Жанр: Психология
Хрестоматия по гуманистической психотерапии
...ек может не только внутренне обновиться, но и
изменить то место, которое он занимает в Божьем мире,
так что обратившийся к Богу возвысится над непорочным
праведником, которому неведома бездна греха.
Но обращение здесь - нечто гораздо более значительное,
чем раскаяние и грехоискупительные поступки.
Оно означает, что человек, сошедший с пути и заблудившийся
в хаосе эгоизма, преследующий всегда свои
личные цели, находит путь к Богу вследствие изменения
всей своей жизни, то есть - вследствие нахождения
пути для выполнения того особого призвания, к
которому его, именно этого особенного человека, предназначил
Бог. Раскаяние может лишь послужить толчком
для этого действенного обращения. Тот же, кто не
перестает терзать себя из-за того, что его искупительные
деяния недостаточны, тот лишает раскаяние его
силы. В своей смелой и убедительной проповеди, посвященной
Судному дню, рабби из Гура предостерег
против самоистязания. "Тот, кто постоянно занят разговорами
и размышлениями по поводу совершенного
им зла, - сказал он, - тот не перестает думать о нем, а
о чем думают, тем и живут; душа человека безысходно
пребывает там, где обитает его мысль, следовательно,
она пребывает в атмосфере подлости, - конечно, такой
человек не сможет раскаяться, ибо дух его грубеет и
сердце черствеет, и в довершение всего им овладевает
тоска. Чего ждешь ты? Копайся в грязи так, копайся в
грязи эдак, грязь всегда останется грязью. Согрешил -
не согрешил, какую пользу могут извлечь из этих сомнений
небеса? Вместо того, чтобы заниматься подобными
размышлениями, я могу нанизывать жемчужины
добрых дел на радость небесам. Потом я говорю:
"Беги зла и твори добро", отвратись окончательно от
зла, не раздумывай о нем и твори добро. Ты поступил
дурно? Уравновесь злой поступок добрым деянием".
Но мораль, которая вытекает из нашего рассказа,
не ограничивается этим. Тот, кто непрестанно терзает
себя по поводу недостаточно полного искупления собственного
греха, заботится в сущности о спасении
своей души, следовательно, - о своей личной доле в
грядущем мире. Для хасидизма, следующего общему
духу иудаизма, подобная установка неприемлема.
Это - один из главных пунктов, по которому христианство
разошлось с иудаизмом, ибо христианство провозглашало
личное спасение души высшей целью каждого
человека. Напротив, для иудаизма каждая человеческая
душа является служебным звеном в Господнем
творении, которое трудом человеческим должно
быть обращено в Царство Божье. Поэтому ни перед
одним человеком не поставлена цель спасения его собственной
души. Правда, всякая душа должна познать
себя, очистить, усовершенствовать, но все это не ради
себя самой, не ради своего земного счастья, равно как
не ради своего небесного блаженства, но ради труда,
который она должна совершить в мире Божьем. Надо
забыть о себе и помнить о мире. Такая цель, как спасение
собственной души, считается в иудаизме лишь
утонченнейшей формой эгоцентризма. Это как раз и
есть то, что хасидизм отвергает самым решительным
образом, и в особенности в отношении человека, который
обрел и усовершенствовал свое Я. Рабби Бунем
учил: "В Писании сказано: И взял Корей". Что же
взял он? Себя самого хотел он взять. Поэтому ни в
одном своем начинании он больше не преуспел. Рабби
Бунем противопоставил бессмертному Корею бессмертПУТЬ
ЧЕЛОВЕКА
ного Моисея, "смиренного" человека, который не преследует
никаких личных интересов. "Во всяком поколении,
- замители он, - повторяется душа Моисея и
душа Корея. И если когда-либо душа Корея пожелает
подчиниться душе Моисея, Корей искупит свою вину".
Таким образом, рабби Бунем рассматривает историю
рода человеческого на пути к освобождению как процесс,
в котором участвую два типа людей: тип надменного
человека, который, пусть даже в возвышенной
форме, преследует свои собственные интересы, и тип
смиренного человека, который при всех обстоятельствах
имеет своей целью интересы других. Лишь в
том случае, если Надменность склонится перед Смирением,
она будет искуплена, и если она будет искуплена,
может быть искуплено человечество.
После смерти рабби Бунема один из его учеников,
рабби из Гура, слова из проповеди которого я уже
приводил, сказал: "Рабби Бунем владел ключами ко
всем небосводам. А почему бы и нет? Человеку, не пекущемуся
о себе, передаются все ключи".
И величайший из учеников рабби Бунема, поистине
трагическая фигура среди всех цаддиков, рабби Мендель
из Коцка, сказал однажды собравшимся прихожанам:
"Чего же я требую от вас? Лишь трех вещей:
не позволять своему любопытному взору выходить за
пределы своей души, не заглядывать тайком в чужую
душу и не ставить превыше всего свои собственные интересы.
Это означает: во-первых, каждый должен хранить
и освящать свою собственную душу в ее своеобразии
и в назначенном ей месте, а не завидовать своеобразию
и месту других; во-вторых, каждый должен
чтить тайну души своего ближнего, не вторгаться в нее
с любопытством и не использовать обретенного знания
в своих целях; и, наконец, в-третьих, каждый должен
в своей внутренней жизни и в своих отношениях с
внешним миром остерегаться преследовать лишь свои
личные цели".
295
МАРТИН БУБЕР
Рядом с тобой
Молодым людям, которые впервые приходили к
нему, рабби Бунем имел обыкновение рассказывать историю
о рабби Айзике, сыне рабби Иекеля из Кракова.
После многих лет безысходной нищеты, которые не
поколебали его благочестия, рабби Айзику приснилось,
будто некто приказал ему искать клад в Праге,
под мостом, ведущим к королевскому дворцу. Когда
этот сон приснился ему в третий раз, рабби Айзик собрался
в путь и направился в Прагу. Но мост денно и
нощно охранялся стражниками, и рабби не рискнул
начать поиски. Тем не менее каждое утро появлялся он
у моста и до вечера блуждал вокруг него. Начальник
караула, который обратил внимание на его странное
поведение, осведомился, не потерял ли он чегонибудь
- или, может быть, он кого-то ожидает? Рабби
Айзик поведал ему, что сон побудил его прийти из
дальней стороны. Капитан рассмеялся: "И ты, бедняга,
истоптал свои башмаки только из-за этого сна. Да
кто же верит снам! Значит, и я должен был бы оправиться
в дальнее странствие, ибо однажды мне
приснилось, что в Кракове, в каморке одного еврея,
которого будто бы зовут Айзиком, сыном Иекеля, я
найду под печью клад. Айзик, сын Иекеля. Представляю
себе, как в городе, где одна половина евреев носит
имя Айзик, а другая половине Иекель, я разворотил
бы все дома!" И он снова расхохотался. Рабби Айзик,
поклонился ему, отправился домой, выкопал клад и
построил синагогу, которая была названа его именем.
"Запомни эту историю, - добавлял обычно рабби
Бунем, - и усвой ее смысл: есть нечто такое, чего не
отыщешь нигде, даже у цаддика, и все же существует
место, где это можно найти".
Это - весьма старая история, известная нам из различных
народных литератур, но принявшая новую
форму в хасид ских устах. Она не только внешне пересажена
в еврейский быт, но хасидская форма, приданная
ей, изнутри преобразовала ее. Но и это не самое
главное. Самое главное, что она так истончилась, что
из нее светится хасидская истина. "Мораль" не приложена
к ней механически, скорее мудрец, который
пересказал ее, наконец раскрыл и выявил ее внутренний
смысл.
Лишь в одном-единственном месте на земле можно
найти великий клад, который называется исполнением
бытия. И отыскать этот клад можно лишь на том месте,
где ты стоишь.
Большинство из нас лишь в редкие мгновения в
полной мере осознает тот факт, что нам не суждено
изведать исполненного бытия, что наша жизнь не причастна
истинному исполнению бытия, что она проходит
как бы мимо него. Мы всегда ощущаем этот недостаток
и так или иначе пытаемся где-то отыскать то,
чего нам недостает. Где-нибудь, в какой-нибудь провинции
земли или духа, только не там, где мы обитаем,
куда мы помещены, - но вдействительности там и
только там, - можно найти этот клад. Окружающая
среда, которую я воспринимаю как естественную, ситуация,
которая играет в моей жизни роль Провидения,
то, что встречается мне изо дня в день, то, что изо
дня в день занимает мои мысли, - в этом мое призвание
и в этом исполнение бытия, доступное мне.
Известно изречение одного законоучителя: тропы
небесные видятся ему столь же освещенными, как улицы
его родного города Нехардеи. Хасидизм меняет акцент
этого предложения: гораздо существеннее, чтобы
, улицы родного города были освещены, как тропы небесные.
Мы должны позволить засветиться божественному
присутствию на том месте, где мы стоим.
Даже если бы наша власть простиралась на отдаленные
области мироздания, мы не достигли бы того
преобразованного бытия, которое нам может сообщить
спокойная преданность близлежащей жизни. И даже
если бы мы были знакомы с тайнами верхних миров,
наша действительная доля в истинном бытии не была
бы столь значительной, как в том случае, когда мы в
ходе нашей повседневности совершаем со святым намерением
труд, подлежащий исполнению. Под очагом
нашего дома скрыто наше сокровище.
Баал-Шем учит, что ни одна встреча с каким бы то
ни было существом или какой бы то ни было вещью на
протяжении нашей жизни не свободна от тайного
смысла. Люди, с которыми мы живем или время от
времени встречаемся, животные, помогающие нам в
нашем домашнем хозяйстве, земля, которую мы возделываем,
материалы, которые мы обрабатываем, орудия,
которыми мы пользуемся, - все это заключает в
себе загадочную духовную субстанцию, которая лишь
с нашей помощью может обрести свою чистую форму,
достигнуть своего совершенства. Если мы пренебрегаем
этой, посланной нам на нашем пути духовной субстанцией,
если мы печемся лишь о временных целях без
того, чтобы развить истинное отношение к существам и
вещам, к существованию которых мы должны быть
причасны, как они должны быть причастны к нашей
жизни, значит, мы сами лишаемся истинного, наполненного
бытия. Это учение, по моему убеждению, истинно
в своей основе.- .Высочайшая культура души
остается в основе своей истощенной и неплодоносной,
если день за днем воды жизни не орошают душу посредством
этих незначительных встреч, коим мы воздаем
причитающееся им; самая великая сила оборачивается
внутренней слабостью, если она не осуществляет
тайного союза в форме этих скромных и полезных
контактов с чуждым и все же близким ей бытием.
Некоторые религии отказывают нашему земному
странствию в характере истинной жизни. Они учат либо,
что встречающееся нам на нашем жизненном пути
- лишь завеса, за которую мы должны проникнуть,
либо, что это лишь преддверье истинного мира, которое
нам надо пробежать как можно быстрей, ни на чем
не останавливая своего взора. То, что человек делает в
данное время и в данном месте, движимый святым намерением,
не менее существенно, не менее истинно оттого,
что это лишь земной, но вовсе не менее действительный
союз с божественным бытием, чем жизнь в
грядущем мире. Это учение нашло свое наиболее яркое
выражение в хасидизме.
Рабби Энох из Александрова говорил: "Многие народы
земли верят, что имеются два мира. Они говорят:
"В том мире". Отличие вот в чем: они полагают, что
один мир отделен и обособлен от другого, Израиль же
признает, что оба мира составляют и должны составлять
одно целое".
В своей сокровеннейшей сущности оба мира составляют
единый мир. Они только как бы разошлись в
разные стороны. Но они должны вновь стать единством,
каким они являются в своей сокровеннейшей
сущности. Чтобы воссоединить оба мира, сотворен человек.
Он способствует достижению этого единства,
живя единой священной жизнью с миром, куда он помещен,
на том месте, на котором стоит.
Однажды рабби Пинхасу из Кореца рассказали о
страшной нищете, в которой живут неимущие. Погрузившись
в горестные мысли, слушал он эти рассказы.
Потом поднял голову. "Помогите впустить Бога в этот
мир, - сказал он, - и все уладится".
Но разве можно впустить Бога в мир? Не святотатственна
и не дерзка ли эта мысль? Как дерзает земной
червь притязать на вещь, которая всецело зависит от
Божьей милости: какую долю своей божественности
соизволит Он пожертвовать на Свое творение?
И в этом вопросе вновь противостоит доктрина
иудаизма доктринам других религий и вновь наиболее
глубокое выражение эта противопоставленность находит
в хасидизме. Именно в том и заключается, как мы
полагаем, Божья милость, что Он хочет наградить этой
милостью человека, что Он как бы передает Себя в
руки человеку. Бог хочет явиться в Свой мир, но Он
хочет появиться в нем с помощью человека. В этом заключается
мистерия нашего бытия, сверхчеловеческая
возмежность человеческого рода.
Рабби Мендель из Копка поразил однажды некоторых
ученых мужей, навестивших его, вопросом: "Где
обитает Господь?" Они встретили его слова смехом:
"Что вы говорите! Разве весь мир не исполнен Его
славой?" Тогда рабби Мендель сам ответил на свой
вопрос: "Бог обитает там, куда Его впускают".
В конце концов все сводится к этому: впустить Бога.
Но Его можно впустить только туда, где ты сам
пребываешь, где ты действительно пребываешь, где ты
обитаешь, где ты живешь истинной жизнью.
Если мы взлелеем божественное обхождение в том
маленьком мирке, который нам доверен, если мы будем
способствовать тому, чтобы в той сфере бытия, где
мы пребываем, достигла совершенства священная духовная
субстанция, тогда - на этом своем месте - мы
воздвигнем обитель Божественного присутствия, тогда
впустим мы в мир Бога.
Карл К. РОДЖЕРС
Закладка в соц.сетях
