Жанр: Научная фантастика
Сага о земле и вселенной. (Повести и Рассказы)
...ше!"
- И что же сделал Господь, когда увидел, что Его дети отвернулись от
Него? Вызнаете, братья мои, что
Он сделал. Вы знаете.
Опять раскачивания и рыдания. И вот рыдания переросли в странный низкий
вой.
- Он сказал: "Они согрешили. Они согрешили против Моих законов, они не
слушали Моих пророков,
которые еще в Древнем Иерусалиме предостерегали их от соблазнов Египта и
Вавилона! И они занеслись в
своей гордыне - они ворвались на Небеса, где сверкает Мой Престол, и зарылись в
землю, где скрыто его подножие.
И они высвободили Священный Огонь, который таится в самой сердцевине
вещей, которого только Я,
Господь Иегова, и смею касаться". И Бог сказал: "Даже и теперь Я милосерден.
Пусть они очистятся от своего
греха".
Вой стал громче, и по всему обширному полю прокатились волны от
взмахивающих рук и затряслись головы.
- И пусть они очистятся! - вскричал проповедник. Тело его напряглось,
вытянулось и задрожало. Искры
летели мимо него.
- Так сказал Бог. И они очистились, братья мои. Их собственный грех вернул
им добродетель. Они горели
в огне, который сами вызвали к жизни, а гордые их башни исчезли в сверкании
Гнева Божия! И были они
огнем, голодом, жаждой и страхом изгнаны из своих городов, средоточий беззакония
и вожделения. Даже наши
с вами отцы и отцы наших отцов, которые согрешили, а средоточия беззаконий были
уничтожены, подобно
Содому и Гоморре.
Где-то в толпе женщина закричала и упала на спину, забившись головой о
землю. Лен этого даже не заметил.
Голос проповедника снова упал до хриплого, далеко разносящегося шепота.
- И так были мы пощажены милосердием Божиим, дабы найти Его путь и
последовать по этому пути...
- Аллилуйя! - закричала толпа. - Аллилуйя!
Проповедник поднял руки. Толпа успокоилась. Лен задержал дыхание, ожидая,
что же дальше. Глаза его
не могли оторваться от черных пылающих глаз человека в фургоне. Он увидел, как
глаза проповедника сузились,
словно у кошки, готовой к прыжку, только по цвету они были иными.
- Но, - продолжал проповедник, - сатана все еще с нами.
Ряды людей с диким воплем рванулись вперед, но руки проповедника удержали
их.
- Он хочет, чтобы мы вернулись к нему. Он помнит, на что это было похоже,
- да, дьявол помнит, как
владел всеми этими нежными и прекрасными женщинами, которые служили ему, и
великолепными богатыми
мужчинами, и городами, где сияли огни, каждый из которых был его гробницей. Он
все помнит и хочет, чтобы
они вернулись. И отправляет к нам своих посланников - о, вы бы и не отличили их
от ваших богобоязненных
сородичей, братья мой, ибо кротки их пути и строги одежды. Но они все ходят,
искушая, совращая наших мальчиков
и юношей, словно змей, маня их запретным плодом, и на челе каждого из них
- знак зверя. Знак Барторстауна!
Услыхав это, Лен навострил уши. Он уже слышал слово "Барторстаун", как-то
его упомянула бабушка, и
Лен помнил, что Па тут же рассердился и велел ей замолчать.
Толпа взвыла. Некоторые вскочили на ноги. Эсо теснее прижался к Лену, он
весь дрожал. "А ведь это
так, - шептал он. - А ведь это так"
Проповедник огляделся. На этот раз он не стал успокаивать толпу. Он
предоставил людям самим успокоиться,
зная, что они жаждут услышать, что он скажет дальше. И Лен ощутил в
воздухе нечто новое. Он не
понимал, что именно, но оно возбуждало его, и Лену захотелось кричать и скакать
вверх и вниз, и в то же время
это его тяготило. Это было нелепо, даже проповедник и толпа понимали, что
нелепо.
- И поныне, - спокойно сказал человек в повозке, - есть некоторые секты,
все - богобоязненный народ,
я не говорю, что они не стараются, но они думают, будто достаточно сказать
одному из этих посланцев
сатаны: "Уйди, оставь нашу общину и больше не возвращайся". При этом они,
возможно, не понимают, что на
самом-то деле говорят: "Иди, искушай кого-нибудь другого, а свой дом мы будем
держать в чистоте". - Стремительно
и плавно опустив руки, он подавил крик толпы, как если бы пробками
заткнул людям рты. - Нет,
друзья мои, это не наш путь. Мы думаем о наших соседях не меньше, чем о себе. Мы
чтим правительственный
закон, который гласит, что не будет больше городов, и мы чтим Слово Божие, где
сказано, что если наш правый
глаз нас соблазняет, мы должны вырвать его, а если наша правая рука нас
соблазняет, мы должны отсечь ее, и
не может у проповедника быть ничего общего с дурными людьми - нет, даже если они
наши братья, отцы или
сыновья!
По толпе прокатился шум, от которого Лена так и обдало жаром, дыхание у
него перехватило, в глазах
закололо. Кто-то подбросил дров в костер. Костер заревел, выбросив в небо лавину
искр, янтарным светом засияло
возросшее пламя, - и вот уже люди начали кататься по земле - и мужчины, и
женщины, - скребя землю
ногтями и крича. Глаза у них у всех стали белыми, и это отнюдь не казалось
смешным. А над толпой, в свете
костра, разносился голос проповедника: пронзительный, завывающий и могучий,
словно рык огромного зверя
в ночи.
- Если затаилось среди нас зло - выбросьте его!
Высокий и тоненький подросток с пробивающимся на подбородке пушком вскочил
на ноги. Он указал
рукой и закричал:
- Я обвиняю его!
И густая пена выступила в уголках его губ.
Где-то внезапно возникло неистовое колыхание. Какой-то человек вскочил и
попытался бежать, но другие
удержали его. Плечи их ссутулились, ноги заплясали, а люди вокруг попятились
прочь с дороги, толкаясь и
оттаскивая друг дружку. Наконец этого человека вывели из гущи толпы, и Лен смог
разглядеть его. Это оказался
торговец с имбирного цвета волосами, Уильям Сомз. Но теперь лицо его
изменилось: побледнело, оцепенело,
исполнилось великого страха.
Проповедник проворчал что-то о корнях и ветвях. Теперь он скорчился у
борта повозки, держа руки высоко
в воздухе. Люди принялись срывать с торговца одежду. Они содрали его
кожаную рубашку, обнажив спину,
сдернули с ног кожаные штаны, и теперь он стоял перед ними, белый и
неподвижный; один из его мягких
сапог тоже стянули, а другой почему-то забыли, и он так и остался на ноге. Затем
люди отпрянули от Сомза, и
теперь он стоял один посреди открытого пространства. Кто-то бросил камень.
Камень угодил Сомзу в челюсть.
Торговец слегка пошатнулся и выставил вперед руки, но полетел еще один камень и
еще один. А затем - палки
и комья земли. Белая кожа покрылась пятнами и комьями грязи. Сомз
отворачивался то в одну сторону, то в
другую, спотыкаясь, падая, шатаясь, стремясь вырваться или хотя бы уклониться от
ударов. Рот его был открыт,
кровь текла по зубам и стекала на бороду, но Лен не мог расслышать, кричит
он или нет, потому что толпа
шумела. Она издавала неясное, скрипучее, жадное, непристойное бормотание, а
камни все ударяли и ударяли
по жертве. Затем вся эта орава двинулась к реке, волоча Сомза. Его протащили
мимо самой тележки, мимо темного
укрытия, из которого Лен смотрел на них сквозь спицы, и Лен отчетливо
увидел глаза жертвы. За жертвой
шли мужчины, сапоги которых гулко стучали по пыльной земле, шли женщины, волосы
их развевались, в руках
они сжимали камни. На берегу Сомз упал и скатился по склону в неглубокую реку.
Мужчины и женщины устремились
за ним и накрыли его, как накрывают мухи кусок требухи, выброшенный при
разделке мяса. Руки их
поднимались и опускались.
Лен повернул голову и взглянул на Эсо. Он плакал, лицо его побелело. Руки
Эсо были сложены на груди
и тесно сжаты, он низко согнулся и смотрел неведомо куда огромными неподвижными
глазами. Внезапно он
повернулся и на четвереньках ринулся под тележку. Лен устремился за ним,
скорчившись, словно краб. Воздух
вокруг потемнел и взвихрился. Единственное, о чем мог думать Лен, - это грецкие
орехи, которыми угостил
их Сомз. Лену сделалось дурно. Он замер, и его тут же вырвало, а по телу
пробежал ледяной холод. Толпа все
еще вопила на берегу. Когда Лен выпрямился, Эсо уже пропал в тени. Лен в панике
побежал между телегами и
фургонами, не переставая звать: "Эсо! Эсо!" Но ответа не было, а если и был, Лен
не слышал, ему мешал стоявший
у него в ушах голос убийства. Ничего не видя, он вырвался на открытое
пространство, а там маячила
высокая фигура, которая протянула длинные руки и поймала его.
- Лен, - услыхал он. - Лен Колтер.
Это был мистер Хостеттер. Лен почувствовал, что у него подгибаются колени.
Стало очень темно и тихо,
и Лен услышал голос Эсо, а затем и голос мистера Хостеттера, но еле различимые и
далекие, словно ветер принес
их откуда-то в душный день. Затем Лен очутился в фургоне, огромном, полном
незнакомых запахов, а мистер
Хостеттер втащил наверх Эсо. Эсо походил на призрак. Лен сказал:
- А ты говорил, это будет смешно.
Эсо ответил:
- Я не знал, что они вообще... - Он икнул и уселся рядом с Леном, положив
голову на колени.
- Оставайтесь здесь, - приказал Хостеттер. - Мне надо кое-что прихватить.
Он спрыгнул вниз. Лен поднялся и выглянул наружу. Взгляд его привлек свет
пламени, вокруг которого
колыхалась туда-сюда воющая, рыдающая, вопящая толпа. Люди кричали, что они
спасены. Славься, славься,
аллилуйя, плата за грех - смерть! Аллилуйя!
Мистер Хостеттер перебежал через открытое пространство к другому торговому
фургону, припаркованному
у группы деревьев. Лен не видел, что за имя выведено на полотне, но не
сомневался: это фургон Сомза.
Эсо тоже наблюдал за Хостеттером. Высоко взмахивая руками в воздухе, вернулся
проповедник. Мистер Хостеттер
выскочил из чужого фургона и побежал назад. Он нес под мышкой небольшую,
возможно около фута
длиной, коробку. Вскарабкался на козлы. Лен пробрался вперед.
- Прошу вас, - сказал Лен. - Разрешите мне сесть с вами рядом.
Хостеттер вручил ему коробку:
- Спрячь это внутри фургона. Ладно, садись рядом. А где Эсо?
Лен обернулся. Эсо свернулся клубком на полу, зарыв лицо в моток пряжи.
Лен окликнул его, но Эсо не
ответил.
- Все позади, - сказал Хостеттер. Он со свистом взмахнул хлыстом и дал
команду лошадям. Шестеро
здоровенных гнедых, как одна, натянули упряжь, и фургон покатился. Они ехали все
быстрее и быстрее. Свет
костра остался где-то позади, крики толпы затихли, осталась только темная
дорога, темное дерево у обочины,
запах пыли и мирные поля. Лошади теперь бежали помедленнее, легким аллюром.
Мистер Хостеттер обхватил
рукой плечи Лена, и мальчик приник к нему.
- Почему они это сделали? - спросил Лен.
- Потому что боятся.
- Чего боятся?
- Вчерашнего дня, - ответил мистер Хостеттер. - Завтрашнего.
И вдруг с поразительной яростью выругался. Лен уставился на торговца,
разинув рот. Хостеттер сжал
челюсти на полуслове и покачал головой. От мальчика не укрылось, что взрослый
Хостеттер весь дрожит. Когда
торговец снова заговорил, голос у него был обычный. Или почти обычный.
- Держись своих, Лен. Никого лучше ты не найдешь.
Лен пробормотал: "Да, сэр", - и после этого оба замолчали.
Фургон раскачивался, его движения навевали на Лена дремоту, но не здоровую
дремоту, предшествующую
сну, а болезненную, которая приходит от изнурения. Эсо тихо лежал сзади.
Наконец лошади перешли на
шаг, и Лен обнаружил, что они снова вернулись на ярмарку.
- Где ваш фургон? - спросил Хостеттер. Лен объяснил. Когда они подъехали,
у фургона опять горел
костер и близ огня стояли Па с дядей Дэвидом. Вид у них был мрачный и
рассерженный, но когда ребята сошли
на землю, никто не сказал им ни слова. Разве что Хостеттера поблагодарили, что
тот их привез. Лен посмотрел
на Па. Ему захотелось пасть на колени и сказать: "Отец, я согрешил". Но он
только и мог, что стоять перед отцом,
рыдая и дрожа.
- Что случилось? - спросил Па.
Хостеттер произнес только три слова:
- Там побивали камнями.
Па взглянул на Эсо и дядю Дэвида. Затем снова посмотрел на Лена и
вздохнул.
- Они очень редко действительно проделывают нечто подобное. Но как раз
сегодня это случились.
Мальчикам запретили туда ходить, а они не послушались, и вот в результате им
пришлось это увидеть. - Он
сказал Лену: - Тихо, сынок, тихо, все прошло. - И подтолкнул сына, впрочем
довольно деликатно, к их фургону.
- Давай-ка, Ленни, завернись в одеяло и усни.
Лен заполз под фургон, как следует завернулся в одеяло и улегся. На него
нахлынули дремота и слабость,
и мир начал ускользать куда-то, а вместе с миром - и воспоминание о лице
умирающего Сомза. Сквозь
полотно Лен слышал голос мистера Хостеттера, говоривший:
- Сегодня днем я пытался предупредить этого человека, что фанатики о нем
шепчутся. И последовал
туда за ним нынче ночью, чтобы его увезти. Но я опоздал и ничего не смог
сделать.
Дядя Дэвид спросил:
- А он был виновен?
- В прозелитстве? Вы же лучше меня знаете, люди из Барторстауна этим не
занимаются.
- Значит, он был из Барторстауна?
- Сомз родом из Вирджинии. Я его знал как торговца, и потом, мы с ним были
приятели.
- Виновен он или нет, - угрюмо сказал Па, - но это не по-христиански. Это
безбожно. Увы, пока не
перевелись еще всякие безумные влиятельные вожаки, играющие на застарелых
страхах, подобная толпа легко
будет творить бесчинства.
- У всех у нас, - ответил Хостеттер, - есть какие-то свои застарелые
страхи. - Он снова вскарабкался
к себе на козлы и отъехал, но Лен уже не услышал, как затихает вдали скрип
колес.
Глава 3
Прошли три недели или, может, на день-два меньше, в Пайперз Ран настал
октябрь. Был субботний день.
Лен сидел один на боковом крылечке. Некоторое время спустя сзади отворилась
дверь. По шаркающей походке
и глухому стуку палки мальчик понял, что это бабушка. Она схватилась костлявой,
поразительно крепкой рукой
за его запястье, спустилась на две ступеньки вниз, а затем села с трудом,
сложившись, словно сухой прутик,
когда его сгибают.
- Спасибо, спасибо, - сказала она и принялась расправлять вокруг лодыжек
свои широкие юбки.
- Тебе здесь коврик не постелить? - спросил Лен. - Или, может быть, шаль
принести?
- Нет, здесь на солнце тепло.
Лен снова сел с ней рядом, сдвинув брови, сжав губы, и сделался на вид
почти таким же старым, как бабушка,
и куда более торжественным. Она пристально взглянула на внука, и он тут
же почувствовал себя неловко,
догадываясь, что она хочет его о чем-то порасспросить.
- Тебя явно что-то гложет все эти дни, Ленни.
- Да, пожалуй.
- Но ты не дуешься на весь свет, а? Я такого терпеть не могу.
- Нет, бабушка, не дуюсь.
- Твой Па тебя за дело наказал. Ты его ослушался, а ведь и сам знаешь:
когда он что-то тебе запрещает,
это - для твоего же блага.
Лен кивнул:
- Знаю.
Па так и не отлупил его, вопреки всем ожиданиям. В сущности, он поступил
куда мягче, чем Лен мог бы
себе вообразить. Па очень серьезно поговорил с Леном о том, что Лен сделал и что
увидел, а закончил заявлением,
что на будущий год Лен ни на какую ярмарку не поедет, а возможно, и еще
через год - до тех пор, пока
не докажет, что достоин доверия. Лен подумал, что Па потрясающе великодушен.
Дядя Дэвид так вздул Эсо,
что тот еле дышал. А поскольку Лену уже и не хотелось больше когда-либо снова
увидеть ярмарку, отцовский
запрет и вовсе не показался тяжелым. Лен так и сказал. И бабушка улыбнулась
своей древней беззубой улыбкой.
И потрепала его по колену.
- Год спустя ты будешь думать иначе. Вот тогда-то и станет обидно.
- Возможно.
- Ну, если ты не дуешься, значит;с тобой что-то другое стряслось. И что
же?
- Да ничего.
- Ленни, я знавала очень многих мальчиков, и мне известно, что здоровый
мальчик не станет ни с того
ни с сего хандрить, болтаясь без дела, как ты, да еще в такой день. - Она
взглянула в ярко-синее небо и вдохнула
золотой воздух, а затем посмотрела на леса, окружавшие ферму; бабушка
видела там не просто скопления
отдельных деревьев, а дивное полыхание красок, названия которых почти позабыла.
Она вздохнула, отчасти
удовлетворенно, отчасти - с сожалением.
- Кажется, только в это время и видишь настоящие краски - когда листва с
деревьев вот-вот осыплется.
А когда-то мир был полон красок. Ты этому не поверишь, Ленни, но давнымдавно
у меня было платьице,
красное, как вот это дерево.
- Должно быть, это здорово смотрелось. - Он попытался представить себе
бабушку маленькой девочкой
в красном платьице, но не смог: отчасти потому, что не в силах был
вообразить ее кем-то иным, нежели
старухой, отчасти - что никогда не видел никого в красной одежде.
- Да, это было замечательно, - медленно произнесла бабушка и снова
вздохнула.
Они сидели вдвоем на крылечке, но не разговаривали ни о чем и никуда не
смотрели. Наконец бабушка
сказала:
- Я знаю, что тебя гложет. Ты думаешь о побивании камнями.
Лен слегка задрожал. Ему этого не хотелось, но унять дрожь он не мог. Он
выпалил:
- О, бабушка, это было... И он все еще оставался в одном сапоге - весь
совершенно голый, только на
одной ноге - сапог, и это так смешно-выглядело. А они все бросали камни...
Стоило зажмуриться, и он снова видел, как по белой коже того человека
бегут, сливаясь вместе, кровь и
грязь и как поднимаются и опускаются руки собравшихся.
- Почему они это сделали, бабушка? Почему?
- Спроси об этом лучше своего Па.
- Он сказал, что они боятся, а страх заставляет глупых людей творить
злодеяния, и что я должен за них
молиться. - Лен шумно потер нос тыльной стороной ладони. - Да я ни словечка
молитвы за них не скажу.
Разве что, чтобы кто-нибудь бросал камни в них самих.
- Ты видел только одно скверное дело, - сказала бабушка, медленно помотав
головой, повязанной тугим
белым чепцом; ее полузакрытые глаза были обращены куда-то внутрь. - А если
бы ты видел вещи, которых
навидалась я, ты бы знал, что способен делать с людьми страх. А ведь я была
моложе тебя, Ленни.
- Это было ужас до чего отвратительно, да, бабушка?
- Я - старая женщина, старая-престарая, а мне все еще чудятся огни в небе,
красные огни - там, там и
там. - Ее исхудалая рука очертила полукруг, обозначив три точки на западе, юге и
севере. - Там горели города.
Города, в которые мы часто ездили с мамой. И приходили люди из городов,
приходили солдаты и ставили
палатки повсюду в полях. Люди набивались в дома, в амбары, в сараи, куда только
могли. И весь наш скот забили,
чтобы их накормить, - сорок голов прекрасных дойных коров. То были
прескверные времена, и если
кто-то выжил, то лишь благодаря милосердию Господнему.
- Из-за этого они и убили человека? - спросил Лен. - Потому что боялись,
что он может вернуть города
и все остальное?
- А разве не об этом говорилось в проповеди? - отозвалась бабушка. Она
хорошо все знала, так как
сама была на проповеди много-много лет назад, когда ужасы вызвали взрыв
фанатизма, давший рождение новым
сектам и укрепивший старые.
- Да, они сказали, что он искушает мальчиков каким-то плодом. Наверное,
речь шла о плоде с древа познания,
про который написано в Библии. И они сказали, что этот человек прибыл из
места, которое называется
Барторстаун. Что это за Барторстаун такой, бабушка?
- Спроси своего Па, - ответила она и принялась теребить передник. - Куда
это я дела платок? Он
точно где-то здесь был...
- Я его спросил, а он говорит, что такого места вообще нет.
- Хм, - вымолвила бабушка.
- Он сказал, что в Барторстаун верят только дети и фанатики.
- Ну и я тебе ничего другого говорить не собираюсь. Так что лучше не
спрашивай.
- Не буду, бабушка. Но может быть, он был? Может быть, много лет назад, а?
Бабушка наконец нашла платок, вытерла лицо и глаза, затем высморкалась,
свернула платок и убрала, а
Лен все ждал.
- Когда я была девочкой, - заговорила бабушка, - шла эта война...
Лен кивнул. Мистер Нордхолт, их учитель, много рассказывал им о войне, и
для Лена все это было связано
с книгой "Апокалипсис", грандиозной и страшной.
- Думаю, война шла очень долго, - продолжала бабушка - Помню, об этом
много говорили по телеку
и все показывали, как взрываются эти жуткие бомбы и образуют облака, похожие на
грибы. Каждая такая бомба
могла смести целый город. Только одна бомба. Да, Ленни, с неба лился огненный
дождь и многих истребил.
Господь позволил своему врагу прийти на один день и молотить для него.
- Но мы победили?
- О да, в конце концов мы победили.
- И тогда построили Барторстаун?
- Нет. До войны. Его построило правительство. В то время правительство
находилось еще в Вашингтоне,
и он был совсем не таким, как теперь. Пожалуй, больше. Не знаю, маленькие
девочки о таких вещах не особенно
много думают. Но было построено много тайных убежищ, а Барторстаун был
самым-самым тайным. Он
находился где-то на Западе.
- Но если это такая тайна, как ты об этом узнала?
- А об этом по телеку говорили. Только не говорили, где он и для чего. И
вообще сказали как-то, что о
нем лишь слухи ходят. Но название я запомнила.
- Значит, - негромко сказал Лен, - он был взаправду.
- Но это вовсе не значит, что есть и теперь. Это было давным-давно.
Возможно, о нем просто не могут
забыть, так считает твой Па. Его вспоминают дети и фанатики, - и бабушка
добавила с легким ехидством, что
сама она ни то и ни другое. Затем сказала: - Выкинь это из головы, Ленни. Не
связывайся с дьяволом, тогда и
он с тобой не свяжется. Ведь ты не хочешь, чтобы с тобой случилось то же самое,
что с этим человеком на проповеди?
Лена бросило сперва в жар, а затем в холод. Но несмотря ни на что,
любопытство побудило его спросить:
- Барторстаун - это такое ужасное место?
- Да, - сказала бабушка с мудрой горечью, - если кто-то думает, что он
есть. О, знаю, всю жизнь мне
нелегко было придерживать язык, но я хорошо помню, каким был мир. Я была всегонавсего
маленькой девочкой,
но достаточно большой, чтобы запомнить. Почти такой, как ты. И очень хорошо
помню, как мы стали
меннонитами, а раньше у нас их и в роду не водилось. Иногда мне хочется... - Она
умолкла и снова взглянула
на пылающие деревья. - Я очень любила красное платьице.
Снова молчание.
- Бабушка...
- Что еще?
- А на что вообще были похожи города?
- Спроси лучше своего Па.
- Но ты же знаешь, что он всегда говорит. Кроме того, он их никогда не
видел. А ты видела, бабушка. И
можешь вспомнить.
- Господь в своей бесконечной милости разрушил их, и незачем тебе к комуто
с этим приставать. Во
всяком случае, ко мне.
- А я не пристаю. Я только спрашиваю. На что они были похожи?
- Они были огромными. Сто таких деревень, как Пайперз Ран, не составили бы
и половины небольшого
города. Там везде были твердые мостовые, по краям тротуары для пешеходов, а
посередине - широкая дорога
для машин. И вдоль улиц стояли огромные здания, которые уходили высоко в небо. В
городах было шумно, в
воздухе пахло всякой всячиной, и много-много людей постоянно спешили туда и
сюда. Мне всегда нравилось
приезжать в город. В то время никто не думал, что они - средоточие зла.
Глаза у Лена стали большими и круглыми.
- В городах были кинотеатры - большие, прямо громадные, с обитыми плюшем
креслами. И супермаркеты
- каждый в два раза больше, чем тот сарай. В них продавалась любая еда,
в таких ярких и блестящих
пакетиках. В любой день недели там можно было купить вещи, о которых ты никогда
и не слыхал, Ленни. Белый
сахар. Такое и вообразить себе трудно, Ленни. Пряности. Свежие овощи всю
зиму. Нарезанные кубиками и
замороженные. А что еще продавалось в магазинах - о, чего там только не было, я
бы тебе всего и перечислить
не могла: одежда, игрушки, электрические мойки, книжки, приемники,
телевизоры... - Она слегка закачалась
взад-вперед, и ее старческие глаза вспыхнули. - А на Рождество, -
продолжала она, - о, на Рождество
украшались все окна, зажигались лампочки, пелись рождественские гимны, все
было разноцветным, ярким,
люди смеялись Не было ничего дурного. Наоборот - просто чудесно.
У Лена отвисла челюсть Он так и сидел, открыв рот. А когда доски крылечка
задрожали от тяжелых шагов
внутри дома, попытался уговорить бабушку замолчать, но она уже вообще
забыла, что рядом внук
- А по телеку показывали ковбоев, - бормотала она, уйдя в воспоминания
далеко-далеко, за много
тревожных десятилетий, - или играла музыка и танцевали дамы в красивых платьях и
с блестящими голыми
плечами. Я думала: вот вырасту и стану такой же. А еще - книжки с картинками и
аптека мистера Блумера,
где продавалось мороженое, а на Пасху - шоколадные зайцы...
Из дверей вышел Па. Лен встал и сбежал с крыльца. Па взглянул на него, и
когда Лен снова поднялся по
ступенькам и скрылся внутри, думал, что последние три недели у него не жизнь, а
одно беспокойство.
- ...Вода, - продолжала бабушка, - которая бежала из блестящих кранов,
стоило их только повернуть
И ванная прямо в доме. И электрический свет.
Па спросил Лена:
- Это ты ее разговорил?
- Нет, честное слово, - сказал Лен. - Это она сама начала о своем красном
платье...
- Так легко жилось, - продолжала бабушка, - все было легко, удобно, и все
- такое яркое. Вот каким
был мир. А затем все исчезло. И так быстро.
Па сказал:
- Мама...
Она взглянула на него искоса, и глаза ее стали словно две догорающие
искорки, то гаснущие, то вспыхивающие.
Она сказала:
- Шляпка-блинчик.
- Мама, не надо.
- А я хочу, чтобы все вернулось, - не унималась бабушка. - Хочу, чтобы у
меня было красное платье.
И телек. И белый фарфоровый унитаз в уборной. И все остальное. Это был добрый
мир, и мне жаль, что он погиб.
- Но он погиб, - сказал Па. - А ты - вздорная старуха, испытывающая
терпение Господне. - Он
выговаривал не столько ей, сколько Лену, и был здорово сердит. - И что-нибудь из
этих вещей помогло вам
тогда выжить? Они помогли жителям городов? Помогли?
Бабушка отвернулась и не ответила. Па спустился и встал перед ней.
- Ты меня понимаешь, мама? Ответь же мне: помогли?
На лице у бабушки появились слезы. Огонь в глазах угас.
- Я очень старая, - сказала она, - и нехорошо, что ты на меня так кричишь.
- Матушка, так помогли эти вещи выжить хотя бы одному человеку?
Она уронила голову и медленно мотнула ею из стороны в сторону.
- Нет, - сказал Па - И я знаю, потому что ты мне рассказывала, как в
продажу не поступало больше
никакой еды, а на фермах остановились машины, так как не было больше ни энергии,
ни горючего. И только те,
кто жил без
...Закладка в соц.сетях
