Жанр: Философия
Избранные философские произведения
...ак, то ясно, что ни один человек не обладает истинным образом дороги к своему офису или любой
другой реальной вещи. На самом деле он вообще не обладает ее образом до тех пор, пока не оказывается способен
не только осознать, но и представить ее себе (верно или неверно) во всех ее бесконечных деталях. Коль скоро это
так, то оказывается весьма сомнительным, обладаем ли мы вообще такой вещью, как образ в нашем воображении.
Пожалуйста, читатель, посмотри на ярко-красную книгу или на какой-нибудь другой ярко окрашенный объект, а
затем закрой глаза и скажи, видишь ли ты этот цвет, все равно, яркий или бледный, - если, конечно же, здесь есть
что-нибудь напоминающее зрение. Юм и другие последователи Беркли считают, что нет никакой разницы между
зрительным восприятием красной книги и воспоминанием о ней, за исключением "различной степени силы и
живости". "Цвета, которые использует память, - говорит Юм, - оказываются слабыми и блеклыми по
сравнению с теми, в которые обряжены наши первоначальные восприятия" [10]. Если бы это утверждение
относительно различия [между восприятием и воспоминанием] было правильным, то мы вспоминали бы книгу
менее красной, нежели она есть на самом деле; тогда как в действительности мы вспоминаем цвет с очень большой
точностью в течение небольшого промежутка времени, прошедшего после восприятия (пожалуйста, читатель,
проверь это), хотя мы и не видим ничего похожего на него. Нас совершенно не охватывает что-либо, относящееся
к переживанию цвета, за исключением сознания того, что мы могли бы его осознать. В качестве дальнейшего
доказательства я попрошу читателя произве10
"Ср.: Hume. Treatise of Human Nature, Pt I, § 3, and Pt. III, § 5".
81
ста небольшой эксперимент. Пусть он, если может, представит себе образ лошади - не той, какую он когда-либо
видел, но именно воображаемой лошади - и, прежде чем продолжить чтение, пусть зафиксирует образ в своей
памяти при помощи созерцания [11] ...[так]. Сделал читатель то, что требовалось? Ибо я протестую, поскольку
нечестно было бы продолжать чтение, не сделав этого. Итак, читатель может в общих чертах сказать, какого цвета
была эта
11 Нет никакой необходимости убеждать человека, родным языком которого является английский, в том, что
созерцание является по сути своей (1) длительным, (2) волюнтативным и представляет собою (3) действие и что
оно никогда не используется для обозначения того, что становится в этом акте ясным для ума Иностранец может
убедиться в этом, изучая произведения англоязычных авторов Так, Локк (Essay concerning Human Understanding,
Book II, chap 19, § 1) говорит "Если [идею] долгое время рассматривают в уме, это есть созерцание", и затем (ibid,
Book II, ch. 10, § 1) "...удержание в течение некоторого времени в уме проникшей в него идеи называется
созерцанием" Поэтому этот термин не годится для перевода Anschauung, поскольку этот последний не включает
акта, который необходимо являлся бы длительным или волюнтативным, и обозначает чаще всего ментальную
репрезентацию, иногда - способность, значительно реже - получение восприятия в уме и уж совсем редко -
действие Перевод Anschauung посредством "интуиции" не встречает такого рода невыносимого возражения.
Этимологически оба слова в точности соответствуют друг другу. Исходным философским значением интуиции
было познание наличного многообразия в его характерных чертах; ныне же оно обычно используется для того,
чтобы, как говорит современный автор, "включить все результаты способностей восприятия (внешнего или
внутреннего) и воображения; всякий акт сознания, непосредственным объектом которого является индивиду будь
то вещь, акт или состояние ума, данные в условиях определенного существования в пространстве и во времени"
Наконец, перевод Anschauung как интуиции засвидетельствован и авторитетом самого Канта; и конечно же,
общеупотребительным способом написания немцами латинских терминов Более того, "интуитивный" часто
заменяет anschauend или anscbaulicb. Если это приводит к ошибочному пониманию Канта, то это ошибочное
понимание разделяется [в таком случае] им самим и практически всеми его соотечественниками.
лошадь - серого, гнедого, или же черного. Однако он, вероятно, не может сказать, какого в точности оттенка она
была. Он не может установить этого с той же точностью, с какой он может сделать это после того, как увидит
такую лошадь. Но почему, если он имел в своем уме образ, который обладал общим цветом не более, чем
отдельным оттенком, последний мгновенно исчез из его памяти, в то время как первый все еще остается? Можно
возразить, что мы всегда забываем детали раньше, чем более общие свойства; но на то, что этот ответ является
недостаточным, указывает, как я полагаю, та предельная несоразмерность, имеющая место между промежутками
во времени, когда точный оттенок чего-либо созерцаемого вспоминается в сравнении с тем мгновенным забвением
точного оттенка чего-то воображаемого, а также между значительно более живой памятью о виденной вещи,по
сравнению с памятью о вещи воображаемой.
301. Я полагаю, что номиналисты смешивают мышление треугольника, не рассматривающее его ни как
равносторонний, ни как равнобедренный, ни как неравносторонний, и мышление треугольника, которое не
рассматривает, является ли он равносторонним, равнобедренным или неравносторонним.
302. Важно помнить, что мы не обладаем интуитивной способностью проводить различие между одним
субъективным модусом сознания и другим; и следовательно, зачастую мыслим, что что-то представляется нам в
качестве наглядного образа, в то время как на самом деле оно конструируется из весьма шатких данных
посредством понимания. Так обстоит дело со сновидениями, как это показано часто встречающейся
невозможностью описать сновидение умопостигаемым образом без добавления к нему чего-то, что, как мы
ощущаем, отсутствовало в самом сновидении. Многие сновидения, которые бодрствующая память превращает в
детальные и последовательные истории, вероятно, должны были быть простой беспорядочной смесью этих
переживаний и способности осознания этого и того, о которых я только что упомянул.
303. Я собираюсь теперь пойти еще дальше и сказать, что мы не обладаем образами даже в действительном вос83
приятии. Будет достаточно доказать это на примере зрения, ибо если в том случае, когда мы смотрим на объект, не
усматривается ни одного наглядного образа, то нет никаких оснований считать, что слух, осязание и другие
чувства превосходят в этом отношении зрение То, что наглядный образ не отображается на нервах сетчатки -
абсолютно достоверно, если, как сообщают нам физиологи, каждый нерв представляет собой нечто вроде
"игольного острия", направленного к свету, причем расстояние между нервами оказывается значительно большим,
чем minimum visible. To же самое обстоятельство проявляется в нашей неспособности воспринять широкую
"мертвую точку" приблизительно в центре сетчатки. Если в таком случае мы имеем перед собой наглядный образ
чего-либо, когда смотрим, то это образ, сконструированный умом под воздействием предыдущих ощущений При
условии, что эти ощущения являются знаками, понимание, [отталкиваясь] от этих знаков посредством
рассуждения, могло бы достичь всеобъемлющего знания внешних вещей, которое мы получаем от зрения, в то
время как ощущения оказываются совершенно неподходящими для образования какого-либо полностью
определенного образа или репрезентации. Если мы обладаем подобным образом или изображением (jncture), мы
должны обладать в нашем уме представлением о поверхности, которая есть только часть любой видимой нами
поверхности, и мы должны видеть, что любая часть [поверхности], сколь бы малой она ни была, имеет какой-то
цвет. Если посмотреть с некоторого расстояния на пятнистую поверхность, то может показаться, что мы не
увидим, является ли она пятнистой или нет; но если мы имеем перед собой образ, то поверхность появится перед
нами либо как пятнистая, либо как не пятнистая Наконец, глаз благодаря тренировке обретает способность
различать мельчайшие оттенки цвета, но если мы видим только совершенно определенные образы, то мы должны
еще до того, как наши глаза приобретут сноровку, видеть всякий цвет как цвет, имеющий определенный оттенок.
Таким об*
Минимально доступным для восприятия при помощи зрения (лат.).
разом, предполагать, что мы имеем перед собой образ тогда, когда мы смотрим, не только является гипотезой,
которая ничего не объясняет, но такой гипотезой, которая в действительности порождает трудности, требующие, в
свою очередь, новой гипотезы для их разрешения.
304. Одна из этих трудностей возникает из того факта, что детали различаются сложнее и забываются быстрее, чем
общие обстоятельства. Согласно этой теории, общие признаки существуют в деталях; детали же представляют
собой, в действительности, весь наглядный образ или картину целиком. Поэтому представляется довольно
странным то обстоятельство, что все, лишь вторично существующее на картине, должно производить большее
впечатление, чем сама эта картина. Верно, что на старой картине детали выделяются с большим трудом; но это
потому, что мы знаем, что потемнение картины является результатом времени и оно не является частью самой
картины. Нет никакой трудности в том, чтобы выделить детали картины в том состоянии, в каком они находятся в
настоящее время, единственная трудность заключается в постижении того, что она представляла собой раньше. Но
если мы имеем картину [отображенной] на сетчатке, то мельчайшие детали здесь столь же и даже более велики,
чем ее общее очертание и значимость Однако то, что должно быть действительно видно, оказывается очень
сложно опознать, тогда как то, что видится только при помощи абстрагирования от того, что действительно видно,
оказывается предельно ясным.
305. Однако решающий аргумент против того, что мы обладаем какими-либо образами или абсолютно
определенными репрезентациями в восприятии, заключается в том, что в этом случае в каждой такой
репрезентации мы обладали бы материалом для бесконечного количества сознательного познания, которое мы
даже еще не осознали Итак, нет никакого смысла в утверждении, будто мы обладаем в уме чем-то, что вообще не
оказывает ни малейшего воздействия на наше осознание акта познания Самое большее, что может быть сказано, -
это то, что когда мы смотрим, то оказываемся в ситуации, находясь в которой мы способны получить очень
значительное и, вероятно,
J
необъятное количество знаний о видимых качествах объектов.
306. Более того, то, что восприятия не являются полностью определенными и единичными, очевидно следует из
того факта, что всякое чувство является механизмом абстрагирования. Зрение само по себе информирует нас
только о цветах и формах. Никто не может притворяться, что образы зрения абсолютно определены по отношению
ко вкусу. Они поэтому носят настолько общий характер, что не являются ни сладкими, ни не сладкими, ни
горькими, ни не горькими, ни вкусными, ни безвкусными
307. Следующий вопрос обладаем ли мы какими-либо общими понятиями, помимо тех, что [представлены] в
суждениях? Очевидно, что при восприятии, в котором мы познаем вещь как существующую, имеется суждение о
том, что вещь существует, поскольку простое общее понятие о вещи ни в коем случае не является познанием этой
вещи в качестве существующей. Однако обычно говорилось, что мы можем представить себе любое понятие, не
вынося при этом какого-либо суждения; однако, по-видимому, в этом случае мы только произвольно полагаем, что
обладаем каким-то опытом. Для того, чтобы представить себе число 7, я полагаю, то есть я произвольно выношу
гипотетическое суждение, что перед моими глазами имеются определенные единицы, и я сужу, что этих единиц -
семь. Это, как кажется, самая простая и рациональная точка зрения на проблему, и я могу добавить, что эта точка
зрения была принята лучшими логиками. Если дело обстоит так, тогда то, что известно под именем ассоциации
образов, в действительности является ассоциацией суждений. Ассоциация идей, говорят, происходит согласно
трем принципам - сходства, смежности и причинности. Однако будет столь же правильно, если мы скажем, что
знаки обозначают то, что они обозначают, посредством трех принципов сходства, смежности и причинности. Нет
никакого сомнения в том, что все, являющееся знаком чего бы то ни было, ассоциируется с последним
посредством сходства, смежности и причинности; точно так же нет никакого сомнения в том, что любой знак
вызывает в памяти вещь, которую он обозначает. Так что ассоциация идей состоит в том, что суж86
дение производит другое суждение, знаком которого оно является. А это не что иное, как вывод.
308. Все, к чему мы проявляем хотя бы малейший интерес, создает в нас свою собственную эмоцию, какой бы
слабой она ни была. Эта эмоция является знаком и предикатом вещи. Итак, когда у нас есть вещь, напоминающая
другую, то возникает сходная эмоция; а из этого мы мгновенно заключаем, что вторая похожа на первую.
Формальный логик старой выучки скажет, что в логике в заключение не может входить термин, не содержавшийся
в посылках, и что поэтому предположение чего-то нового должно будет существенно отличаться от процедуры
вывода. Однако я отвечу, что это правило логики применимо только к тем умозаключениям, которые технически
называются полными. Мы можем рассуждать и действительно рассуждаем так:
Элиас был человеком;
:. Он был смертен.
И это умозаключение столь же логически обоснованно, как и полный силлогизм, хотя оно таково только потому,
что большая посылка последнего оказывается истинной. Если переход от суждения "Элиас был человек" к
суждению "Элиас был смертен" без того, чтобы действительно сказать себе: "Все люди смертны", не является
выводом, то тогда термин "вывод" употребляется в таком ограниченном смысле, что выводы вряд ли будут иметь
место где-либо за пределами учебника логики.
309. То, что здесь сказано по поводу ассоциации по сходству, верно и в отношении всех остальных ассоциаций.
Всякая ассоциация осуществляется посредством знаков. Всякий предмет имеет свои субъективные или
эмоциональные качества, которые приписываются или абсолютно, или относительно, или путем
конвенционального вменения всему тому, что является его знаком. И таким образом, мы рассуждаем:
Знак является тем-то и тем-то;
:. Знак есть эта вещь.
Это заключение, однако, преобразуется благодаря другим размышлениям, так что оно приобретает следующий
ВИД:
Знак есть почти что (представитель) эта вещь (этой вещи).
§ 4. Человек-знак
310. Теперь мы подошли к рассмотрению последнего из четырех принципов, последствия которых мы должны
проследить; а именно что абсолютно непознаваемое является абсолютно немыслимым. Наиболее сведущие люди
давным-давно должны были понять, что согласно картезианским принципам собственная реальность вещей в
конечном счете нe может быть нам известна. Отсюда распространение идеализма, который является, по существу,
антикартезианским, будь то среди эмпириков (Беркли, Юм) или среди ноологов (Гегель, Фихте). Принцип,
который обсуждается в данный момент, является откровенно идеалистическим; ибо, поскольку значением слова
является понятие, которое оно передает, абсолютно непознаваемое не имеет значения, поскольку нет понятия,
закрепленного за ним. Оно является поэтому словом, не имеющим значения; и, следовательно, все, что
подразумевается под каким-либо термином в качестве "реального", в некоторой степени познаваемо и, таким
образом, обладает природой познания в объективным смысле этого термина.
311. В любой момент мы обладаем определенной информацией, то есть мы обладаем познаниями, логически
выведенными посредством индукции и гипотезы из предыдущих познаний; эти предыдущие познания являются
менее общими, менее отчетливыми и осознаются нами с меньшей степенью живости. Они, в свою очередь, были
выведены из других, еще менее общих, менее отчетливых и менее живых [познаний]; и так далее вплоть до
идеально [12]
12 Под идеальным я имею в виду предел, который возможное не может достичь.
первого, которое является совершенно единичным и находящимся полностью вне сознания. Это идеально первое
есть особенная вещь-в-себе. Оно не существует как таковое. Это означает, что не существует вещи, которая была
бы в себе в том смысле, что она не имела бы никакого отношения к уму, хотя вещи, которые соотносимы с умом,
существуют, вне сомнения, независимо от него, если не считать самого этого отношения. Познания, которые
достигают нас подобным образом при помощи бесконечного ряда индуктивных выводов и гипотез (который, хотя
и является бесконечным aparte ante logice *, оказывается не без начала во времени), бывают двух видов: истинные
и неистинные, или познания, объекты которых реальны (real), и познания, объекты которых нереальны (unreal).
Что мы подразумеваем под "реальным"? Это понятие, которое мы впервые должны были получить тогда, когда
обнаружили, что имеется что-то нереальное, иллюзия; то есть когда мы впервые поправили самих себя.
Единственное различие, на которое логически указывает этот факт, имеет место между вещью, связанной с
нашими личными внутренними определениями, с отрицаниям, касающимися нашей идиосинкразии, и такой
вещью, которая выстоит в конце концов. Тогда реальное есть то, что информация и рассуждение рано или поздно
будут иметь в итоге своим результатом и что поэтому не зависит от моего и вашего капризов. Таким образом, само
происхождение понятия реальности показывает, что эта концепция по существу своему включает в себя понятие
безграничного СООБЩЕСТВА, способного к бесконечному росту знания. И таким образом, эти два ряда познания
- реального и нереального - состоят, соответственно, из таких [познаний], которые в достаточно [отдаленном]
будущем будут всегда подтверждаться сообществом, и таких, которые при тех же условиях будут всегда им
отвергаться. Итак, пропозиция, ложность которой никогда не может быть обнаружена и ошибка в которой является
поэтому абсолютно непознаваемой, согласно нашим принципам не содержит совершенно никакой ошибки.
Следовательно, то, что осмысляется в этих познаниях, яв*
Относительно части, предшествовавшей логике (лат.).
ляется реальным так, как оно действительно есть. В таком случае нет ничего, что могло бы помешать нам
познавать внешние вещи такими, каковы они в действительности, и весьма похоже на то, что мы действительно
знаем их таким образом в бесчисленных случаях, хотя и не можем быть абсолютно в этом уверены в каком-либо
особенном случае.
312. Из этого, однако, следует, что, поскольку ни одно из наших познаний не определено абсолютно, универсалии
должны иметь реальное существование. Этот схоластический реализм принято считать верой в метафизические
фикции. Однако в действительности реалист - это просто тот, кто не знает никакой скрытой реальности, помимо
той, которая представлена в истинной репрезентации. Постольку, поскольку слово "человек" является истинным в
отношении чего-либо, то, что слово "человек" обозначает, является реальным. Номиналист должен признать, что
[слово] "человек" истинно применяется к чему-либо; однако он верит в то, что под этим нечто существует некая
вещь-в-себе, непознаваемая реальность. Это - метафизическая выдумка. Современные номиналисты - это еще
более поверхностные люди, которые, не в пример более основательным Росцелину и Оккаму, не знают, что
реальность, которая не репрезентируется, - это та реальность, которая не обладает ни отношением, ни качеством.
Сильным доводом в пользу номинализма является то, что нет человека, если это не какой-то особенный человек.
Это возражение, однако же, не затрагивает реализм Скота; ибо хотя и не существует человека, в отношении
которого можно было бы отрицать все дальнейшие определения, однако человек, абстрагированный от всех своих
дальнейших определений, все же есть. Имеется реальное различие между человеком, рассматриваемым вне
зависимости от того, каковы могут быть другие определения, и человеком, рассматриваемым с тем или иным
особенным рядом определений, хотя, вне сомнения, это различие относится только к уму и не существует in re *.
Такова позиция
* В вещах (лат).
Скота [13]. Основное возражение Оккама [против этого apгyмента] заключается в том, что не может быть
реального различия, которое не существовало было in re, в вещи-в-себе; но это спорно, поскольку само возражение
основывается только на представлении о том, что реальность есть нечто, независимое от отношения репрезентации
[14].
313. Такова природа реальности в общем; но в чем же состоит реальность ума? Мы видели, что содержание
сознания, полное феноменальное проявление ума, есть знак, происходящий из вывода. Поэтому согласно нашим
принципам, в соответствии с которыми абсолютно непознаваемого не существует, так что феноменальное
проявление субстанции есть субстанция, мы должны заключить, что ум есть знак, развивающийся в соответствии с
законами вывода. Что отличает человека от слова? Несомненно, здесь имеется различие. Материальные качества,
силы, которые конституируют чисто указательное применение и значение человеческого знака, - все они
являются в высшей степени сложными по сравнению с теми же [качествами] слова. Но эти различия имеют только
относительный характер. Что же еще здесь может быть? Moiyr сказать, что человек является сознательным, в то
время как слово - нет. Но "сознание" - это очень смутный термин. Он может означать, что [имеется] эмоция,
которая сопровождает нашу рефлексию о том, что мы обладаем животной жизнью. Это есть сознание, которое
лишается яркости или ослабевает, когда животная жизнь находится в упадке в старости или во сне, но которое не
ослабевает тогда, когда в упадке находится духовная жизнь; оно тем живее, чем больше в человеке преобладает
животное начало, но не таково тогда, когда в нем берет верх человеческое. Мы не приписываем
13 "Eadem natura est, quae in existentia per gradum singularitatis est determinata, et in intellects, hoc est ut habet
rclationem ad intellecturhut cognitum ad cognoscens, est indeterminata" ["Эта та же самая природа, которая в
существовании определена степенью своей единичности и которая в интеллекте, то есть имея к интеллекту
отношение познанного к познающему, является неопределенной" (лат.)] - Quaestiones Subtilissimae, lib. 7, qu. 18.
м См. его аргумент к Summa logices [Summa logicac (Paris: Johannes Iligman, 1488)],part. l, cap. 16.
это ощущение словам, потому что у нас имеются основания верить в то, что оно находится в зависимости от
обладания живым телом. Однако это сознание, будучи простым ощущением, является только частью
материального качества человека-знака. С другой стороны, [термин] "сознание" используется иногда для
обозначения [положения] Я мыслю, или единства мысли; однако единство [мысли] есть не что иное, как
согласованность или же осознание этой согласованности мысли. Согласованность принадлежит любому знаку
постольку, поскольку он есть знак, и поэтому любой знак, поскольку он обозначает в первую очередь то, что он
есть знак, обозначает свою собственную согласованность. Человек-знак приобретает информацию и становится
более значимым, чем он был прежде. Но так же обстоит дело и со словами. Разве слово "электричество" не значит
в наши дни больше, чем оно значило во времена Франклина? Человек делает слово, и слово не означает ничего
сверх того, что придано ему человеком в качестве значения, и только по отношению к некоторому человеку. Но
поскольку человек может мыслить только при помощи слов или [каких-либо] иных внешних символов, то слова и
другие внешние символы могут повернуться и сказать [человеку]: "Ты не значишь ничего, помимо того, чему мы
тебя научили, и то лишь постольку, поскольку ты выбираешь какое-то слово в качестве интерпретанты своей
мысли". Поэтому в действительности люди и слова взаимно обучают друг друга; всякое увеличение информации
человека включает в себя и само включается в увеличение информации слова.
314. Чтобы не утомлять читателя прослеживанием этого параллелизма слишком долго, достаточно сказать, что нет
ни одного элемента человеческого сознания, который не имел бы какого-либо соответствия в слове; причина этого
очевидна. Она состоит в том, что слово или знак, которые использует человек, и есть сам этот человек. Ибо так как
факт, что всякая мысль является знаком, взятым в сочетании с тем фактом, что жизнь есть поток мысли,
доказывает, что человек есть знак; тогда то, что всякая мысль есть внешний знак, доказывает, что человек есть
внешний знак. Это означает, что человек и внешний знак тождественны в
том же самом смысле, в каком тождественны слова homo и man **. Таким образом, мой язык есть всеобъемлющая
сумма меня самого; ибо человек есть знак.
315. Человеку трудно понять это, поскольку он настаивает на отождествлении себя со своей волей, со своей
властью над живым организмом, со своей животной силой. Итак, организм есть только инструмент мысли. Однако
тождество человека состоит в согласовании того, что он делает и мыслит, а согласованность есть интеллектуальное
свойство вещи, то есть [согласованность] есть ее способность выражения.
316. Наконец, поскольку что-либо действительно существует, оно есть то, что может окончательно стать
известным как существующее в идеальном состоянии полной информации, так что реальность зависит от
окончательного решения сообщества; так что мысль есть то, что она есть, только благодаря тому, что она отсылает
к будущей мысли, которая по своему достоинству представляет собой мысль, идентичную ей, хотя и более
развитую. В этом смысле существование мысли теперь зависит от того, что должно быть в будущем; так что она
обладает только потенциальным существованием, зависимым от будущей мысли сообщества.
317. Отдельный ч
...Поділитися у соцмережах
