Жанр: Научная фантастика
Сага о земле и вселенной. (Повести и Рассказы)
...торых шляпы были черными. Раньше, всего два поколения назад, в двадцатом
веке, существовали только
старые меннониты и эмиши, да и тех всего несколько десятков тысяч. Слыли они
тогда нелепыми чудаками,
ибо занимались ручными ремеслами, как в добрые старые времена, и держались
подальше от городов и машин.
Но когда с городами было покончено и люди обнаружили, что в переменившемся мире
именно такие вот чудаки
имеют наибольший шанс выжить, число меннонитов быстро возросло, и теперь их
насчитывались миллионы.
- Нет, - медленно ответил Лен. - Я вовсе не взбучки испугался. Это все Па.
Сам знаешь, как он относится
к разным там проповедям. Он мне запрещает. А дядя Дэвид запрещает тебе. И
ты знаешь, как они к этому
относятся. Не больно я хочу, чтобы Па взбесился, да еще так основательно.
- Ну, самое большее, что он может, - это вздуть тебя, - заметил Эсо.
Лен покачал головой:
- Не знаю.
- Ну, хорошо. Значит, идешь?
- А ты-то, конечно, идешь?
- Конечно. Но ты мне не нужен.
Эсо прислонился спиной к стене и, казалось, забыл о Лене, елозившем по
земле сапогами туда-сюда, так
что в пыли возникла пара коротких вееров. Он все еще сидел ссутулившись. Теплый
воздух был тяжел от запаха
скотины и кормов, и к нему примешивались горьковатый привкус дыма и слабые
ароматы кухни. А еще в
воздухе звучали голоса, множество голосов, все они слились и превратились в
мерное гудение, можно было
подумать, будто поблизости кружит пчелиный рой или ветер то поднимется, то
затихнет в сосновой хвое. Но
это было чем-то большим, чем просто голоса. Это говорил мир.
Эсо заметил:
- Они валятся наземь, катаются и кричат.
Лен глубоко вздохнул, и внутри у него все задрожало. Ярмарка раскинулась
вокруг, протягиваясь кудато
в бесконечность. Здесь было полным-полно фургонов, тележек, сараев, живности
и людей. И сегодня - последний
день. Еще одну ночь они пролежат под фургоном, как следует укрывшись от
сентябрьской прохлады,
глядя, как полыхают таинственные красные огни, раздумывая о неизвестных людях,
которые спят рядом. Завтра
фургон загромыхает прочь, домой, в Пайперз Ран, и Лен еще год ничего
подобного не увидит. А возможно,
и никогда. Ибо в разгар жизни нас застигает смерть. Или он может сломать ногу на
будущий год, или Па вдруг
велит ему остаться дома, чтобы присматривать за бабушкой и за стадом, как
пришлось на этот раз брату
Джеймсу.
- Женщины тоже, - сказал Эсо. Лен крепче сжал руками колени.
- Откуда ты знаешь? Ты же там не был.
- Слышал.
- Женщины, - прошептал Лен. Он закрыл глаза, и ему представилась картина
неистовой проповеди,
такой, какой никогда не слушали новые меннониты: огромные дымящие костры, толпа
в жутком безумии, и
кто-то, поразительно похожий на Ма, в чепце и широких домотканых юбках, лежит на
земле и бьется, словно
малышка Эстер, когда ее одолевает гнев. Нахлынуло искушение, и Лен растерялся.
Он встал, взглянул на Эсо и сказал:
- Я иду.
- А, - сказал Эсо. Он тоже встал, протянул руку, и Лен пожал ее. Они
кивнули друг дружке и ухмыльнулись.
Сердце Лена колотилось, его одолевал стыд, как если бы Па стоял сзади и
слышал каждое слово. Но
при этом Лену было еще и весело. Он переживал отрицание авторитета, утверждение
себя, осознание того, что
он - есть. Внезапно он почувствовал, будто вырос на несколько дюймов и стал шире
в плечах. А во взгляде
Эсо снова появилось уважение к двоюродному брату.
- Когда выходим? - спросил Лен.
- Когда стемнеет. Будь готов. Я дам знать.
Фургоны братьев Колтеров стояли рядышком, так что это будет нетрудно. Лен
кивнул:
- Я сделаю вид, будто сплю, но не усну.
- Лучше не надо, - сказал Эсо. Он сильнее сжал руку Лена, и у того
сомкнулись костяшки пальцев: это
чтобы лучше запомнить. - Ты просто не поддавайся, Ленни.
- О, - ответил Лен и сердито выпятил губу. - Ты думаешь, я младенец?
Эсо усмехнулся и перешел на небрежный приветливый тон, каким говорит
мужчина с мужчиной:
- Конечно, нет. Значит, решено. Давай-ка еще раз поглядим на лошадей. Я
вроде собирался кое-что посоветовать
своему папане насчет черной кобылы, которую он подумывает выменять.
И они пошли вместе вдоль стены конюшни. То была самая большая конюшня,
какую Лен когда-либо видел:
в четыре, а то и в пять раз длиннее, чем у них дома. Старая боковая стена
не раз и не два чинилась и от непогоды
давным-давно стала уныло-серой, но там и здесь виднелись доски, из
которых некогда конюшню построили,
и все еще попадались на глаза грязные следы красной краски. Лен
посмотрел на стену, затем остановился
и оглядел ярмарку, сощурившись так, что все кругом заплясало и задрожало.
- Эй, чем ты там занят? - нетерпеливо спросил Эсо.
- Пытаюсь посмотреть.
- Ну, невозможно что-то увидеть, когда у тебя закрыты глаза, и вообще, что
ты имеешь в виду, на что
тебе смотреть?
- Как выглядели здания, когда были покрашены. Помнишь, бабушка
рассказывала? Она тогда была девочкой.
- Угу, - ответил Эсо. - Одни красные, другие белые. Это должно быть на
что-то похоже, - он тоже
сощурился. Дома и сараи расплылись, но так и остались некрашеными.
- И все равно, - упрямо сказал Лен, - пари держу, никогда раньше не было
такой большой ярмарки,
как эта.
- О чем ты говоришь? - спросил Эсо. - Ведь бабушка рассказывала, что здесь
жил миллион человек и
был миллион этих автомобилей или машин, или как там их еще называли. И все они
стояли рядами, насколько
глаз хватает, а солнце сверкало на блестящих железных полосках. Миллион!
- О, - сказал Лен. - Быть не может. Где бы нашлось место всех их
поставить?
- Дурачок, да не нужно их было нигде ставить. Бабушка рассказывала, они
приезжали сюда из Пайперз
Ран меньше чем за час и в тот же день уезжали обратно.
- Я помню, что рассказывала бабушка, - отозвался Лен. - Но ты
действительно этому веришь?
- Конечно, верю, - томные глаза Эсо моргнули. - И жаль, что меня тогда не
было. Уж я бы тогда
много чего сделал.
- Что, например?
- Например, выучился бы водить одну из этих машин. И быстро водил бы. Она
бы у меня прямо летела.
- Эсо! - воскликнул Лен, немало шокированный. - Ты только смотри, как бы
твой Па не услышал,
что ты такое несешь.
Эсо слегка зарделся и пробормотал, что не боится, но с беспокойством
осмотрелся по сторонам. Они
обогнули угол конюшни. Спереди, высоко над дверью, были приколочены четыре
деревянные цифры. Лен
взглянул на них. Единица, девятка со свалившимся кончиком, пятерка, у которой не
хватает кусочка впереди, и
двойка. Эсо сказал, что это - год, когда построили конюшню, и было это еще до
того, как родилась бабушка.
Лену тут же вспомнился Дом собраний в Пайперз Ран, который бабушка по старой
памяти называла церковью,
- на нем тоже стояла дата, правда, скрытая кустами сирени. Там было написано:
1842, и Лен думал, что это -
еще до того, как вообще кто-то родился. Он покачал головой, пораженный
древностью мира.
Они зашли посмотреть на лошадей, с видом знатоков поговорили о бедренных
костях и холках, но старались
держаться подальше от взрослых мужчин, которые топтались кучками перед тем
или другим стойлом, отпуская
неспешные слова и бросая быстрые взгляды. Почти все они были новыми
меннонитами и отличались от
ребят только ростом и великолепными бородами, которые колыхались, прикрывая
грудь. Однако усы у них были
аккуратно сбриты. Впрочем, некоторые все же отпускали и усы. Шляпы они носили
самые разные и низко
надвигали их на глаза, да и в одежде определенного фасона не придерживались. На
таких Лен посматривал украдкой
и с огромным любопытством. Эти мужчины и другие вроде них, а возможно,
даже и какие-то совсем
другие на вид, которые Лену до сих пор не попадались, были теми, кто тайно
собирался в полях и в лесах и молился
там, вопя и катаясь по земле. Лен мысленно услышал голос Па: "Религия
любого человека, его секта -
это его личное дело. Но у этих людей нет ни религии, ни секты. Они - толпа. Им
присущи страхи толпы, ее
жестокость, и полубезумные прохиндеи настраивают их против всех остальных". Если
Лен не унимался, Па
мрачнел, поджимал губы и говорил: "Я запрещаю тебе идти, и все. Никто, имеющий
страх перед Богом, не участвует
в их шабашах". Теперь он кое-что понял и не удивлялся больше, что Па не
хотел говорить о женщинах,
катающихся по земле, у которых небось видны панталоны и все остальное. Лен
задрожал от волнения и захотел,
чтобы нынче ночью это случилось.
Эсо решил, что хотя у черной кобылы, о которой шла речь, шея кривовата,
лошадь, судя по всему, годится
для упряжки. Однако сам он выбрал бы прекрасного гнедого жеребца в начале
ряда. Если его запрячь, тележка
прямо полетит. Но надо подумать и о женщинах, которым нужно что-то
поспокойнее и побезопаснее.
Лен согласился. Они снова вышли наружу, и Эсо сказал:
- Давай посмотрим, как там у них с этими коровами.
Он имел в виду Па и дядю Дэвида. Лен обнаружил, что ему не хочется сейчас
видеть Па. И предложил
пойти лучше взглянуть на фургоны торговцев. Коров-то когда угодно можно
посмотреть. А странствующие
торговцы - другое дело. Три или, может, четыре раза за лето один из них
появляется в Пайперз Ран, а здесь их
девятнадцать. И все - рядом, в одном месте одновременно.
- Кроме того, - сказал Лен, не скрывая волнения, - кто знает, может,
мистер Хостеттер снова даст
нам этих своих засахаренных орехов.
- Да, как же, - сказал Эсо. Но пошел.
Торговые фургоны стояли в линию, к дороге передом, а задом упираясь в
длинный сарай. Огромные
фургоны - прямо фургонища - с полотняным верхом, внутри которых висели вдоль
стенок самые разные
вещи, и напоминало все это таинственные и таинственно благоухающие пещеры на
колесах. Лен смотрел на
них во все глаза. Для него это были не фургоны, а прибывшие издалека корабли,
отправившиеся на поиски
приключений. Он прислушивался к случайным разговорам торговцев, и перед ним
возникали туманные видения
обширной, не знающей городов страны, зеленой, неторопливо живущей страны,
где только немногие старики
могли помнить ужасные города, которые правили миром до Катастрофы. В
воображении Лена складывалась
сумбурная картина далеких мест, о которых говорили торговцы: маленькие
поселения корабельщиков и
рыбацкие деревушки вдоль побережья Атлантики, лагеря лесорубов в Аппалачах,
бесконечные фермерские
угодья новых меннонитов Среднего Запада, охотничьи края и холмистые поля Юга,
великие реки, текущие к
западу, на которых полно барж и лодок, за ними - равнины, а там - всадники,
ранчо, дикие стада, затем -
невысокие горы, а еще дальше к западу - новые земли и, наконец, море. Страна,
столь же обширная ныне, как
и столетия назад. И по пыльным дорогам мимо спящих деревень катятся огромные
фургоны торговцев, кое-где
останавливаются и снова катят себе дальше.
Фургон мистера Хостеттера стоял пятым в ряду. Лен его очень хорошо знал,
поскольку мистер Хостеттер
заезжал в Пайперз Ран каждую весну по пути на север и возвращался каждую осень
по пути на юг - и так куда
более долгое время, чем прожил на свете Лен. Другие торговцы заглядывали к ним
наобум, но мистер Хостеттер
был уже все равно что свой, хотя и происходил откуда-то из Пенсильвании.
Носил он точно такую же плоскую
коричневую шляпу и столь же великолепную бороду и посещал собрания в
Пайперз Ран, если ему случалось
приехать в субботу. Он заметно разочаровал Лена, сообщив, что в местах,
откуда он родом, все точно такое
же, как и на родине юного Колтера, разве что кругом - горы, - а ведь такого,
казалось, не должно быть в
краю с загадочным названием "Пенсильвания".
- Если, - сказал Лен, вернувшись мыслями к засахаренным орехам, - мы
предложим ему накормить и
напоить его лошадок... Стыдно, мол, милостыню клянчить, но труженик заслуживает
награды.
Эсо пожал плечами:
- Можно попробовать.
Длинный сарай, открытый спереди, но закрытый сзади, чтобы люди могли
спрятаться от дождя, был разделен
на секции - по одной для каждого фургона. В фургонах не так уж много и
осталось за два с половиной
дня, но женщины все еще торговались из-за медных чайников и стальных ножей,
изготовленных деревенскими
кузнецами на Востоке, хлопчатобумажных отрезов, привезенных с юга, часов из
Новой Англии. Объемистые
куски тростникового сахара, как знал Лен, давно уже распроданы, но была надежда,
что мистер Хостеттер придержал
что-нибудь из своих немногочисленных маленьких сокровищ для старых
друзей.
- Хм, - сказал Эсо. - Взгляни-ка.
Секция мистера Хостеттера била абсолютно пуста: все продано.
Лен воззрился на секцию и нахмурился. Затем сказал:
- Но есть его лошадкам все равно надо, верно? И возможно, ему понадобится
помощь, когда он станет
грузить в фургон свои вещи. Давай-ка поищем его.
Они прошли через двери в заднее помещение, нырнули под фургон и вынырнули
из-под него сбоку. Огромные
колеса с шестидюймовыми железными ободами были куда выше, чем Лен, когда
он выпрямлялся во
весь рост, а полотно нависало над ними, словно облако. На полотне было изящно
выведено краской: "ЭДВ.
ХОСТЕТТЕР. ТОВАРЫ НА ЛЮБОЙ ВКУС". Надпись давно потускнела от солнца и дождей.
- Он здесь, - сказал Лен. - Я слышу, как он с кем-то разговаривает.
Эсо кивнул. Они обогнули переднее колесо. Мистер Хостеттер стоял как раз
против них с другой стороны
фургона.
- Ты с ума сошел, - сказал мистер Хостеттер. - Я же тебе говорю.
Его перебил другой голос:
- Да не беспокойся ты так, Эд. Все в порядке. Мне нужно... - и резко
умолк, как только Лен с Эсо вышли
из-за фургона. Говоривший уставился на них через плечо мистера Хостеттера -
высокий и худой молодой
парень с длинными, имбирного цвета волосами, бородой и усами, одетый в простой
кожаный костюм. Он был
торговцем откуда-то с юга, и Лен уже видел его в сарае. На его фургоне было
написано: "УИЛЬЯМ СОМЗ".
- У тебя гости, - сказал он мистеру Хостеттеру, кажется, без особого
неудовольствия. Мистер Хостеттер
тут же обернулся. Он был крупным мужчиной с большими, малость неуклюжими
ручищами и ножищами,
дотемна загорелым, синеглазым, с двумя широкими седыми прядями в песчаного цвета
бороде - по одной с
каждой стороны. Двигался он всегда медленно, а улыбался неизменно дружелюбно.
Однако теперь, стремительно
обернувшись, он вообще не улыбнулся, и Лен замер на месте, словно его
стукнули по голове. Он воззрился
на мистера Хостеттера как на чужого, а тот окинул его каким-то странным
горящим и отсутствующим
взглядом. Эсо пробормотал:
- Похоже, они заняты, Лен, нам лучше уйти.
- Вам чего? - спросил Хостеттер.
- Да ничего, - ответил Лен, - Мы только подумали, может быть... - Голос
его мало-помалу угас.
- Может быть - что?
- Ну, мы бы могли накормить ваших лошадей, - неуверенно предложил Лен.
Эсо схватил его за руку.
- Ему опять засахаренных орехов захотелось, - объяснил он Хостеттеру. - Вы
же знаете этих детишек.
Идем, Лен.
Сомз рассмеялся.
- Не уверен, что они еще остались, но не попробовать ли вам грецких
орехов? Прекрасная вещь. - Он
сунул руку в карман, достал оттуда четыре или пять орехов и вложил их Лену в
ладонь.
Лен сказал: "Спасибо" - и перевел взгляд с Сомза на мистера Хостеттера,
который спокойно заметил:
- О моих лошадях уже позаботились. А теперь бегите, мальчики.
- Да, сэр, - сказал Лен и побежал. Эсо следовал за ним по пятам. Обогнув
угол сарая, они остановились
и поделили добычу.
- Что с ним случилось? - спросил Лен, имея в виду Хостеттера. Он удивился
не меньше, чем если бы
старый Шеп у них на ферме вдруг, обернувшись, зарычал на него.
- А, - сказал Эсо, раскалывая тонкую бурую скорлупу, - они с чужеземцем
обсуждали какую-нибудь
сделку, вот и все. - Он малость спятил из-за Хостеттера и поэтому отвесил Лену
хорошую оплеуху. - Засахаренные
орехи, выдумал тоже. Идем, уже почти пора ужинать. Или забыл, что мы коекуда
намылились ночью?
- Нет, - ответил Лен, и у него до жути приятно кольнуло в животе. - Я не
забыл.
Глава 2
Первое время только это нервное покалывание внутри и удерживало Лена от
того, чтобы не заснуть, когда
он забрался на ночь под отцовский фургон. Воздух снаружи был прохладным,
одеяло теплым, Лен сытно
поел за ужином, позади остался долгий день. Веки, того гляди, опустятся, все
кругом станет туманным и далеким,
но тут по какому-то нерву, словно по проводу, проносится: "Бум", - и Лен
опять открывает глаза, вспомнив
об Эсо и о проповеди. Немного спустя он начал кое-что слышать. Па и Ма
храпели в фургоне у него над
головой. Повсюду на ярмарке было темно, разве что тлели угли на кострищах. Вотвот
все успокоится. Но ничего
подобного. Шевелились лошади, позванивала упряжь. Лен слышал, как с шумом и
треском отъехала маленькая
тележка, а где-то далеко проскрипел по пути неведомо куда тяжелый фургон
и зафыркали лошади, которые
его тащили. Чужие люди, не мен-нониты, наподобие молодого торговца,
одетого в кожу, ушли после заката
и направились к месту богослужения. Теперь уходили другие - те, которые не
хотели, чтобы их видели. И
тут Лену стало не до сна. Он прислушивался к стуку невидимых копыт и осторожному
скрипу колес и вдруг
пожалел, что согласился идти. Скрестив ноги и обернув одеялом плечи, он сел под
фургоном. Эсо еще не явился.
Лен взглянул на фургон дяди Дэвида, надеясь, что Эсо сам уснул, идти
предстояло далеко, в холоде и во
тьме, и они конечно же попадутся. Кроме того, в течение всего ужина его
одолевало чувство вины и он не мог
смотреть в глаза Па. Впервые в жизни он умышленно, сделав выбор, не повиновался
отцу. И знал, что вина написана
у него на лице. Но Па ничего не заметил. От этого Лен почему-то
почувствовал себя хуже, а не лучше.
То есть Па так сильно ему доверяет, что даже не потрудился на него
повнимательней взглянуть. В тени под
фургоном дяди Дэвида что-то зашевелилось. Это был Эсо, потихоньку выбиравшийся
из-под фургона на четвереньках.
"Я ему скажу, - подумал Лен, - сейчас скажу, что я не иду". Эсо подполз
ближе, он ухмылялся, глаза
его ярко блестели в свете Догорающего костра. Эсо приблизил голову к голове
Лена и прошептал: "Они все
спят. Сверни одеяло, как будто ты здесь, просто так, на всякий случай". "Я не
пойду", - подумал Лен, но эти
слова так и не сорвались с его губ. Свернув одеяло, он скользнул в ночь следом
за Эсо. Й сразу же, как только
пропал из виду фургон, Лену стало радостно. Тьма была полна движения, шорохов,
тайного волнения, и он тоже
двигался, чувствуя во рту сладкий привкус греха, и никогда еще звезды не
казались ему такими яркими.
Ребята осторожно уходили все дальше, пока не выбрались на открытую
лужайку. Здесь они побежали.
Их догоняла тележка с большими колесами, лошадь высоко поднимала ноги и быстробыстро
бежала. Эсо выпалил:
- Скорее! Скорее! - И рассмеялся. Лен тоже рассмеялся на бегу. Через
несколько минут они уже покинули
территорию ярмарки и бежали теперь по дороге, покрывшейся густой пылью за
три засушливых недели.
Пыль висела и в воздухе, поднятая колесами, она взлетала снова и снова, прежде
чем осесть. В пыли замаячила
конная упряжка, огромная и зловещая. Лошади с пеной на губах тащили фургон с
поднятым верхом. Человек,
который правил, походил на кузнеца. У него были мощные руки и короткая белокурая
борода. Рядом с ним сидела
крепкая краснощекая женщина. Голову ее вместо чепца закрывала какая-то
тряпка, юбки развевались по
ветру. Из-за подвязанного края полотнища выглянуло несколько детских головенок -
все светлые, как пшеница.
Эсо быстро побежал рядом с фургоном и закричал. Лен тяжело шлепал пятками за
ним следом. Возница
придержал лошадей и скосил глаза на мальчишек. Женщина тоже взглянула на них, и
оба рассмеялись.
- Ты только взгляни, - сказал мужчина. - Малыши в шляпках-блинчиках. Куда
вы бежите одни, без
мамы, а, шляпки-блинчики?
- На проповедь, куда еще? - ответил Эсо, обидевшись на "шляпки-блинчики" и
еще сильнее - на
"малышей", но не настолько все это его избесило, чтобы не воспользоваться
возможностью подъехать.
- А вы нас не подвезете?
- А почему бы и нет? - ответил мужчина и снова рассмеялся. Он пробормотал
какую-то чепуху о милосердных
самаритянах, которую Лен не очень-то понял, я еще что-то о том, как
слушают Слово, а затем велел
им забираться, потому что они уже опаздывают. Все это время лошади не
останавливались, а Лен с Эсо, стараясь
не отстать, продирались через придорожный шиповник. Перевалив через задний
борт в кузов, ребята, шумно
дыша, упали на солому. Мужчина дал команду лошадям, и те снова рванули,
толкая друг дружку. Пыль залетала
внутрь через щели в днище. Солома была ужас до чего пыльной. На соломе
сидели большая собака и
семеро ребятишек. И все они неприязненно разглядывали Лена и Эсо круглыми
глазами. Те воззрились на них в
ответ. Тогда старший мальчик показал пальцем и сказал:
- Смотрите, какие смешные шляпы.
Все рассмеялись.
Эсо спросил:
- А вам-то что?
Мальчик ответил:
- А то, что это - наш фургон, и если он вам не нравится, можете вылезать.
И они стали смеяться дальше над одеждой Эсо и Лена. Лен вспыхнул, думая:
"Жаль, места мало, а не то
поговорили бы". Все семеро были босы и с непокрытыми головами, хотя выглядели
достаточно здоровыми и
чистыми. Лен им ничего не ответил, Эсо тоже. Три-четыре мили - достаточно много
для ночной прогулки.
Пес оказался куда дружелюбней. Он облизал гостям физиономии и не сводил с них
взгляда всю дорогу до места
проповеди. А Лен все думал: неужели и женщина из фургона повалится наземь и
станет кататься, и мужчина
тоже будет кататься вместе с ней? Он подумал, как глупо это будет выглядеть,
негромко прыснул, и внезапно
злость на светловолосых ребятишек прошла. Наконец фургон, как и многие другие,
прибыл на большое поле,
плавно спускавшееся к речке - небольшой, может быть, футов в двадцать ширины, и
довольно мелкой после
недавней засухи. Лен подумал, что людей здесь должно быть не меньше, чем на
ярмарке, только здесь все они
сгрудились потеснее, поставив фургоны неровным кругом и усевшись наземь
посередине. Один фургон с плоским
днищем, откуда выпрягли лошадей, стоял на самом речном берегу, все смотрели
туда. Там, словно на помосте,
высился человек, озаренный светом костра. Он был молод, высоко- и
широкогруд, его черная борода
спускалась почти до пояса и блестела, точно вороньи перья весной. Борода
дрожала, когда он поворачивался,
тряся головой и крича. Голос у него был высокий и пронзительный, слова не лились
непрерывным потоком, а
раздавались короткими мощными залпами, сотрясая воздух. Каждый залп долетал до
самых задних рядов, прежде
чем раздавался следующий. Прошла минута, пока до Лена не дошло, что этот
человек читает проповедь. На
их субботних собраниях он привык к другому: там Па, дядя Дэвид или еще ктонибудь
мог встать и заговорить
с Богом или о Нем. Говорили они всегда спокойно, сложив руки.
Он все выглядывал наружу через борт фургона, и вот, перед тем как фургон
окончательно остановился,
Эсо толкнул кузена в бок и сказал: "Идем". А затем перемахнул через задний борт.
Лен последовал за ним.
Мужчина крикнул им вслед что-то насчет Слова, а все семеро ребятишек скорчили
рожи. Лен вежливо сказал:
- Спасибо, что подвезли.
И побежал за Эсо.
Проповедник выглядел отсюда маленьким и далеким, и Лен не мог разобрать,
что он говорил. Эсо прошептал:
"Думаю, нам надо подобраться поближе, но постарайся без шума". Лен
кивнул. Они побежали, огибая
сзади припаркованные повозки, и Лен заметил, что, похоже, не только они вдвоем
хотят остаться незамеченными.
Люди сновали по краям толпы среди фургонов, и Лену виделись только их
темные силуэты в свете костра.
Некоторые из них сняли шляпы, но фасон одежды и прически все же их выдавали:
они были из единоверцев
Лена. Он догадался, что они чувствуют. Ему и самому было неловко при мысли, что
его увидят.
По мере того как они с Эсо пробирались к реке, голос проповедника звучал
все громче. Был он, пожалуй,
резким и скрипучим, словно вопль рассерженного жеребца. Теперь уже и слова можно
было разобрать:
- ...начали чтить чужих богов. Вы это знаете, друзья мои. Ваши собственные
родители говорили вам,
ваши собственные старые бабушки и седые дедушки признавались в том, что сердца
людей полны были зла,
богохульства и похоти...
От волнения у Лена прошел мороз по коже. Он двигался за Эсо туда-сюда в
мешанине колес и лошадиных
ног, затаив дыхание. И наконец они оказались там, откуда, скрывшись в густой
тени между колесами тележки,
они хорошо видели проповедника, стоявшего всего в нескольких шагах от
них.
- Они жаждали, братья мои. Жаждали всего необычного, нового и
неестественного. И сатана увидел это
и затмил им зрение - небесное зрение души, - и тогда они стали словно глупые
дети, требующие роскоши и
удовольствий, губящих душу. И забыли они о Боге.
Люди, сидевшие на земле, принялись один за другим стонать и покачиваться.
Лен схватился обеими руками
за спицы колеса и протиснул между ними лицо. Проповедник подскочил к самому
краю фургона. Ночной
ветер развевал его длинные черные волосы и бороду, а позади него пылал костер,
откуда взлетали в небеса искры
и дым. И глаза проповедника тоже пылали - огромные черные глаза. Выбросив
руку вперед, он указал на
людей и произнес странным хриплым шепотом, срывающимся на крик:
- Они забыли Бога!
Опять - раскачивания и рыдания. На этот раз - сильнее. Сердце Лена гулко
забилось.
- Да, братья мои, забыли. Но забыл ли Бог? Нет, говорю я вам, Он не забыл.
Он следил за ними. Он видел
их беззакония. Он видел, как дьявол завладел ими, и видел, что им это
нравится. Да, друзья мои, им нравился
старый сатана, отступник, и они не оставили бы его пути ради пути Господа. А
почему? Потому что путь
сатаны был легким и ровным, и все новые удовольствия ждали за каждым поворотом
дороги, ведущей вниз.
Лен почувствовал, что Эсо рядом с ним в пыли присел на корточки. Эсо
вперился взглядом в проповедника,
глаза Эсо блестели, а рот был широко раскрыт. У Лена застучало в голове,
кровь гулко пульсировала в
жилах. Голос проповедника, словно хлыст, бил по нервам, о существовании которых
Лен раньше и не подозревал.
Позабыв об Эсо, он крепче вцепился в спицы и с нетерпением подумал:
"Дальше! Даль
...Закладка в соц.сетях
