Жанр: Научная фантастика
Сага о земле и вселенной. (Повести и Рассказы)
...рый дом, бабушка
говорила, что его построили
год или два спустя после того, как соорудили церковь. Половицы здесь ходили то
вверх, то вниз - каждая посвоему,
стены покосились, но дом был еще крепок, как гора, его сложил из
огромных сосновых бревен первый
Колтер, который явился в здешние края за много поколений до Катастрофы. И все же
дом этот не слишком отличался
от новых, которые строили теперь. Вот дома, какие строили во времена
бабушкиного детства или незадолго
до того, выглядели и впрямь странно: маленькие сооруженьица с плоскими
крышами, к которым потом,
как правило, приходилось делать деревянные пристройки, а огромные окна -
уменьшать, забив досками. Лен
вытягивался в полный рост, стремясь коснуться потолка, - что же, на следующий
год это уже получится у него,
- и огромное чувство любви приливало, точно волна. И он думал: я никогданикогда
отсюда не уеду, никогда-никогда.
Лена принималась мучить совесть. Становилось почти физически
больно: ведь он понимал, что
нехорошо поступает, возясь с запрещенным радио и теша себя запретными мечтаниями
о Барторстауне.
Лен впервые по-настоящему увидел брата Джеймса - и позавидовал ему. Лицо у
брата было гладким и
ровным, как у Ма, никаких беспокойных искорок в глазах. Его ничуть не
всколыхнуло бы, узнай он хоть о двадцати
Барторстаунах прямо на берегу Пиматьюнинга. Единственное, чего он хотел, -
это жениться на Рут
Споффорд, - и пусть все остается как было. Лен смутно чувствовал, что брат
Джеймс - из тех счастливчиков,
которым не требуется молить Бога о спокойном сердце...
Па был иным: ему приходилось бороться, и борьба эта оставила морщины у
него на лице, но то были
морщины доброго, сильного человека. Спокойствие Па отличалось от спокойствия
брата Джеймса. Оно не само
пришло к Па. Па добывал его в поте лица, как добывают хлеб на неплодородных
землях. Это нетрудно было
почувствовать, когда Па оказывался поблизости, если вообще об этом думать, и это
было прекрасно - чего-то
подобного и самому хотелось достичь. Но возможно ли такое? Но можно ли отбросить
от себя все тайны и чудеса
мира? Можно ли не видеть - и даже не хотеть видеть? Можно ли прекратить
ожидание, подавив жажду
услыхать голос ниоткуда, из маленького прямоугольного ящичка?
В январе, вскоре после Нового года, в субботний вечер повеяло ледяным
ветром. Утром в понедельник
Лен отправился в школу, как только взошло солнце. Каждое дерево, каждый прутик,
каждая пожухлая ломкая
тростинка блестели холодно и величественно. Лен шел себе не торопясь, глядя на
знакомый лес, который стал
каким-то чужим, сверкающим, будто стеклянным, - зрелище куда более редкое и
прекрасное, чем когда от
густого снега лес становится тихим, пушистым и белым. Лен уже опаздывал, когда
пересекал деревенскую
площадь.
Шагая мимо приземистого гранитного монумента, на котором было высечено,
что он воздвигнут жителями
Пайперз Ран в память ветеранов всех войн, Лен заторопился. Когда-то
монумент увенчивала фигурка
бронзового орла, теперь на этом месте остался только кусок заржавленного
металла, напоминавший два когтя.
Монумент тоже был покрыт блестящим льдом, земля под ногами сделалась скользкой,
а ступени дома мистера
Нордхолта посыпали золой. Лен взбежал на крыльцо и прошел внутрь В комнате все
еще царила прохлада, несмотря
на то что в камине ревел огонь Здесь был невероятно высокий потолок,
высоченные двойные двери и
продолговатые окна. И поэтому внутрь проникало куда больше холода, чем огню было
под силу одолеть. Стены
были выбелены штукатуркой, их украшала обильная резьба, на которой штукатурка
понемногу стерлась и
поэтому на белом фоне проступал темный рисунок цвета орехового дерева. Ученики
сидели на грубых скамейках
без спинок, перед которыми высились длинные столы на козлах. Рассаживали
учеников в зависимости от
возраста: самые младшие сидели на передних скамьях, а самые старшие - на
последних, девочки по одну сторону
от прохода, мальчики - по другую. Всего их было двадцать три человека.
Перед каждым - небольшая
гладкая грифельная доска со скрипучим грифелем и тряпочкой, а учили здесь всему
- от вычислений до Библии.
В это утро все они сидели очень тихо, сложив руки на коленях, и каждый
пытался слиться с комнатой,
словно кролик с живой изгородью, - лишь бы только не заметили. Мистер Нордхолт
стоял лицом к классу. То
был высокий й худой седобородый человек с выражением мягкой суровости на лице,
которое пугало обычно
только самых маленьких. Но сегодня утром он выглядел не на шутку рассерженным,
разъяренным до предела,
негодование и гнев буквально переполняли его. Глаза учителя метнули в Лена такую
молнию, что Лен дрогнул.
Мистер Нордхолт был не один, присутствовали мистер Глассер, мистер Харкнесс,
мистер Клут и мистер Фенуэй
- представители закона, члены Совета Пайперз Ран. Все они, не шевелясь,
сидели в ряд и грозно смотрели
на учеников.
- Если, - сказал мистер Нордхолт, - вы будете столь добры занять ваше
место, мистер Колтер...
Лен проскользнул на свое место на задней скамье, не задерживаясь даже
чтобы снять теплую верхнюю
куртку и шарф, которым была замотана шея. Он сидел, стараясь казаться маленьким
невинным созданием,
удивляясь, что стряслось, и чувствуя себя виноватым из-за радио.
Мистер Нордхолт сказал:
- В течение трех дней после Нового года я был в Эндовере, навещал сестру.
Я не запер дверь, уезжая,
так как в Пайперз Ран никогда не было необходимости запирать двери на случай
воров. - Мистер Нордхолт
запнулся, чувства его были слишком сильны, и Лен понял: стряслось что-то и
впрямь скверное. Он лихорадочно
перебрал все свои дела за эти три дня, но не нашел ничего, что могло бы
против него обернуться.
- Кто-то, - сказал мистер Нордхолт, - за время моего отсутствия вошел ко
мне в дом и украл у меня
три книги.
Лен оцепенел. Он вспомнил слова Эсо: "Нам нужны книги".
- Эти книги, - сказал мистер Нордхолт, - были собственностью общины
Пайперз Ран. Они написаны
до Катастрофы и поэтому незаменимы. И предназначены они не для забавы и не для
неподготовленного читателя.
Я прошу их вернуть.
Он отступил в сторону, и поднялся мистер Харкнесс. Мистер Харкнесс был
невысоким и толстым, кривоногим
от постоянной ходьбы за плугом, голос его скрипел, словно заржавленный.
На собраниях он всегда
читал самые длинные молитвы. Теперь же он окидывал ряды скамеек стальными
глазками, которые выглядели
обычно дружелюбными, словно у гончей.
- А теперь, - сказал мистер Харкнесс, - я каждого из вас по очереди
спрошу, не брал ли он книг и не
знает ли, кто их взял. И прошу вас не лгать мне и не лжесвидетельствовать.
Потопывая, он перебрался в левый угол и начал: сперва, идя вдоль скамеек,
а затем возвращаясь обратно.
Лен прислушивался к монотонному: "Нет, мистер Харкнесс", раздававшемуся все
ближе и ближе. Он обильно
вспотел, язык плохо слушался его. В конце концов, он ведь и не знает, что это
Эсо. Никакого лжесвидетельства.
Просто мистер Харкнесс так сказал, и незачем выглядеть таким виноватым, если уж
ты не лжесвидетель. Кроме
того, если они слишком уж сунут в это свой нос, они могут узнать и о...
Глаза мистера Харкнесса смотрели прямо на Лена, на него же указывал и
палец.
- Нет, - сказал Лен. - Нет, мистер Харкнесс.
Ему почудилось, будто вся греховность и страх мира громко задрожали в этих
трех словах, но мистер
Харкнесс прошел мимо. Приблизившись к концу последнего ряда, он сказал:
- Очень хорошо. Возможно, вы говорили правду, а возможно, и нет. Мы
узнаем. А теперь я вот что
скажу: если вы увидите книгу, о которой будете знать, что она принадлежит не
тому, у кого вы ее увидели, вы
должны прийти ко мне, к мистеру Нордхолту, мистеру Глассеру, мистеру Клуту или
мистеру Фенуэю. И ваших
родителей должны об этом попросить. Вы поняли?
- Да, мистер Харкнесс.
- Давайте же помолимся. О, Боже, знающий все. Прости заблуждение ребенка,
или, быть может, взрослого,
который нарушил Твою заповедь и украл. Поверни душу его на праведный путь,
и пускай он возвратит то,
что не принадлежит ему, и терпеливо примет наказание...
На пути домой Лен воспользовался случаем и сделал круг по лесу, большую
часть дороги передвигаясь
бегом, чтобы не слишком задерживаться. Солнце растопило ледяную броню, но та еще
так ярко сверкала, что
болели глаза, да и ступать было небезопасно. Лен весь измучился, пока добрался
до знакомого дерева. В дупле
рядом с радио лежали три книги, завернутые в полотно - сухие, в полном порядке.
Их обложки и страницы
зачаровали его взгляд угасающими красками, странное ощущение возникало при
прикосновении к ним. В них
было что-то неуловимое, общее с радио.
Одна книга была темно-зеленой и называлась "Элементарная физика". Другая -
тонкая и коричневая,
под названием: "Радиоактивность и ядерные реакции. Введение". Третья - толстая и
серая - была озаглавлена
"История Соединенных Штатов". Два первых названия ничего Лену не говорили,
разве что во втором содержалось
знакомое "радио". Дрожащими от нетерпения пальцами он стал
переворачивать страницы, надеясь
что-то ухватить с первого же взгляда, но не видел ничего, кроме мельтешения
строчек, рисунков и загадочных
чертежей. Тут и там кто-то сделал пометки и написал на полях: "проверить в
понедельник", "здесь", "написать
заявку в Па", "Купить". Лен ощутил страстное нетерпение, какого не знал прежде,
ибо доселе ничто не вызывало
его. Возникло оно в голове, и было таким мощным, что голова разболелась.
Захотелось читать. Захотелось
взять эти три книги, взгрызться в них и впитать в себя все до последнего слова и
рисунка. Лен отлично знал,
что такое долг. И он свой долг не исполнил. Он завернул книги в полотно и
тщательно уложил их обратно в
дупло. Затем побежал по длинной дороге домой, и всю дорогу разум его лихорадочно
обдумывал, как обмануть
Па и совершать тайные прогулки в лес, чтобы дома ничего не заподозрили. Его
совесть один-единственный
разок пискнула - не громче однодневного цыпленка, - а затем умолкла.
Глава 5
Эсо был почти в слезах. Он отшвырнул книгу, которую держал, и сказал с
яростью:
- Я не понимаю, что означают эти слова. Так что в этом для меня? Я так
серьезно рисковал - и без
толку!
Он снова и снова склонялся над книгой по физике, а ту, что о
радиоактивности, они отложили в сторону,
потому что она, как им показалось, не имела никакого отношения к радио. И в
любом случае ребята не могли
ухватить, о чем она. Но книга по физике (еще одно слово, вызвавшее явную
путаницу; Эсо эту книгу чуть было
не проглядел, роясь в библиотеке мистера Нордхолта) действительно содержала
раздел о радио. Братья, бормоча,
морщили над книгой лбы, пока странные, с виду непроизносимые слова не
отпечатались у них в мозгу, и
теперь они могли бы нарисовать все эти чертежи с изображением волн и токов,
триодов и осцилляторов даже
во сне - без малейшего понимания, что это такое.
Лен поднял книгу, упавшую прямехонько на ноги, и вытер с обложки грязь.
Затем заглянул внутрь, покачал
головой и печально сказал:
- Здесь не говорится, как заставить звучать все эти голоса.
- Нет. И не говорится, для чего эти шишечки и катушка, - Эсо уныло
повертел радио в руках. Одна из
шишечек, как он знал, заставляла радио то шуметь, то умолкать, делаться то
живым, то мертвым, как непроизвольно
назвал это Лен. Но остальные - по-прежнему загадка. Делая шум еле слышным
и прижимая радио к
ушам, они поняли, что звук выходит через одно из отверстий. Для чего
предназначены два других, также было
тайной. Ни одно из отверстий не походило на остальные, и можно было
предположить, что проделаны они с
тремя различными целями. Лен был здорово уверен, что одно из них служит для
охлаждения, наподобие отдушины
на сеновале, потому что чувствуется, как радио внутри нагревается, если
некоторое время подержишь
руку. Но оставалось третье отверстие. И загадочная катушка с металлической
нитью. Лен потянулся и взял радио
у Эсо - просто чтобы потрогать и получить удовольствие, вновь ощутить
гудение и дрожь, исходящие от
радио и напоминающие трепет болотных трав на ветру.
- Мистер Хостеттер должен знать, как оно работает, - сказал Лен.
В душе оба они были уверены, что мистер Хостеттер, как и мистер Сомз, - из
Барторстауна. Эсо кивнул:
- Но поди попробуй его спросить.
- Да уж. - Поворачивая радио, Лен снова и снова трогал пальцами катушку,
шишечки, отверстия. Холодный
ветер загремел над головой голыми ветвями, лед плыл по Пиматьюнингу, а
упавшее бревно, на котором
сидели ребята, было очень холодным.
- А я вот думаю, - сказал Лен.
- О чем?
- Ну, как они все время говорят по этому радио. Вряд ли они часто
занимаются этим днем, верно? То
есть люди могли бы их и не услышать. Я бы подождал ночи, когда все будут спать.
- Ну уж ты-то вряд ли, - сказал Эсо ему наперекор, но стал обдумывать эту
идею и постепенно завелся.
- Пари держу, это верно, да, пари держу, так и есть. Днем мы с ним только
дурью маемся, и, естественно,
они там ничего не говорят. Разве можно себе вообразить, как мистер Хостеттер
слушает их прямо на площади,
где кишмя кишит народ и за каждое колесо каждой повозки цепляется по дюжине
детишек? - Он встал и принялся
расхаживать взад-вперед, дуя на замерзшие пальцы, - Нужно выработать план,
Лен. Как выбраться сюда
ночью.
- Да, - нетерпеливо подхватил Лен, а затем пожалел, что сказал об этом.
Ведь это явно нелегко.
- Охота на енотов, - предложил Эсо.
- Нет, тогда и мой брат захочет пойти. А возможно, еще и Па.
Охота на опоссумов - то же самое. Да и олень - не лучший предлог.
- Что же, давай думать. - Эсо начал убирать книги и радио - Мне пора
домой.
- Мне тоже. - Лен с тоской взглянул на толстую серую "Историю США", жалея,
что ее нельзя взять с
собой Эсо тогда прихватил ее чисто случайно, потому что в ней имелись картинки с
изображением машин. Читать
ее было трудно, попадалось много незнакомых названий, Лен многого не
понимал, но книга не давала ему
покоя. Читая ее, он непрерывно думал: а что же там, на следующей странице.
- Может, лучше просто дождаться случая и смыться в лес поодиночке, кто
когда сможет, а ходить сюда
вдвоем даже и не пытаться?
- Нет, сэр, я стащил радио, я же стащил и книги, и без меня никто здесь
слушать голоса не будет!
Эсо выглядел таким разгневанным, что Лен ему уступил.
Убедившись, что все в порядке, Эсо отошел назад, взглянул на дуплистое
дерево и нахмурился.
- А пока что немного пользы в том, чтобы сюда шастать. Мы скоро древесный
сахар начнем добывать,
а там станут ягниться овцы, а там... - И с какой-то совсем взрослой горечью,
которая испугала Лена, Эсо добавил:
- Всегда что-нибудь, всегда какая-то причина, по которой невозможно
узнать, научиться или сделать.
Мне от этого просто худо. И пусть я буду проклят, если я намерен подобным
образом провести всю свою жизнь
- убирая навоз и дергая коров за титьки.
Лен шел домой один, глубоко задумавшись над его словами. Он чувствовал, в
нем что-то нарастает, и
знал: то же самое происходит и с Эсо. Лен испугался. Не хотелось, чтобы это
происходило, но он понимал: если
оно прекратится, он, Лен, все равно что умрет - не физически, а уподобившись
коровам или овцам, которые
едят траву, но не задаются вопросом, зачем она растет.
Это было в конце января. А в феврале повсюду в их краях мужчины и
мальчики, взяв ведерки, трубочки
и втулки, отправлялись к зарослям кленов. Дымок сахароварен летел по ветру, как
первый признак приближения
весны. В последний раз выпал глубокий снег и снова растаял. Настала пора,
когда заморозки и оттепели
сменяют друг друга, и Па пришлось серьезно беспокоиться об озимой пшенице,
начавшей давать всходы. Дул
холодный ветер с северо-запада, и казалось, никогда уже не станет тепло. Блея,
явился в мир первый ягненок.
И, как предсказывал Эсо, больше ни на что уже не было времени.
Ивы пожелтели, а затем покрылись бледной пушистой зеленью. Настали теплые
денечки, когда чувствуешь
себя ленивым-ленивым, словно змея, оттаивающая на солнышке после долгой
зимы. Замычали и поплелись
за своими матерями новые телята, и еще нескольким предстояло родиться. Коровы
стали раздражительными и
беспокойными, и у Лена возникла новая идея. Такая простая, что он и сам
поразился, как же раньше до этого не
додумался. После вечерней молитвы, когда брат Джеймс запер хлев, Лен прокрался
обратно и открыл запасную
дверцу. Час спустя вся семья вышла в холодную тьму загонять коров, а когда
удалось вернуть их в хлев, обнаружилось,
что двух не хватает. Па сердито пробормотал что-то о тупом упрямстве
скотины, которая предпочитает
убегать и телиться под кустом, а ведь если что выйдет не так, никто не
поможет. Он дал Лену фонарь и
велел сбегать за полмили к дяде Дэвиду и попросить их с Эсо помочь. Всего-то
делов.
Все эти полмили Лен мчался вприпрыжку, представляя себе мысленно
открывающиеся возможности и
готовясь их использовать с такой обманчивой простотой, которая его даже
испугала. Ему была здорово присуща
лень, но лгать он не привык, и просто ужас, до чего быстро он теперь этому
учился. Он попытался найти
себе оправдание, думая, что никому пока что напрямик не сказал неправды. Но
бесполезно. Он знал, что подобен
одному из "гробов повапленных", о которых говорится в Библии, - прекрасных
снаружи и полных мерзости
внутри. А справа от него, пока он бежал, виднелись в звездном свете леса -
черные-пречерные и словно
чужие.
На кухне у дяди Дэвида было тепло, пахло капустой, паром и сушащимися
сапогами и царила такая чистота,
что Лен не решался войти в дом даже после того, как тщательно вытер ноги.
Внутри, у самой двери, лежала
тряпка, встав на которую Лен выложил свои новости, стараясь отдышаться и
пытаясь встретиться взглядом с
Эсо, да так, чтобы не выглядеть при этом слишком уж явно виновником
происшествия. Дядя Дэвид что-то пробурчал,
но тут же принялся натягивать сапоги, а тетя Мария принесла ему куртку и
фонарь. Лен глотнул побольше
воздуху.
- Кажется, я видел что-то белое и оно двигалось полем на запад. Пошли,
Эсо, давай посмотрим.
Эсо встал и двинулся к выходу, надев шляпу набекрень и натянув куртку
только на одну руку. Они умчались
вместе, прежде чем дядя Дэвид успел подумать, что надо бы их остановить.
Они неслись вприпрыжку и
спотыкались на неровном пастбище, где после недавнего дождя в каждой выбоине
стояла вода, а затем - по
западному полю, сворачивая постепенно в сторону леса. Лен завернул фонарь в
куртку, чтобы дядя Дэвид не
смог разглядеть с дороги, что они на самом деле бегут в лес, и даже в лесу
некоторое время прятал фонарь, так
как достаточно хорошо знал дорогу во тьме, если только сразу удавалось отыскать
нужную тропу.
- Нам нельзя задерживаться долго, фонарь погаснет, - сказал он.
- Естественно, - странным сдавленным голосом согласился Эсо, - давай-ка
поспешим. - Эсо подхватил
фонарь и сломя голову устремился вперед. Когда они добежали до впадения
ручейка в реку, он убавил в
фонаре огонь и достал радио. Руки у него так дрожали, что он его с трудом
удерживал. Лен рухнул на бревно,
широко раскрыв рот и прижав руки к бокам, которые здорово ныли. Пайперз Ран
ревел, словно настоящая река,
заполнив доверху свое русло. Там, где он вливался в Пиматьюнинг, образовался
бурлящий водоворот. Вспененная
вода стояла теперь очень высоко - почти на одном уровне с берегом, где
сидели мальчики. Вода была
мутной и тревожной, она поблескивала в звездном свете, и ночь казалась
наполненной ее ропотом.
Эсо уронил радио. Вскрикнув, Лен прыгнул вперед. Эсо быстро и отчаянно
выбросил перед собой руки.
Поймал падающее радио за катушку. Проволока стала разматываться, и ящичек падал
все дальше и дальше, но
теперь - медленнее, покачиваясь на конце проволоки, струящейся из рук Эсо. И вот
ящичек с мягким шумом
рухнул в прошлогоднюю траву. Эсо стоял и пялился на него, на катушку и на
размотавшуюся проволоку.
- Сломалось, - сказал он. - Сломалось.
Лен опустился на колени.
- Да нет же. Вот, посмотри сюда, - он придвинул ящичек поближе к фонарю и
показал: - Вот, видишь
эти две маленькие пружинки? Катушка должна отсюда выходить - вот так, а
проволока разматывается...
- И, возбужденный до предела, повернул рычажок. Это было нечто, о чем они прежде
не знали и чего не пробовали.
Он подождал, пока не загудит. Гудело сильней, чем обычно. Он жестом
велел Эсо отступить и сам отступил,
разматывая проволоку, шум все усиливался и усиливался. И вдруг ни с того
ни с сего мужской голос
сказал очень хрипло и откуда-то издалека:
- ...снова к цивилизации. И надеюсь, что уже в следующий раз. В любом
случае, груз ждет на реке, готовый
к отправке. Как только... - Голос угас, перекрытый ревом и словно куда-то
улетевший. Эсо, словно оглушенный,
размотал проволоку до самого конца. Слабый-слабый голос сказал:
- Шерман хочет знать, нет ли что-нибудь нового от Байерза. Он не вы...
И все. Только рев, свист и гудение. Да такие громкие, что ребята
испугались, а не слышно ли там, где их
родные ищут коров. Раз или два мальчикам почудилось, будто они снова различают в
шуме голоса, но ясно разобрать
слова больше не удалось Лен щелкнул рычажком, а Эсо опять намотал на
катушку проволоку и убрал
катушку на место Спрятав радио в дупло, они подхватили фонарь и двинулись через
лес. Они не разговаривали
и даже не глядели друг на друга, только в неясном свете фонаря ярко сверкали на
лицах их восторженные глаза.
Сперва где-то далеко на дороге показалось облако пыли. Затем там, где
сквозь зеленую листву падало
солнце, заблестел полотняный верх фургона, он становился все выше и выпуклее, и
вот уже фургон показался
весь целиком, а на месте темного и бесформенного шара, катящегося перед ним,
проступила лошадиная упряжка:
шестеро здоровенных гнедых, вышагивающих гордо, словно короли; сбруя на них
сияла, а цепочки весело
звенели. Высоко на козлах, небрежно придерживая длинные поводья, сидел мистер
Хостеттер, борода его
струилась по ветру, а шляпа, плечи и обтянутые штанами колени были густо усыпаны
бурой дорожной пылью.
Лен сказал:
- Я боюсь.
- Чего бояться-то? - не понял Эсо. - Вроде нечего.
- Ты, может, и не боишься, - вздохнул Лен, не сводя глаз с бревенчатого
моста, по которому уже громыхал
и трясся фургон. - А по-моему, это не так-то и легко.
Был июнь. Кругом шумели свежие листья. Лен и Эсо стояли у речушки Пайперз
Ран на самом краю деревни,
где нависало над водой мельничное колесо и голубыми молниями метались
зимородки. Городская площадь
раскинулась меньше чем в ста ярдах от них, и там собрались все жители -
каждый, кто только не слишком
мал, не слишком стар и не слишком болен, чтобы выбраться из дому. Были там
также друзья и родственники
из Вернона, что вверх по речке, из Уильямсфилда, что ниже по течению, а также
из Эндовера, Фармдейла,
Бергхилла или же с уединенных ферм по ту сторону пенсильванской дороги,
располагавшихся ближе к Пайперз
Ран, чем к деревням, к которым они относились На площади отмечали Клубничный
праздник - первое крупное
общественное событие лета, когда люди, которые, возможно, не виделись с
первого снега, собираются вместе,
чтобы поговорить и вообще приятно провести время, сидя в рассеянном
солнечном свете, проливающемся
сквозь листву вязов.
Толпа мальчишек промчалась по дороге навстречу фургону. Теперь мальчишки
неслись обратно рядом с
повозкой и что-то кричали мистеру Хостеттеру. Девочки и мальчики, еще слишком
маленькие, чтобы носиться
с другими, стояли вдоль края площади, махали руками и тоже кричали. Девочки - в
чепчиках и длинных юбках,
которые развевал теплый ветерок, а крохотные мальчики - в точности как их
отцы - в домотканых штанах
и куртках и широкополых коричневых шляпах. Затем все задвигалось,
устремившись через площадь к фургону,
который ехал все медленнее и медленнее и наконец остановился. Шесть
огромных лошадей мотали головами
и храпели, словно совершили великое деяние, которым гордились, - доставили
сюда фургон. Мистер
Хостеттер махал рукой и улыбался. Какой-то малыш вскарабкался к нему на козлы и
вручил ему блюдо клубники.
Лен и Эсо не двигались с места, глядя издали на мистера Хостеттера. Лен
почувствовал, как непонятная
дрожь пробегает по телу отчасти ее вызвало откровенное чувство вины из-за кражи
радио, отчасти - ощущение
таинственной близости, почти сообщничества, ибо он знал тайну мистера
Хостеттера и в некотором роде
сам преступил ту же черту. Однако встречаться взглядом с торговцем он почему-то
не хотел.
- Как ты собираешься это сделать? - спросил Лен у Эсо.
- Найду как. - Эсо глядел на повозку пылким взглядом фанатика. С той самой
ночи, когда они услыхали
голоса, Эсо сделался каким-то странным, и не столько внешне, сколько
внутренне, так что порой Лен его
едва узнавал. "Я уйду туда", - сказал он как-то, подразумевая Барторстаун, и,
как одержимый, все ждал отныне
приезда мистера Хостеттера.
Потянувшись, Эсо взял Лена за руку, хватка его была болезненно цепкой.
- Ты не идешь со мной?
Лен опустил голову и с мгновение стоял, не говоря ни слова. Затем произнес
- Нет, не могу, - он отстранился от Эсо, - не сейчас.
- Может, на будущий год я ему скажу о тебе?
- Может быть.
Эсо как будто бы начал еще что-то говорить, но, похоже, не сумел найти
нужные слова. Лен отступил
еще дальше. Он двинулся вдоль берега, сперва медленно, а затем все быстрее и
быстрее. И вот он уже бежал,
слезы так и жгли ему глаза, а его собственный голос безмолвно кричал ему: "Трус!
Трус! Он собрался в Барторстаун,
а тебе - слабо?" Больше Лен не оглядывался.
Мистер Хостеттер провел в Пайперз Ран три дня. То были самые долгие и
тяжелые дни, которые когдалибо
выдавались для Лена Колтера. Искушение все твердило ему: "Ты еще можешь
уехать", - но совесть тут
же напоминала о Ма, Па, доме, долге и о том, как некрасиво убегать, не сказав
никому ни слова. Эсо ни капельки
не тревожился о дяде Дэвиде и тете Марии, но Лен не мог точно так же
поступить с Па и Ма. Он знал, что
Ма будет плакать, а Па станет корить себя за то, что как-то не так воспитывал
Лена. В первую очередь Лен трусил
именно из-за это
...Закладка в соц.сетях
