Жанр: Научная фантастика
Сага о земле и вселенной. (Повести и Рассказы)
... этих излишеств, делал все для себя своими руками, а с городами не
связывался, только такие люди
прошли через это, не пострадав, и вывели всех нас на тропу мира, благополучия и
смирения перед Господом. А
ты смеешь насмехаться над меннонитами. Шоколадные зайцы, - передразнил ее Па и
топнул ногой. - Шоколадные
зайцы! Неудивительно, что этот мир погиб. - Он повернулся, дабы излить
гнев и на сына. - Да есть
ли благодарность в ваших сердцах, я вас обоих спрашиваю? Разве трудно быть
благодарным за добрый урожай,
хорошее здоровье и теплый дом? За обилие еды? Что еще должен вам дать Бог, чтобы
сделать вас счастливыми?
Дверь снова отворилась, и показалось лицо мамы - круглое, розовое, полное
укора, обрамленное тугим
белым чепцом.
- Элия! Ты повышаешь голос на свою матушку? Да еще и в субботний день?
- Меня спровоцировали, - ответил Па и с минуту или две стоял, шумно сопя.
Затем немного успокоился
и сказал Лену: - Иди на конюшню.
Сердце у Лена так и упало. Волоча ноги, он поплелся через двор. Ма прошла
в дверь и встала на крылечке.
- Элия, субботний день - неподходящее время для...
- Это ради блага мальчика, ради его души, - сказал Па тоном, не терпящим
возражений, - прошу тебя,
предоставь все мне.
Ма покачала головой, но опять скрылась в доме. Па следом за Леном двинулся
к открытым дверям конюшни,
бабушка осталась сидеть на ступеньках.
- Мне все равно, - прошептала она, - эти вещи были такими хорошими. -
Минуту спустя она с яростью
повторила: - Хорошими! Хорошими! Хорошими! - Слезы медленно потекли по ее
щекам и упали на
лиф тускло-бурого домотканого платья.
Внутри сарая, где было тепло и сумрачно и сладко пахло старым сеном, Па
снял с гвоздя вожжи, а Лен
скинул куртку. Он ждал, но Па все стоял, глядя на Лена, и хмурился, проводя
пальцами по гибкой коже, и вот
наконец сказал:
- Нет, так не годится, - и снова повесил вожжи на гвоздь.
- Ты не собираешься меня драть? - прошептал Лен.
- Во всяком случае, не за глупость твоей бабушки. Она уже очень старая,
Лен, а глубокие старики -
все равно что дети. К тому же она пережила страшные годы, а потом неутомимо и
тяжело трудилась всю жизнь.
Возможно, мне не следует слишком упрекать ее за то, что она до сих пор думает о
тех вещах, облегчающих
жизнь, которые были в ее детстве. И полагаю, странно было бы для человеческого
дитяти не прислушаться к
ней. - Он отвернулся и заходил взад-вперед мимо столбов, а остановившись,
отвернулся опять. Затем сказал:
- Ты видел, как погиб человек. И это не дает тебе покоя, верно? И ты стал
из-за этого задавать разные
вопросы, да?
- Да, Па. Я все никак не могу это позабыть.
- И не забывай, - сказал Па с неожиданной настойчивостью. - Раз уж увидел,
помни об этом всегда.
Человек выбрал свою тропу, и она привела его к определенному концу. Дорога
отступника всегда тяжела, Лен,
и легкой быть не может.
- Знаю, - согласился Лен. - Но только не потому, что он явился из места,
называемого Барторстаун...
- Барторстаун - это не больше чем просто место. Не знаю, существует ли он
в том смысле, в каком
существует Пайперз Ран, а если и да, не знаю, правда ли что-нибудь из того, что
о нем говорят, и важно все это
или нет, но люди этому верят. Барторстаун - это способ мыслить, Лен, и торговца
забили камнями за то, что
он этот способ выбрал.
- Проповедник сказал, что он хочет вернуть города. Так Барторстаун - это
город, Па? И у них есть вещи,
вроде тех, что были у бабушки, когда она была маленькая?
Па повернулся и положил руку на плечо Лена:
- Не раз и не два, Лен, мой отец бил меня здесь, на этом самом месте, за
то, что я задавал вопросы вроде
твоих. Он был хороший человек, но чем-то напоминал твоего дядю Дэвида: быстрее
орудовал ремнем, чем языком.
Я слышал все эти рассказы матери и других людей на поколение старше,
которые были тогда еще живы и
помнили прошлое куда лучше, чем она. И я частенько Думал, а как, наверное, были
прекрасны эти излишества.
И не мог понять, почему пользоваться ими - такой грех. А отец твердил мне, что я
наверняка попаду прямиком
в ад, и бил меня так, что я потом едва мог стоять. Он сам пережил
Катастрофу, и страх Божий был у него в
сердце сильнее, чем у меня. То было горькое лекарство, Лен, но сомневаюсь, что
оно оказалось для меня таким
уж бесполезным. И если потребуется, я и с тобой поступлю так же, хотя был бы
рад, чтобы ты меня к этому не
вынуждал.
- Не буду, Па, - поспешил его уверить Лен.
- Надеюсь, что так. Потому что, видишь ли, сынок, все это совершенно
бесполезно. Забудь на минутку,
грешно или нет, просто обдумай голые факты. Все эти вещи, о которых говорит
бабушка: телеки, машины, железные
дороги, самолеты - зависели от городов, - он нахмурился и сделал
несколько движений руками, пытаясь
объяснить. - Концентрация, Лен, организация. Как в часовом механизме:
каждая деталька зависит от
каждой другой крохотной детальки, и тогда часы идут. Один человек не мог
построить автомобиль, как умелый
тележный мастер - фургон. Требовались тысячи людей, которые работали все вместе
и зависели от тысяч других
людей в других местах, которые создавали горючее и резину, чтобы автомобиль
мог ездить, когда будет
готов. И только города делали подобное возможным, Лен, а когда города погибли,
это сделалось невозможным
раз и навсегда, поэтому у нас нет автомобилей, нет и никогда не будет.
- Вообще никогда, до самого конца света? - спросил Лен с глубоким чувством
утраты.
- А это - в руках Господа, - сказал Па. - Но вряд ли мы с тобой доживем до
конца света, Лен. Тосковать
о вещах, которые погибли при Катастрофе, - это все равно, что желать
вернуться во времена египетских
фараонов.
Лен кивнул, глубоко задумавшись:
- И все-таки - я не понимаю, Па. Почему им понадобилось убивать этого
человека?
Па вздохнул:
- Люди делают то, что, как они верят, правильно, или то, что, как они
считают, необходимо, чтобы защитить
себя. Произошло ужасное бедствие, обрушившееся на наш мир. И те из нас,
кто уцелел, трудились, боролись,
обливались потом в течение жизни двух поколений, чтобы все наладить.
Теперь мы достигли мира и
процветания, и никто не хочет, чтобы бедствие это повторилось. И когда мы
обнаруживаем людей, которые,
как нам кажется, несут семена такого бедствия, мы предпринимаем против них
какие-то шаги. Каждый - в
соответствии с тем, что предписывает его путь. А некоторые пути жестоки. - Он
вручил Лену его куртку. -
Вот что: надень-ка ее. А затем я бы посоветовал тебе выйти в поля, оглядеться и
подумать о том, что увидишь.
И посоветовал бы попросить Бога о величайшем даре, которым Он властен наделить
тебя, - о спокойном
сердце. И посоветовал бы тебе подумать об убитом как о знаке, который дан тебе,
чтобы напомнить о расплате
за безумство, которая часто не менее ужасна, чем расплата за грех.
Лен натянул куртку. Он кивнул и улыбнулся Па, думая о том, как любит его.
Па сказал:
- И вот еще. На ту проповедь тебя, конечно, сманил Эсо.
- Я этого не говорил.
- А тебе и не нужно было говорить. Я же знаю тебя и знаю Эсо. Теперь я
собираюсь кое-что сказать, и
ты не должен повторять этого. Эсо - упрямец, для которого невероятно важно
выкинуть что-нибудь эдакое,
чтобы все убедились, какой он замечательный. Он родился для того, чтобы
бедокурить. Все равно как искры от
костра всегда летят вверх. И я вовсе не хочу, чтобы ты бегал за ним по пятам,
словно щенок. Если это еще раз
случится, я тебя так поколочу, как тебе и не снилось. Ты понял?
- Да, сэр.
- Тогда иди.
Лен не заставил его повторять дважды и вышел во двор. Затем миновал
ворота, пересек дорожку и направился
на запад, в поле. Он брел неторопливо, опустив голову, и все же мысли
вертелись и вертелись в ней,
пока голова не заболела. Вчера здесь жали хлеб длинными изогнутыми серпами,
которые - вжик-вжик! -
ударяли по шелестящим колосьям, а мальчики собирали копны. Лену нравился сбор
урожая. Все работают вместе
и помогают друг другу, и это так волнующе, возникает что-то вроде чувства,
что вот наконец одержана победа
в сражении, которое велось с самого времени сева, и теперь все готовы к
зиме, - чувства, столь же понятного
и естественного, как падение листьев с деревьев и хлопоты белки, делающей
запасы на зиму. Лен медленно
плелся по жнивью между рядами высоких копен и понемногу начал улавливать
запах нагретой солнцем сухой
соломы и слышать карканье ворон близ края леса, А затем для него стали
различимы и цвета листвы на
деревьях. И внезапно он понял, что весь здешний край светится и полыхает
красотой. И мальчик зашагал вперед,
к лесу, подняв голову, чтобы лучше видеть красные и золотые гребни на фоне
неба. На краю поля виднелись
заросли мака, столь торжествующе алые, что Лен даже заморгал при виде их.
Он остановился с ними рядом
и огляделся.
Отсюда мальчику была видна вся ферма: аккуратные узоры полей,
извивающиеся, будто змеи, как следует
подновленные ограды, крепкие, под аккуратными крышами строения с узкими
щелями, посеребренные дождем
и ветром и поблескивающие на солнце. На дальнем пастбище паслись овцы, на
ближнем виднелись коровы,
кобыла, которую обыкновенно запрягали в повозку, и тягловые лошади, огромные и
мускулистые, все лоснящиеся
и хорошо откормленные. Амбар и гумно были полны, погреб под горкой - тоже.
И кладовые. И погреб
под домом, где стояли кувшины и горшки, лежали соленый бекон и окорока - только
что из коптильни. И каждый
кусочек этого добра был взят у земли их собственными руками. Приятная
теплота пробежала по телу Лена,
а вместе с нею вспыхнула и невыразимая словами любовь к тем местам, на
которые он смотрел, - к полям,
к дому, к сараям и окрестным лесам, к небу над головой. Он понял, о чем говорил
Па: их мир был добрым, и
Бог к ним милостив. Лен понял, что имел в виду Па, говоря о спокойном сердце. Он
стал молиться. А помолившись,
повернулся и вошел в лес.
Он бродил здесь так часто, что через кусты пролегла узкая тропка. Теперь
шаг Лена был легок и голову
он держал высоко. Его широкополая шляпа цеплялась за низкие ветви, и Лен ее
снял. Довольно скоро снял и
куртку. Тропа Лена соединилась с оленьей тропой. Несколько раз он нагибался,
чтобы взглянуть на свежие следы,
а пересекая заросшую высокой травой поляну, легко различил места, где олень
ложился на землю.
Несколько минут спустя мальчик вышел на широкую прогалину. Подлесок стал
реже, здесь на него бросали
густую тень могучие клены. Лен присел и свернул куртку, а затем улегся на
спину, подложив куртку под
голову, и стал разглядывать верхушки деревьев. Ветви, складывавшиеся в спутанный
черный узор, удерживали
облако золотых листьев, а небо над ним было таким густо-синим и спокойным, что
казалось, в нем можно утонуть.
Время от времени вниз сыпался легкий лиственный дождь; листья медленно
плыли и сверкали в неподвижном
воздухе. Лен погрузился в размышления, но мысли его сделались неясными и
туманными. С тех пор,
как он побывал на проповеди, он впервые почувствовал себя по-настоящему
счастливым. Немного спустя
мальчик ощутил в душе полный покой и задремал. А затем, совершенно внезапно,
вскочил, точно ужаленный, и
сердце его гулко застучало, а по коже заструился пот.
В лесу раздавался какой-то звук.
И чувствовалось в этом звуке что-то не то. Производил его не зверь, не
птица, не ветер и не ветви. Треск,
шипение и писк одновременно, а затем на их фоне возникло ни с того ни с сего
глухое рычание. Неожиданно
звук оборвался, как если бы его перерезали острым ножом. Лен стоял неподвижно и
прислушивался. Странный
звук послышался снова, но на этот раз он был слабым и осторожным, растворился в
шорохе листвы высоко над
головой. Лен присел и снял башмаки. Затем побрел босиком по траве и мху к концу
прогалины и дальше - как
можно осторожнее, вдоль русла маленького ручейка - до тех пор, пока подлесок
вновь не поредел и не начались
заросли лесного ореха. Лен пробрался сквозь орешник, нырнул в густой дурман
и пополз на четвереньках,
пока не добрался до места, откуда можно было смотреть. Звук не сделался громче,
но теперь раздавался ближе,
значительно ближе. Там, где кончался дурман, виднелся поросший травой пригорок -
клиновидный пригорочек
на берегу; здесь ручей Пайперз Ран, давший название их деревне, впадал в
медленный бурный Пиматьюнинг.
Над самым краем этого клинышка склонялось большое дерево, часть корней
которого выступала из земли
- землю смыло мало-помалу чередой половодий. Место было такое уединенное, какое
вообще возможно было
отыскать в субботний день в октябре в самом сердце густого леса, как можно
дальше от любой из ферм по обе
стороны реки.
И там Лен увидел Эсо. Тот сидел сгорбившись на поваленном дереве, и шум
производило нечто, видневшееся
у него в руках.
Глава 4
Лен вышел из зарослей дурмана. Эсо вскочил, словно застигнутый на месте
преступления. Он попытался
то ли убежать, то ли спрятать неизвестный предмет за спину, то ли защититься от
возможного удара - скорее,
одновременно и первое, и второе, и третье. Но увидев, что перед ним всегонавсего
Лен, он снова упал на бревно,
как если бы у него подломились колени.
- Ну зачем так выскакивать? - процедил Эсо сквозь зубы. - Я-то думал, это
папаня.
Руки его дрожали. Он все еще пытался заслонить и убрать подальше то, что
держал. Лен замер на месте,
пораженный тем, как основательно Эсо перепугался.
- Что это там у тебя? - спросил он.
- Ничего. Просто старый ящичек.
Это была убогая ложь. Лен пропустил ее мимо ушей. Он подошел поближе к
двоюродному брату и
взглянул на неизвестный предмет: тот действительно имел форму ящичка. Был он
маленький, всего в несколько
дюймов длиной, и плоский. Сделан он оказался из дерева, но выглядел совершенно
иначе, чем любая деревянная
вещица, которую Лен когда-либо видел. Лен вряд ли смог бы объяснить, в чем,
собственно, разница, но
разница чувствовалась. В ящичке имелись странные отверстия, из него торчало
несколько шишечек, а в одном
месте - нечто вроде прилаженной в углублении катушки с нитью, только нить была
металлическая. Она негромко
гудела и шуршала. Ощутив волнение и явный страх, Лен спросил:
- Что это?
- Помнишь штуку, о которой рассказывала бабушка? Когда из воздуха
возникают голоса?
- Телек? Но он был большой, и там показывали картинки.
- Нет, - сказал Эсо, - я говорю о другой штуке, там только голоса...
Лен сделал долгий неуверенный вдох, а затем, выдохнув, издал дрожащее: "Оо-о.."
Протянув руку, он
коснулся гудящей коробочки. Очень осторожно, только чтобы убедиться, что она
настоящая. Он спросил:
- Радио?
Эсо положил ящичек на колени и придержал одной рукой. Другая рука Эсо
метнулась вперед и поймала
Лена за ворот рубашки. На лице двоюродного брата отразилась такая ярость, что
Лен даже не попытался вырваться
или дать сдачи. И в любом случае, он боялся, что если они с Эсо
подерутся, пострадает радио.
- Кому-нибудь скажешь, - пригрозил Эсо, - убью. Клянусь, что убью.
У него был вид человека, который отнюдь не шутит, и Лен не стал сердиться.
Он сказал:
- Я буду молчать, Эсо. Честное слово. Клянусь, как на Библии.
Он не мог отвести глаз от удивительной и пугающей замечательной вещицы на
коленях Эсо.
- Где ты это взял? Оно работает? И ты действительно слышишь эти голоса?
Лен наклонялся и наклонялся, пока его подбородок не коснулся бедер Эсо.
Рука Эсо выпустила рубашку
Лена и снова принялась гладить ровную деревянную поверхность ящичка. С такого
близкого расстояния Лен
увидел, что вокруг шишечек поверхность потерта от прикосновений пальцев, а один
уголок откололся. Эти незначительные
мелочи придали больше подлинности таинственному предмету: он комуто
принадлежал, и ктото
им очень долго пользовался.
- Я его стащил, - сказал Эсо. - Это радио торговца Сомза...
Знакомый нерв напрягся и задрожал у Лена в животе. Лен оторвался от ящичка
и посмотрел на Эсо, затем
огляделся вокруг, словно опасаясь, что вот-вот из зарослей дурмана в них
полетят камни.
- Как он к тебе попал? - спросил Лен, невольно понизив голос.
- А помнишь, как Хостеттер втащил нас в свой фургон, а потом ушел, чтобы
кое-что прихватить?
- Да, и он взял в фургоне Сомза какую-то коробку... О!
- Так оно было в коробке. И еще какая-то дрянь. Похоже, книги. И кое-какие
мелочи. Но было темно, да
и шуметь я не рискнул. Я почувствовал, что это - что-то совсем другое, вроде тех
старых вещей, о которых
рассказывала бабушка. И я спрягал его под рубашкой.
Лен покачал головой, скорее изумляясь, нежели укоряя.
- А мы-то все время думали, будто ты в обмороке. Что заставило тебя так
поступить, Эсо? То есть когда
ты узнал, что в коробке что-то такое лежит?
- Ну, Сомз приехал из Барторстауна, верно?
- Так говорили на проповеди, но... - внезапно Лен умолк, и тут его
осенило. Он взглянул на радио: так
вот оно что. - Сомз был из Барторстауна. Значит, Барторстаун существует.
Действительно существует.
- Когда я увидел, что Хостеттер возвращается с этой коробкой, мне только и
понадобилось, что заглянуть
в нее... Денег или чего-то в этом роде я бы не тронул. Но это... - Эсо
бережно поглаживал радио, поворачивая
его в ладонях. - Взгляни на шишечки и на то, как сделана вот эта штука.
Такое невозможно сделать
руками где-нибудь в сельской мастерской, Лен. Это явно сработано с помощью
машин. И как все это соединяется.
И внутри... - сощурившись, он взглянул через решетчатые отверстия,
стараясь, чтобы в них попал свет и
стало видно, что там за решеткой. - А внутри тут и вовсе что-то странное. - Он
снова положил ящичек на
колени. - Я сперва и не понял, что это. Только почувствовал, на что оно похоже.
И не мог его не взять.
Лен медленно встал и прошел к самой кромке берега, чтобы взглянуть вниз, в
чистую бурую воду, медленную,
спокойную, наполовину скрытую красными и золотыми листьями. Эсо с
опаской предостерег:
- В чем дело? Если вздумаешь ябедничать, я скажу, что мы это вместе
стащили. Я скажу...
- Да не собираюсь я жаловаться, - сердито огрызнулся Лен. - Эта штука у
тебя уже столько времени,
а ты мне ни слова. Ну, а я умею хранить тайны не хуже тебя.
Эсо сказал:
- Я боялся. Ты еще маленький, Ленни, и привык оглядываться на своего Па. -
Затем добавил, уже совершенно
ни к чему: - И вобще мы почти не виделись с самой проповеди.
- Это неважно, - сказал Лен. Хотя на самом деле это конечно же было важно;
Лен ощутил обиду и негодование
из-за того, что Эсо ему не доверяет, но постарался, чтобы тот ничего
не заметил. - Я просто думал...
- О чем?
- Ну, что Хостеттер знал Сомза. И отправился на проповедь, чтобы
попытаться ему помочь, а затем
взял ту коробку из его фургона. Может быть...
- Да, - сказал Эсо. - Я об этом тоже подумал. Может, и мистер Хостеттер из
Барторстауна, а вовсе не
из какой не из Пенсильвании?
Яркие видения ужасающе увлекательных возможностей возникли в воображении
Лена. Он стоял на берегу
Пиматьюнинга, а золотые и алые листья все падали и падали вниз, вороны все
издавали свой хриплый неодобрительный
смех, горизонты расширились, да так, что у Лена голова пошла
кругом, и засияли. Затем Лен
вспомнил, почему он здесь или, скорее, почему вышло так, что Па отправил его в
поля и в леса подумать,
вспомнил, как ему удалось примириться с Господом и с миром еще совсем недавно и
какое он испытывал благостное
чувство. А теперь и следа от всего этого не осталось.
Он обернулся.
- Так ты слышишь голоса из этой штуки?
- Пока еще нет, - ответил Эсо, - но я ее не оставлю, пока не услышу.
И они стали пробовать вместе, осторожно поворачивая то одну, то другую
шишечку. В тот раз Эсо повернул
одну из них слишком резко, иначе Лен вообще ничего не услыхал бы. У них
не имелось ни малейшего
представления о том, как работает радио и для чего предназначены шишечки,
отверстия и катушки с тонкой
проволокой. Ребята могли только экспериментировать, и все, чего они добились, -
это уже знакомые треск,
шипение и писк, но и это показалось братьям достойным удивления: звук доселе
неслыханный, полный тайны и
навевавший мысли о невиданных огромных пространствах. И производила его машина.
Они не оставили своего
занятия, пока солнце не опустилось так низко, что мальчишки испугались и
спохватились, что пора домой. Затем
Эсо тщательно спрятал радио в дупло, завернув его в кусок полотна и
удостоверившись, что главная шишечка
повернута обратно так, чтобы она щелкнула и всякие звуки прекратились, -
иначе гудение и треск непременно
привлекли бы внимание какого-нибудь случайного охотника или рыбака.
Отныне это дуплистое дерево стало неудержимо тянуть к себе Лена, волнуя и
раздражая его куда сильней,
чем что угодно на свете. Теперь, когда появилась причина ходить в лес,
оказывалось почти невозможно
урвать для этого время и сочинить повод. Погода стала холодной и пасмурной, то и
дело лил дождь или сыпал
мокрый снег. Скотину пришлось укрыть в хлеву, и теперь оставалось не так уж
много времени: ведь приходилось
поить и кормить такое множество животных, да еще и убирать за ними. Надо
было также присматривать за
молочной и курятником, помогать Па сбивать масло, приносить дрова и еще много
чего делать по дому. После
утренней молитвы, когда еще только светало, Лен тащился полторы мили до деревни
по дороге, на которой
сегодня грязи по колено, а завтра она замерзнет и станет твердой, точно железо,
и вчерашние колеи впечатаются
в свежий лед. На западной стороне большой деревенской площади за кузницей, но
не доходя до сапожной
мастерской, стоял дом учителя, мистера Нордхолта. Здесь, вместе с другими юнцами
из Пайперз Ран, Лен сражался
со всякими там сложением, вычитанием, чтением - письмом и священной
историей, и так продолжалось
до полудня, когда, освободившись, он опять брел домой. А дома - то одно, то
другое. Лен частенько чувствовал,
что ему приходится делать больше, чем Па и брату Джеймсу вместе взятым.
Брату Джеймсу исполнилось
девятнадцать, он собирался жениться на старшей дочери мельника, мистера
Споффорда. Джеймс здорово походил
на Па: приземистый, сильный, спокойный, гордый своей прекрасной, только что
подросшей бородой, -
несмотря на то что была она почти розовой. Когда везло с погодой, Лен
сопровождал Па и Джеймса на их лесной
участок, или они чинили забор да расчищали живую изгородь где-нибудь
поблизости от дома, а порой охотились,
чтобы раздобыть мяса или шкур, ибо ничего не пропадало впустую и не
выбрасывалось. Им попадался
то олень, то енот, то опоссум, то сурок в положенное время, или белка, а иногда
слышался рев медведя из дикой
чащи на Пенсильванских холмах, которые тянулись к западу до самой Огайо.
Изредка, когда выдавалась уж
очень скверная зима, слышали они и волчий вой на севере за озерами. Водились в
их краях и лисы, от которых
следовало беречь курятник, и крысы, от которых мог пострадать хлеб, и кролики,
угрожавшие их новому огороду.
А каждый вечер - опять доить коров, потом вечерняя молитва, ужин - и в
постель. Не так уж много
времени оставалось для радио.
И все же спал Лен или бодрствовал, радио не выходило у него из головы. С
ним были связаны две вещи:
воспоминание и мечта. Воспоминание - о гибели Сомза. Время преобразило его: Сомз
стал выше ростом, благороднее
лицом и вообще величественней, чем какой-то там торговец с волосами
имбирного цвета, а из сияния
костра вокруг его головы возник мученический венец.
Мечта же была о Барторстауне. Она складывалась из рассказов бабушки,
обрывков проповедей и описания
рая. Там стояли большие белые здания, вздымающиеся высоко в небо, полно было
красок, звуков, необычно
одетых людей. Полыхали огни, и были все те предметы, о которых рассказывала
бабушка: машины, излишества,
удовольствия. Самое потрясающее из того, что относилось к радио, - это то,
что оба они, и Лен, и Эсо,
знали: радио связано с Барторстауном. Если бы ребята только догадались, как оно
действует, они бы наверняка
услышали людей, которые говорят из этого места и о нем. Они бы даже могли
узнать, где оно находится и как
туда попасть любому, кто решил туда отправиться. Но для Эсо было так же непросто
выбраться в лес, как и для
Лена, а побывав там несколько раз украдкой, они не поймали по радио ничего,
кроме бессмысленного шума.
Искушение порасспрашивать о радио бабушку было таким сильным, что Лен еле-еле
его подавлял. Но он не
осмеливался, да и все равно был уверен: бабушка знает об устройстве радио не
больше, чем он сам.
- Нам нужна книга, - сказал Эсо. - Вот что нам нужно. Книга, где написано
все о таких вещах.
- Да, - согласился Лен, - конечно. Но где ты ее собираешься раздобыть?
Эсо не ответил. Холод большими волнами наплывал с севера и северо-запада
раз за разом. Выпадал снег,
затем с юга опять веял теплый ветерок, и слякоть, перед тем смерзшаяся, снова
оттаивала, а едва опять холодало,
все замерзало по новой. Иногда шли дожди, ужасно холодные и унылые, и голые
леса промокали насквозь.
Куча навоза возле конюшни перемешалась с соломой и превратилась в настоящую
бурую гору. А Лен все думал
и думал.
В радио было дело или в том, что он взрослел - а вероятно, и в том, и в
другом, - но теперь Лен видел
все в новом свете, как если бы ему удалось отойти на некоторое расстояние, и
предметы теперь больше не расплывались,
как прежде, когда находились от него слишком близко. Лен, конечно же,
не все время этим занимался:
он был слишком занятым и слишком усталым. Но то и дело, наблюдая, как
бабушка сидит у огня и вяжет
своими старыми-престарыми нетвердыми руками, он думал: а ведь как давно она
живет на свете, как много
видела, - и начинал испытывать к ней жалость, потому что она уже старая, а
малышка Эстер - миниатюрная
копия Ма, разряженная в крохотный чепчик, передничек и длинные юбки, -
молоденькая и только начинает
жить. Лен видел Ма, вечно чем-то занятую: стиркой, шитьем, прядением,
ткачеством, стегающей одеяла, заботящейся
о том, чтобы на столе всегда хватало еды для проголодавшихся мужчин;
полную крепкую женщину,
очень добрую и спокойную. Он видел дом, в котором жил, такие знакомые беленые
комнаты, в деревянных
стенах которых он знал каждую трещину и дырочку. Это был ста
...Закладка в соц.сетях
