тебе в мечтах. Но не спеши. Не принимай
скоропалительных решений.
Лен обернулся и посмотрел на него.
- Вы все время на что-то намекаете, словно пытаетесь меня о чем-то
предупредить.

- Я просто пытаюсь убедить тебя, набраться терпения. Дай себе возможность
все проверить, - и почти
сердито вдруг добавил: - У нас тяжелая жизнь, вот что я стараюсь тебе
втолковать. Жизнь везде тяжела, даже
в Барторстауне, и не становится легче Так что не жди сияния мишурного рая, чтобы
потом у тебя не разбилось
сердце оттого, что у нас его нет. - Он очень долго смотрел на Лена суровым
взглядом, затем отвел глаза, тяжело
дыша и машинально взмахивая руками, как свойственно человеку, когда он
огорчен, но пытается этого не
показать. Лен медленно сказал:
- Вы ненавидите это место.
Он все еще не мог этому поверить, но когда торговец резко ответил: "Вздор
какой, конечно же нет!" -
Лен понял, что это правда.
- Почему вы вернулись? Ведь вы бы могли остаться в Пайперз Ран.
- И ты тоже.
- Но у меня все совсем иначе.
- Нет, ничуть У тебя была причина, и у меня тоже. - С минуту он шагал,
склонив голову, а затем сказал:
- А вообще-то я и не планировал, что вернусь, - и быстро, не оглядываясь,
пошел вперед.
Больше Лен не увидел его ни вечером того дня, ни ночью, но юноша испытывал
потрясение не меньшее,
чем если бы в прежние дни Па вдруг сказал ему, что Бога нет. С Эсо Лен не
перемолвился ни словом. Но все
оглядывался на перевал и думал. Ближе к исходу дня караван уже достаточно высоко
поднялся в гору, чтобы
Лен смог оглянуться на пройденный путь - через гребень красных скал, туда, где
лежала пустыня, безжизненная
и выжженная. Лена стали одолевать жуткие сомнения. Красные и желтые скалы,
рвущиеся в небо острые
пики, серая пустыня, пыль, великая сушь, безжалостный свет, который не смягчало
случайное облачко и не
оживлял дождь, безмолвием звенящий простор, где можно повстречать только ветер,
- казалось, сама природа,
безрадостная и отнимающая надежду, насмехается над Леном. О, как бы он хотел
вернуться - но не домой,
нет, ведь там бы ему пришлось предстать перед Па. И не в Рефьюдж. А просто куданибудь,
где есть жизнь,
вода и зеленая трава, туда, где не высятся везде, в какую сторону ни посмотришь,
безобразные скалы, словно...
Словно что? Словно истина, когда все мечты развеиваются и уносятся прочь? Не
больно-то обнадеживающая
мысль. Лен попытался ее игнорировать, но она возвращалась к нему всякий раз,
когда ему на глаза попадался
Хостеттер. Торговец казался мрачным и усталым, а после того, как разбили лагерь
и поужинали, вдруг куда-то
исчез. Лен начал было его разыскивать, но у юноши хватило здравого смысла быстро
прекратить поиски. Лагерь
разбили в начале перевала, здесь хватало места по обе стороны дороги. Дул
ветер, и холод казался обжигающим.
Как раз перед тем, как стемнело, Лен заметил буквы, вырезанные на
боковой грани скалы над дорогой.
Они основательно осыпались и выветрились, но были достаточно крупными, и
юноше удалось их разобрать.
Надпись гласила: "ФОЛЛ КРИК, 13 ми...". Хостеттер так и не объявился. Лен
выловил Уэппло и попросил
объяснить, что означает надпись.
- А разве ты не умеешь читать, мальчик? То самое и означает, что написано.
Тринадцать миль до Фолл
Крик. То бишь - отсюда дотуда.
- Тринадцать миль отсюда до Фолл Крик, - сказал Лен. - Отлично. Но что
такое Фолл Крик?
- Поселок, - объяснил Уэппло.
- Где?
- В каньоне Фолл Крик, - он махнул рукой вперед. - В тринадцати милях
отсюда, - и ухмыльнулся.
Лена начал буквально бесить его дурацкий юмор.
- Ну и при чем здесь Фолл Крик? - спросил Лен. - К нам-то он имеет какоето
отношение?
- Ну, - заметил Уэппло, - к нам он имеет чертовски прямое отношение. А ты
не знал, малыш? Тудато
мы и направляемся, - и рассмеялся.
Лен быстро отошел. Он злился на Уэппло, злился на Хостеттера, злился на
Фолл Крик. Он на весь^мир
злился. Он завернулся в одеяло и лежал, дрожа и ругаясь. Он устал как собака, но
прошло немало времени,
прежде чем он уснул и увидел сон. Ему снилось, будто он пытается найти
Барторстаун и знает, что это где-то
рядом, но везде туман и тьма, а дорога постоянно меняет направление. И вот Лен
все спрашивает и спрашивает
старика, как туда попасть, но старик отродясь не слыхал о Бар-торстауне, а знай
повторяет снова, что до Фолл
Крик - тринадцать миль.

На следующий день караван двинулся по перевалу. Оба - и Лен, и Хостеттер -
были теперь угрюмы и
неразговорчивы. Около полудня караван миновал седловину, после чего пошел
значительно быстрее, ибо отныне
фургоны двигались под уклон. Мулы резво бежали вперед, чуя, что они уже
почти дома. Люди стали нетерпеливы
и возбужденны. Эсо, как только ему удавалось оставить Эймити, подбегал
к кому-нибудь и спрашивал:
- Так мы уже почти пришли, да?
И Хостеттер, кивая, отвечал ему:
- Почти.
Они выбрались из ущелья, и дневное солнце ударило им в глаза. Дорога снова
побежала серпантином по
краю скалы, теперь уже вниз. У подножия скалы виднелся каньон, через который
ползла отбрасываемая противоположной
стеной синяя тень. Хостеттер протянул руку. Голос его не был ни
взволнованным, ни счастливым,
ни печальным. Просто голос человека, сказавший:
- Нам сюда.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 19

Фургоны двигались по широкой, круто-бегущей вниз дороге, скрипели
тормозные башмаки, мулы упирались
задними копытами в откос. Перегнувшись через край, Лен заглянул в каньон.
Он смотрел туда очень
долго и ничего не говорил. Эсо подошел, зашагал рядом, и теперь оба смотрели
вниз. И не кто иной, как Эсо,
вдруг обернулся с побелевшим от гнева лицом и закричал мистеру Хостеттеру:
- Вы что, шутки шутить вздумали? По-вашему, это действительно смешно -
тащить нас в этакую
даль?..
- Заглохни, - отозвался торговец. Теперь голос его звучал устало. Он вдруг
потерял всякое терпение и
заговорил с Эсо, точно взрослый с неуемным ребенком. Эсо умолк. Хостеттер
взглянул на Лена, тот не поднимал
и не поворачивал головы, а по-прежнему глядел вниз, на дно каньона, туда,
где раскинулся поселок. С высоты,
да еще и под таким углом поселок казался просто скопищем крыш, теснящихся
по берегам ручья, полускрытого
тополями. Обыкновенные крыши, обыкновенные маленькие домишки, на какие
Лен насмотрелся за
свою недолгую жизнь, многие из них, как ему показалось, были сложены из бревен
или горбылей. С северного
конца каньона угадывалась маленькая плотина, перед ней синело пятнышко воды.
Рядом карабкались вверх по
склону два высоких, странного вида сооружения, близ них бежали вверх и вниз
рельсы, проложенные между
пещерой в скале и грудой битого камня. На рельсах застыли крошечные повозки. У
подножия склона виднелись
еще несколько зданий, низких и плоских, с изогнутыми крышами. Здания были цвета
ржавчины. Через плотину
проходила еще одна дорога, ведущая к пещере в скале, но здесь не было ни
рельсов, ни повозок, ни чего-либо
подобного, кроме обломков камней, осыпавшихся на дорогу со стен каньона.
Лен видел, как снуют внизу люди, как валит из труб дым. А вот упряжка
крохотных мулов тащит по
рельсам вниз по склону крохотную вереницу тележек, и тележки опрокидываются.
Минуту-другую спустя до
путников долетел звук, тонкий и слабый, похожий на эхо. Лен обернулся и отыскал
взглядом Хостеттера.
- Фолл Крик - шахтерский поселок, - сказал тот. - Серебро. Не
первоклассное, но недурное, и здесь
большие запасы. Мы его до сих пор добываем. В Фолл Крик нет ничего тайного, да и
не было никогда. - Он
быстро и резко махнул рукой. - Здесь мы и живем.
Лен медленно заметил:
- Но ведь это не Барторстаун.
- Нет. Вообще-то название дано неверно. Барторстаун - это вовсе не город и
не поселок.
Лен сказал еще медленней:
- Па говорил мне, что такого места не существует и что это - просто
определенное состояние разума.
- Твой Па заблуждался. Такое место есть. На самом деле. Да, оно достаточно
всамделишное, чтобы в
течение жизни удерживать сотни работающих там людей.

- Но где? - раздраженно спросил Эсо. - Где?
- Вы достаточно долго ждали. Можете подождать еще несколько часов.
И они двинулись дальше, круто под уклон. Тень горы стала шире, заполнила
каньон и поплыла к восточной
стене, чтобы сомкнуться с ее тенью. Далеко внизу, у старого каскада, заросли
сосен, на которые проливался
вечерний свет, стали пронзительно-зелеными, слишком яркими на фоне красных и
охристых скал. Лен произнес:
- Так Фолл Крик - это просто поселок как поселок.
- Невозможно надежно отгородиться от мира, - заметил Хостеттер. - Что
тогда, что теперь. Наши
дома сложены из бревен и горбыля, потому что их приходилось строить из того, что
было под рукой. Первоначально
Фолл Крик освещался электричеством, как тогда полагалось. Теперь не
полагается, вот его и нет. Главное
- выглядеть как все остальные, и тогда тебя не заметят.
- Но такое тайное место... - сказал Лен. - Место, о котором никто не
знает... - Он нахмурился, пытаясь
сообразить, что к чему. - Место, о котором вы никому не позволяете узнать,
- и при этом вы просто в
открытую живете в поселке, куда ведет дорога, и по ней запросто приезжают и
уезжают чужаки.
- Когда начинаешь кого-то куда-то не пускать, люди догадываются: там есть
что скрывать. Сначала построили
Фолл Крик. И построили совершенно открыто. И те немногие, кто живет в
этих забытых Богом краях,
привыкли к поселку, привыкли к грузовикам и даже к тому особому аэроплану,
который летал в Фолл Крик и
обратно. Сперва был заурядный горняцкий поселок. Барторстаун выстроили позднее,
под прикрытием Фолл
Крик, и никто ни разу не заподозрил, что он здесь.
Лен обдумал услышанное. Затем спросил:
- И никто ни о чем не догадался, даже когда стало прибывать столько новых
людей?
- Кругом все кишмя кишело беженцами, и тысячи их подавались в места вроде
этого - настолько
дальше в горы, насколько можно.
Тень доползла до путников, и караван вступил в нее. Смерклось, в поселке
зажглись лампы. Обыкновенные
лампы, такие же, какие зажигаются вечером в Пайперз Ран, Рефьюдже и еще
тысяче мест. Дорога вышла на
ровное место. Мулы устали, но навострили длинные уши и резво потянулись вперед,
а погонщики кричали, и
хлысты щелкали, словно ружейные выстрелы.
Под тополями собралась целая толпа встречающих, горели фонари, женщины
окликали мужей, прибывших
с фургонами; бегая взад-вперед, верещали детишки. На вид местные жители
ничем не отличались от любых
других людей, которых видел Лен в здешних краях: ни одеждой, ни поведением.
Словно угадав мысли Лена,
Хостеттер заговорил вновь:
- Приходится жить в этом мире. От него невозможно отгородиться.
Лен заметил с нескрываемой горечью:
- Здесь даже нет многого из того, что было у нас в Пайперз Ран, - ни ферм,
ни огородов, ничего, кроме
скал со всех сторон. Почему же люди здесь остаются?
- У них есть причина.
- Черт возьми, это должна быть не причина, а причинища, - отпарировал Лен
тоном, подчеркивающим,
что он ни во что больше не верит.
Хостеттер ничего не ответил. Фургоны остановились. Возницы соскочили с
козел, и все, кто приехал,
выбрались на дорогу. Эсо помог спуститься бледной и помятой Эймити, с опаской
озиравшейся по сторонам.
Подбежали мальчики и юноши, взяли под уздцы мулов и увели вместе с фургонами.
Кругом так и мелькали
незнакомые лица. Немного спустя Лен обнаружил, что почти все здесь не сводят
глаз с него и с Эсо. Двоюродные
братья инстинктивно встали рядышком, поближе к Хостеттеру. Торговец
выворачивал шею то туда, то сюда,
зовя Уэппло. Наконец старик подошел, ухмыляясь. Одной рукой он обнимал
какую-то девушку. Девушка
была невысокого роста, темноволосая, с живыми черными глазами, точь-в-точь как у
старика; черты ее лица
могли показаться чересчур резкими, а взгляд - слишком решительным. Она была в
рубашке с открытой горловиной
и засученными рукавами и в юбке, доходящей только-только до голенищ
высоких мягких сапог. Девушка
взглянула сперва на Эймити, затем на Эсо и наконец на Лена. На Лена она
смотрела особенно долго и ничуть
не смутилась, встретив его взгляд.

- Моя внучка, - представил ее Уэппло таким тоном, словно она была из
чистого золота. - Джоан. А
это - миссис Эсо Колтер, мистер Эсо и, наконец, - мистер Лен Колтер.
- Джоан, - попросил Хостеттер, - ты не возьмешь к себе ненадолго миссис
Колтер?
- Конечно, - довольно угрюмо ответила Джоан.
Эймити вцепилась в Эсо и зароптала было, но Хостеттер ее оборвал:
- Никто тебя здесь не укусит. Иди с ней. А Эсо придет, как только
освободится.
Эймити нехотя ушла, опираясь о плечо темноволосой девушки. Дочь судьи
казалась огромной, как дом,
- но не из-за ребенка, которому предстояло появиться еще очень нескоро.
Темноволосая девушка бросила на
Лена лукавый смеющийся взгляд, а затем обе они исчезли в толпе. Хостеттер кивнул
Уэппло, подтянул штаны
и сказал Лену с Эсо:
- Отлично. Идемте.
Они последовали за торговцем, и на всем протяжении пути люди пялились на
них и что-то обсуждали, не
то чтобы недружелюбно, но слишком уж с нескрываемым и жадным интересом. Лен
сказал:
- Они, кажется, не очень-то привыкли к посторонним.
- К посторонним, которые приезжают сюда насовсем, они действительно не
привыкли. В любом случае,
о вас двоих здесь давно наслышаны. Вот всем и любопытно.
- Мальчики Хостеттера, - сказал Лен и улыбнулся впервые за два дня.
Хостеттер улыбнулся в ответ и повел их по темному переулочку меж редко
стоящими избушками туда,
где высился на склоне прекрасный большой бревенчатый дом с парадным крылечком,
крупнее прочих домиков,
фасадом развернутый к рудникам. Обшивка была старой и вылинявшей от непогоды,
крыльцо подпирали бревна.
- Этот дом выстроили когда-то для рудничного управления, - пояснил
Хостеттер. - Теперь там живет
Шерман.
- Шерман - это здешний начальник? - спросил Эсо.
- Во многих отношениях - да. Но Гутьеррес и Эрдман - тоже большие люди.
Они отвечают за другие
вещи.
- Но именно Шерман разрешил нам приехать, - сказал Лен.
- Ему потребовалось переговорить и с другими, они все должны были дать
согласие.
В доме горела лампа. Хостеттер и мальчики поднялись на крыльцо, дверь
отворилась, прежде чем торговец
успел постучать. На пороге стояла седоволосая женщина с приятным лицом,
высокая и худая. Она улыбалась
и протягивала руки к Хостеттеру. Тот сказал:
- Привет, Мэри.
Женщина ответила:
- Добро пожаловать домой, Эд, - и поцеловала его в щеку.
- М-да, - заметил Хостеттер, - сколько времени пролетело.
- Одиннадцать лет. Нет, двенадцать, - уточнила Мэри. - Как хорошо, что ты
снова здесь, - она посмотрела
на ребят.
- Это Мэри Шерман, - представил ее Хостеттер, как будто вообще нужно было
что-то объяснять. -
Мой старый друг. Она частенько играла с моей сестрой, когда мы все были
маленькими. Сестра уже умерла.
Мэри, это - те самые мальчики, - и представил их. Мэри Шерман улыбнулась им
наполовину печально, как
если бы много чего собиралась сказать, но сказала только одно:
- Да, вас там ждут. Заходите.
Они прошли в гостиную. Там был чистый пол из натертых до блеска сосновых
досок. Мебель - все
больше старая и простая, - вещи такого типа Лен видывал и раньше, их делали еще
до Катастрофы. Посреди
комнаты стоял стол, на нем лампа, вокруг расположились три человека. Двое -
примерно в возрасте Хостеттера,
третий - помоложе, видимо лет сорока. Один из мужчин постарше - большой,
плотный и крепкий, с чисто
выбритым подбородком и светлыми глазами - встал и пожал руку Хостеттеру. Затем
Хостеттер обменялся
рукопожатием с двумя другими и завязался какой-то разговор. Лен неуверенно
огляделся и заметил, что Мэри
Шерман ушла.

- Идите сюда, - сказал крупный и крепкий человек. И Лен понял, что это
обращаются к нему. Приблизившись
к столу, он вступил в круг света от лампы. Вместе с Леном подошел и Эсо.
Крупный человек изучал
их. У него были глаза цвета зимнего неба перед самым снегопадом и поразительно
проницательный, глубокий
взгляд. Мужчина помоложе сидел с ним рядом, облокотясь о стол и подавшись
вперед. У него были морковного
цвета волосы, он носил очки, лицо его казалось усталым - не в том смысле, что
ему немедленно требовался
отдых, а в том, что оно постоянно выражало усталость. Позади него в тени между
столом и большой железной
плитой расположился третий: маленький, смуглый и горестный, с изящной острой
бородкой, белой, как лён.
Лен наградил их ответным взглядом, не зная, злиться ему на них, благоговеть или
что еще, и весь вспотел -
исключительно оттого, что нервничал. Крупный мужчина сказал:
- Я Шерман. Это мистер Эрдман. - Мужчина помоложе кивнул. - И мистер
Гутьеррес - Маленький
горестный человечек хмыкнул. - Я знаю, что вы оба Колтеры. Но кто из вас кто?
Они назвали себя. Хостеттер отступил в тень, и Лен услышал, как торговец
набивает трубку. Шерман
спросил Эсо:
- Значит, это ты тот, с которым... гм... будущая мать?
Эсо начал было что-то объяснять, но Шерман прервал его:
- Я знаю об этом и уже устроил Хостеттеру разнос за превышение полномочий.
Так что мы можем все
забыть за одним исключением. Ты должен привести ее сюда завтра утром ровно в
десять. Вас будет ждать священник.
Никто не должен об этом знать. Все понятно?
- Да, сэр, - ответил Эсо.
Шерман не угрожал и не гневался. Он просто привык отдавать приказы, и
ответ последовал автоматически.
Шерман перевел взгляд с Эсо на Лена и спросил:
- Почему ты так рвался сюда?
Лен опустил голову и ничего на сказал.
- Ну давай же, - подал голос Хостеттер, - скажи ему.
- Как я могу? - заколебался Лен. - Хорошо. Мы думали, что это место, где
люди совсем другие. Где
они могут думать о всяких вещах и разговаривать о них, не рискуя попасть в беду,
что тут есть машины... О, и
все, что когда-то везде было.
Шерман улыбнулся. Теперь он больше не казался привыкшим приказывать
неприступным созданием с
холодным взглядом, а походил на человека, который много прожил и научился не
бороться со временем, как и
Хостеттер. Или Па. Лен заметил сходство и внезапно почувствовал, что находится
среди отнюдь не совсем уж
чужих людей.
- Ты думал, - подхватил Шерман, - что у нас тут город, точь-в-точь как
города былого, и в нем -
все, что положено.
- Наверное, так, - согласился Лен, теперь он ни на кого не сердился, а
всего лишь грустил.
- Нет, - сказал Шерман, - все, что у нас есть, - это только начало. Это
еще не то, чего вы желали.
Эрдман вставил:
- И мы ищем путь дальше.
- О да, - подтвердил Гутьеррес. Голос у него был тонкий и горестный, как и
он сам. - У нас есть причина
желать прогресса. Вы нас поймете. У вас, молодых, такая причина и у самих
имеется. Или ты хочешь,
чтобы я им сказал, Гарри?
- После, - ответил Шерман. Он подался вперед и обратился к Лену с Эсо.
Глаза его снова сделались
суровыми. - Вам следует благодарить Хостеттера.
- Не совсем, - вмешался Хостеттер. - У вас и у самих есть причина.
- Человек всегда найдет причину, когда надо оправдаться, - цинично заметил
Шерман. - Ну ладно,
признаю, что она и у меня была. Однако дело куда в большей мере в Хостеттере.
Без него оба вы уже были бы
покойниками. С вами разделалась бы толпа в том поселении... Как бишь его?
- Рефьюдж, - подсказал Лен. - Да, мы знаем.
- Я вовсе не капаю вам на мозги, а просто напоминаю факты. Да, мы вам
сделали великое одолжение, и
я не стану пытаться до вас довести, сколь оно огромно, ибо, пока вы некоторое
время здесь не поживете, вам
все равно не уразуметь. Тогда-то вам и разъяснять ничего не потребуется. А пока
что я хотел бы вас попросить
отплатить нам добром и делать все, что вам велят, не задавая слишком много
вопросов, - он сделал паузу.

В полной тишине Эсо нервно прочистил горло, а Гутьеррес пробормотал:
- А ты их встряхни, Гарри, по-быстрому и без всяких.
Шерман обернулся:
- Ты что, выпил, Хулио?
- Нет, но собираюсь.
Шерман хмыкнул:
- Ладно, но он, так или иначе, вот на что намекает: вам нельзя покидать
Фолл Крик. Не предпринимайте
ничего такого, что хотя бы по виду смахивает на бегство. Наши ставки очень
велики, куда больше, пожалуй,
чем вы вообще в состоянии себе вообразить. И мы не можем рисковать. - И Шерман
закончил простыми и
понятными словами: - При попытке к бегству вас застрелят.

Глава 20

Опять воцарилось молчание. Затем Эсо сказал - пожалуй, несколько громче,
чем следовало бы:
- Мы ведь положили немало сил, чтобы сюда попасть, так что вряд ли нам
захочется бежать.
- Люди часто меняют свои намерения. Мы обязаны вас об этом предупредить.
Эсо положил руку на стол и поинтересовался:
- Могу я задать вам один-единственный вопрос?
- Спрашивай.
- Так где же тут, черт возьми, этот ваш Барторстаун?
Шерман откинулся на спинку стула, нахмурился и сурово поглядел на Эсо:
- Тебе что-то известно, Колтер? Я бы не ответил тебе ни теперь, ни после,
если бы существовал способ
запретить тебе об этом думать. Вы, мальчишки, создали для нас прямо-таки
проблему. Когда сюда являются
посторонние, мы держим рот на замке и внимательно следим за гостем, но это не
так уж и трудно. Ибо для нас
ясно, кто приезжает, да и не остаются они надолго. Но вам двоим предстоит здесь
жить. Рано или поздно вы
неизбежно узнаете о нас все. Однако пока что вы еще не совсем здешние жители.
Вся ваша жизнь, ваше воспитание,
ваше окружение, ваша среда составляют громадный контраст со всем тем, во
что верим мы. - Он взглянул
на Лена и вдруг заметно развеселился: - Не стоит краснеть до ушей, мой юный
друг, я знаю: ты вполне
искренен. И знаю, ты прошел сквозь ад, чтобы попасть сюда. Это куда больше, чем
сделали многие из нас. Но
утро вечера мудренее. Что ты станешь думать завтра утром? А послезавтра?
- Я бы счел, что вы - в полной безопасности, - сказал Лен, - пока у вас
хватает пуль.
- О-о, - воскликнул Шерман, - вот как! Да. Ну что же, вам расскажут о
Барторстауне. Только не сегодня
вечером. - Он поднялся и неожиданно протянул ладонь Лену. - Потерпи
немного.
Лен пожал ему руку и улыбнулся. Хостеттер попрощался:
- Всего хорошего, Гарри.
Он кивнул мальчикам, и они снова вышли в кромешную тьму. В воздухе
чувствовался резкий прохладный
привкус и стояло множество незнакомых запахов. Торговец и юные Колтеры
зашагали обратно через поселок.
Во всех домах по-прежнему светились лампы, люди громко болтали, смеялись,
мелкими группками переходили
с места на место.
- Вечно тут что-то празднуют, - объяснил Хостеттер. - Кое-кто из местных
достаточно долго отсутствовал.
Они поднялись на крутое крыльцо добротного и крепкого бревенчатого дома,
принадлежавшего семейству
Уэппло: старику, его сыну, невестке и юной Джоан. Хозяева как раз ужинали.
Множество людей заходили
на минутку поприветствовать Хостеттера и приложиться к большому кувшину, который
пускали по кругу.
Юная Джоан весь вечер не сводила глаз с Лена, но не больно-то много говорила.
Когда сделалось уже совсем
поздно, явился Гутьеррес, мертвецки пьяный. Он стоял, разглядывая Лена сверху
вниз столь торжественно и
долго, что Лен спросил, что тому нужно Гутьеррес ответил:
- Я просто хотел посмотреть на парня, который пожелал приехать сюда не по
обязанности, - он вздохнул
и отошел.
Довольно скоро Хостеттер тронул Лена за плечо.
- Идем, Ленни, - предложил он, - если только не хочешь спать в этом доме
на полу.

Судя по всему, Хостеттер находился в самом лучшем расположении духа, и,
пожалуй, теперь возвращение
домой не казалось ему таким уж скверным событием, вопреки его опасениям. Лен
вышел вместе с торговцем
в холодную ночь. В Фолл Крик стало потише, и лампы гасли одна за другой. Лен
сказал Хостеттеру о Гутьерресе,
и тот вздохнул:
- Бедняга Хулио. Опять не в настроении.
- А что, с ним неладно?
- Три года он над этим трудился. В сущности, он был занят этим всю свою
жизнь, но я имею в виду как
раз настоящий момент. Три года. И бедняга только что обнаружил, что из этого
ничего не получается. Приходится
стирать с доски и начинать писать по новой. Да только вот Хулио теперь
приходит в голову, что он не
доживет.
- До чего не доживет?
Но Хостеттер только и сказал:
- Нам предстоит жить в бараке для холостяков. Но это неплохо. Там большое
общество.
Барак для холостяков оказался длинным двухэтажным бревенчатым зданием,
часть которого сохранилась
еще со времени основания Фолл Крик; позднее к нему пристроили неуклюжие
флигеля. Комната, в которую
привел Лена Хостеттер, помещалась в конце одного из флигелей, и туда имелся
отдельный вход, а поблизости
росло несколько кряжистых сосен, так что в воздухе стоял аромат хвои и,
чуть повеет ветерок, слышался
шелест. Они принесли сюда от Уэппло скатанные одеяла. Хостеттер расстелил свои
на одной из двух коек,
уселся и принялся снимать ботинки.
- И как она тебе понравилась? - спросил он.
- Кто понравился? - не понял Лен. Он тщательно расправлял свои одеяла.
- Джоан Уэппло.
- Откуда я знаю? Я ее не разглядел.
Хостеттер рассмеялся:
- Да ты почти что глаз от нее не отводил весь вечер.
- У меня и других забот хватает, - сердито возразил Лен, - не до девушек
мне.
Он повалился на койку. Хостеттер задул свечку и несколько минут спустя уже
храпел вовсю. Лен лежал
с открытыми глазами, прислушиваясь. Койка имела непривычную форму, и вообще все
было какое-то не такое:
запахи земли, пыли, сосновой хвои и смолы, стен, пола, кухни; неясный шорох
шагов, отзвуки голосов в ночи
- одним словом, все. И вместе с тем - не так уж это было и ново: просто Лен
попал в иной уголок большого
мира, в другой поселок, и неважно, каким окажется Барторстаун. Все надежды Лена
теперь ровно ничего не
значили. Он чувствовал себя ужасно. И здорово сердился на все и вся за то, что
оно такое, какое есть, - даже
ударился о стенку. А затем почувствовал, что это совсем по-детски, и рассмеялся.
И в самый разгар смеха мимо
него проплыло лицо Джоан Уэппло, которая рассматривала Лена задумчивым взором.
Когда он пробудился, было утро, и Хостеттер уже успел куда-то сходить, а
теперь как раз возвратился.
- Чистая рубашка есть?
- Думаю, найдется.
- Что же, отыщи-ка ее и надень. Эсо хочет, чтобы ты присутствовал на
бракосочетании.
Лен еле слышно буркнул что-то насчет того, что формальности подобного рода
принято совершать попозже,
в дневное время, но умылся, побрился и надел чистую рубашку. Затем они с
Хостеттером направились к
дому Шермана. В поселке стояла тишина, на улице попадалось не так-то много
народу, но Лена не покидало
ощущение, что люди смотрят на него из окон домов, впрочем Хостеттеру он в этом
не признался.
Венчание было коротким и простым. Эймити надела платье, которое ей, повидимому,
кто-то одолжил.
Держалась невеста натянуто. А жених вообще никак не держался. Просто сидел себе
да помалкивал. Священник
был очень молод, росточком - совсем коротышка, да еще и обладал неприятной
привычкой покачиваться
взад-вперед на носках, как будто пытался вытянуться и стать подлиннее. Поодаль,
наблюдая за церемонией,
стояли Шерман, его жена и Хостеттер. Когда все закончилось, Мэри Шерман обняла
Эймити, а Лен довольно
сдержанно пожал руку Эсо, чувствуя себя довольно глупо. После этого он собирался
было уйти, но Шерман
сказал:
- Если не возражаете, я бы вас попросил задержаться еще ненадолго. Вас
всех.

Они находились в маленькой комнате. Шерман пересек ее, отворил дверь в
гостиную, и Лен увидел, что
там уже сидят человек семь-восемь.
- Не волнуйтесь, вам ничего не грозит, - Шерман жестом пригласил молодых
людей войти. - Вон те
три стула, прямо у стола. Отлично, присаживайтесь. Я бы вас попросил
побеседовать с этими людьми.
Они уселись, стараясь держаться поближе друг к дружке. Рядом с ними сел
Шерман, позади него - Хостеттер,
а остальные все набивались в комнату, пока не столпились вокруг стола,
на котором лежали перья, бумага
и что-то еще, а посредине высилась большая плетеная корзина, накрытая
крышкой. Шерман представил
присутствующих, но Лен не смог запомнить никого, кроме Эрдмана и Гутьерреса,
которых уже знал. Почти все
здесь были среднего возраста и смотрели важно и проницательно, как люди,
привыкшие распоряжаться. С Эймити
все они обращались подчеркнуто вежливо. Шерман объявил:
- Это не допрос и не что-нибудь вроде того. Нам просто интересно, как вы
впервые услышали о Барторстауне,
что побудило вас принять решение сюда отправиться, что с вами из-за
этого случилось, - и как все
это началось. Ты не мог бы выступить первым, Эд? Мне показалось, ты как будто
самого начала причастен к
этой истории.
- Вообще-то, - заговорил Хостеттер, - я полагаю, началось все в ту ночь,
когда Эсо стащил радио.
Шерман взглянул на Эсо, и у того сразу же сделался неловкий вид.
- Я понимаю, - произнес он, - что вышло нехорошо, но я тогда был всего
лишь ребенком. А люди
убили того человека, потому что, как они говорили, он - из Барторстауна. То была
ужасная ночь. А я был любопытен.
- Продолжай, - велел Шерман, и все они подались вперед, заинтересовавшись
рассказом. Эсо продолжил,
довольно скоро в разговор включился и Лен, и они рассказали о проповеди, о
том, как насмерть забили
камнями Сомза, - и как радио стало для них источником притяжения. При помощи
Хостеттера, который время
от времени что-нибудь им напоминал, и вопросов Шермана или еще кого-нибудь из
присутствующих они малопомалу
изложили всю свою историю до того самого момента, когда Хостеттер и
владелец парохода вывезли их
из наполненного дымом и ненавистью Рефыоджа. Эймити тоже пришлось кое о чем
поведать, но она все изложила
достаточно кратко. Когда рассказ кончился, Лену показалось, что они слишком
уж разболтались по поводу
того, с чем столкнулись здесь, но он об этом промолчал.
Шерман встал и отворил еще одну дверь в дальнем конце комнаты. За дверью
оказалось еще одно помещение,
а в нем - уйма всякой аппаратуры, и посреди всего сидел человек с
забавного вида сооружением на
голове. Он снял эту штуковину, и Шерман спросил его:
- Как прошло?
На что тот ответил:
- Великолепно.
Шерман снова затворил дверь и обернулся.
- А теперь я могу сообщить, что вы сейчас беседовали со всем Фолл Крик и с
Барторстауном, - он
поднял крышку с плетеной корзины и продемонстрировал содержимое. - Вот это -
микрофон. Каждое слово,
которое вы произносили, улавливалось им и передавалось по радио. - Он опустил
крышку на место и встал,
глядя на них. - Я хотел, чтобы все услышали вашу историю, рассказанную вами
самими, и мне пришло в голову,
что лучше проделать это именно таким образом. Я боялся, что, поставь мы
вас на трибуну перед четырьмястами
слушателями, вы бы замкнулись в себе. Вот я и поступил иначе.
- О Боже, - выдохнула Эймити и закрыла рот рукой.
Шерман взглянул на остальных:
- Любопытная история, верно?
- Они молоды, - сказал Гутьеррес. Он выглядел совершенно утомленным, почти
умирающим, голос
его звучал слабо, но все еще горестно. - Они пока что не утратили веру.
- Так пусть они ее сохранят, - резко перебил Эрдман. - Пусть же, ради
Бога, хоть кто-то ее сохранит.