Жанр: Философия
Избранные философские произведения
...ассмотреть два других свойства знаков, которые имеют большое значение в теории
познания. Поскольку знак - это не вещь, которую он обозначает (signified), но отличается от последней в каких-то
отношениях, ясно, что он должен обладать какими-то признаками, которые принадлежат ему сами по себе и не
имеют ничего общего с его функцией репрезентации. Эти характеристики я называю материальными качествами
знака. В качестве примера подобных качеств возьмем слово "man" ("человек"): оно состоит из трех букв,
отпечатанных на картинке плоским и нерельефным шрифтом. Во-вторых, знак должен обладать способностью
связываться (не в уме, а реально) с другим знаком того же самого объекта или же с самим объектом. Таким
образом, слова вовсе не обладали бы значением до тех пор, пока они не могли бы быть связаны в предложения при
помощи реальной связки, которая соединяет знаки одной и той же вещи. Полезность некоторых знаков, таких, как
флюгер, ярлык и т.п., заключается исключительно в их реальной связи с теми самыми вещами, которые они
обозначают. В случае с картиной такая связь неочевидна, но она существует в силу ассоциации, которая связывает
картину с ее образом в мозгу. Эту реальную, физическую связь знака с объектом, либо непосредственную, либо
опосредованную связью с другим знаком, я называю чисто указательным (demonstrative) применением знака.
Репрезентативная функция знака не заключается ни в его материальном качестве, ни в его чисто указательном
применении; дело в том, что эта функция характеризует знак не по отношению к себе самому или же к реальному
объекту, который он обозначает, но в его отношении к мысли, в то время как две вышеописанные характеристики
принадлежат самому знаку независимо от его направленности на мысль. И все же если я возьму все вещи,
имеющие определенные качества, и физически соединю их с другим рядом вещей, одно к одному, то они сгодятся
в качестве знаков. Если они не рассматриваются в качестве таковых, то, значит, они не являются
69
действительными знаками, но суть знаки в том смысле, в каком, например, о невидимом цветке можно сказать, что
он - красный, что также может служить симптомом психического заболевания.
288. Рассмотрим также состояние ума, как понятие. Оно есть понятие в силу того, что оно имеет значение,
логическое содержание (comprehension); и если оно применимо к какому-то объекту, то это потому, что объект
имеет свойства, включенные в содержание данного понятия. Так, логическое содержание мысли обычно считается
состоящим из мыслей, содержащихся в ней; но мысли являются событиями, актами ума. Две мысли суть два
события, разделенные во времени, и одна не может содержаться в другой в буквальном смысле слова. Можно
возразить, что все мысли, в точности подобные друг другу, считаются одной и что когда говорят, что одна мысль
содержит другую, то имеют в виду, что она содержит в себе мысль, в точности подобную той другой. Однако как
две мысли могут быть подобными? Два объекта могут считаться подобными только в том случае, если они
сравниваются и сводятся друг с другом в уме. Мысли не могут существовать за пределами сознания; они
существуют лишь постольку, поскольку мыслятся. Следовательно, две мысли не могут быть подобными до тех
пор, пока они в уме не сведены друг с другом. Но, что касается их существования, две мысли разделены
интервалом времени. Мы весьма склонны воображать себе, что можем создать мысль, подобную прошлой мысли,
ставя ее в соответствие последней так, как если бы эта прошлая мысль была бы все еще нам дана. Ясно, однако,
что знание о том, что одна мысль подобна другой мысли или каким-либо образом верно репрезентирует другую
мысль, не может возникнуть из непосредственного восприятия, но должно быть гипотезой (несомненно,
полностью подтверждаемой фактами), и что поэтому образование такой репрезентирующей мысли должно быть
зависимо от реальной силы, действующей вне сознания, а не просто от ментального [акта] сравнения. Поэтому
когда мы говорим, что одно понятие содержится в другом, то имеем в виду, что обычно мы репрезентируем одно в
другом; то есть мы
образуем особенный вид суждения [4], субъект которого обозначает одно понятие, а предикат - другое.
289. В таком случае ни одна мысль, ни одно чувствование сами по себе не содержат никаких других мыслей или
чувствований, но все они являются абсолютно простыми и недоступными для анализа; считать, что они состоят из
других мыслей или чувствований, так же ошибочно, как и считать, что движение по прямой линии состоит из двух
движений, результатом которых оно является; то есть это утверждение - метафора или фикция, параллельные
истине. Всякая мысль, какой бы искусственной и сложной она ни была, является, коль скоро она дана
непосредственно, просто ощущением, не имеющим частей и потому не имеющим в себе сходства с какой-либо
иной мыслью; поэтому она совершенно несопоставима с какой-либо иной мыслью и является абсолютно sui generis
[5]. А все то, что совершенно несравнимо с чем-либо еще, является совершенно необъяснимым, потому что
объяснение состоит в подведении вещей под общие законы или в распределении их по естественным классам.
Следовательно, всякая мысль, поскольку она есть чувствование особого рода, есть просто окончательный,
необъяснимый факт. Тем не менее это не противоречит моему постулату о том, что никакой факт нельзя оставлять
необъясненным; ибо, с одной стороны, мы никогда не можем сказать себе: "Это дано мне", ибо прежде, чем мы
сможем проделать акт рефлексии, ощущение пройдет; с другой стороны, когда ощущение прошло, мы уже никогда
не сможем вернуть назад чувственное качество (quality of the feeling) таким, каким оно было в себе и
4 Суждение, касающегося минимума информации, о теории которого см. мою работу о содержании и объеме в:
Proceedings of the American Academy of Art and Sciences, vol. 7, p. 426.
5 Заметьте, что я говорю сама по себе. Я не настолько сумасброден, чтобы отрицать, что мое ощущение красного
сегодня сходно с моим ощущением красного вчера. Я всего-навсего говорю, что это сходство может заключаться
только в физиологической силе, находящейся за пределами сознания, которая заставляег меня утверждать, что я
опознаю это чувствование как являющееся тем же самым, что и предыдущее, так что это сходство не за-ключастся
в общности ощущения.
для себя, или же узнать, на что оно было похоже само по себе, или даже обнаружить существование этого качества
иначе, нежели как путем непосредственного заключения, оправляющегося от нашей общей теории о себе самих, да
и то не в его своеобразии, но лишь как нечто данное. Будучи данными, чувствования все одинаковы и не требуют
объяснения, поскольку они содержат только то, что является всеобщим. Таким образом, все, что мы можем
истинно предицировать чувствованиям, поддается объяснению; не поддается объяснению только то, что мы не
можем знать при помощи рефлексии. Таким образом, мы не впадаем в противоречие, связанное с трактовкой
опосредованного как не поддающегося опосредованию. Наконец, ни одна действительно данная мысль (которая
есть просто чувствование) не имеет какого-либо значения, какой-либо интеллектуальной значимости сама по себе;
ибо оно заключается не в том, что в действительности мыслится, но в том, с чем эта мысль может быть связана,
будучи репрезентирована в следующей мысли. Таким образом, значение мысли есть всецело нечто возможное. На
это можно возразить, что если ни одна мысль не имеет значения, то и все мышление в целом не имеет значения. Но
это так же ошибочно, как ошибочно считать, что раз каждое место, последовательно занимаемое телом, лишено
пространства для движения, то и во всем пространстве для движения нет места. Ни в какой момент времени в
состояниях моего ума нет ни познания, ни репрезентации, но они имеются в отношениях между состояниями
моего ума в различные моменты времени [6]. Короче говоря, непосредственное (а следовательно, в себе не
поддающееся опосредованию - неанали-зируемое, необъяснимое, неинтеллектуальное) течет непрерывным
потоком через наши жизни; это общая сумма сознания, опосредование которого, то есть непрерывность,
осуществляется реальной действующей силой вне сознания [6*].
6 Соответственно, точно так же, как мы говорим, что тело находится в движении, а не что движение находится в
теле, нам следует говорить, что мы находимся в мысли, а не что мысли находятся в нас.
290. Таким образом, мы имеем в мысли три элемента: во-первых, репрезентативную функцию, которая делает ее
репрезентацией; во-вторых, чистое указательное применение, или реальное соотношение, которое ставит одну
мысль в отношение к другой мысли; и в-третьих, материальное качество, или то, как она чувствуется, которое
придает мысли ее качество [7].
291. Что ощущение не обязательно является интуицией или первым впечатлением чувств, весьма очевидно в
случае чувства красоты и, как было показано [8] в случае звука. Когда ощущение прекрасного определено
предыдущими познаниями, оно всегда возникает как предикат; то есть мы думаем, что что-то прекрасно. Всякий
раз, когда бы ощущение ни возникло подобным образом как следствие других [ощущений], индукция показывает,
что эти другие ощущения являются более или менее сложными. Так, ощущение определенного вида звука
возникает в результате воздействий на различные нервы уха, скомбинированных особым образом и следующих
друг за другом с определенной скоростью. Ощущение цвета зависит от воздействий на глаз, следующих друг за
другом регулярно и с определенной скоростью. Ощущение прекрасного возникает на основе множества других
впечатлений. И так же обстоит дело во всех иных случаях. Во-вторых, все эти ощущения сами по себе просты или
по крайней мере они таковы по сравнению с теми, которые вызывают их. Соответственно, ощущение есть простой
предикат, замещающий сложный предикат; иными словами, оно выполняет функцию гипотезы. Но общий
принцип, согласно которому всякая вещь, к которой относится такое-то ощущение, имеет такой-то сложный ряд
предикатов, определен не разумом (как мы увидели), но имеет произвольную природу. Следовательно, класс
гипотетических выводов, сходство с которым имеет возникающее ощущение, представляет собой рассуждение от
определения к определяемому, в котором большая по7
О качестве, отношении и репрезентации см.: Proceedings of the American Academy of Art and Sciences, vol. 7, p.
"Questions Concerning Certain Faculties Claimed for Man //Journal of Speculative Philosophy. vol. 2 (1868), pp. 103114".
сылка имеет произвольную природу. Только в этом модусе рассуждения эта посылка определена конвенциями
языка и выражает ситуацию, в которой используется слово; а при образовании ощущения она определена
строением нашей природы и выражает обстоятельства, при которых появляется ощущение, или естественный
умственный знак. Таким образом, ощущение, постольку, поскольку оно репрезентирует что-либо, определено,
согласно логическому закону, предшествовавшими познаниями; это означает, что эти познания обусловливают
наличие ощущения. Но коль скоро ощущение есть просто чувствование особого рода, то оно определено некоей
необъяснимой, таинственной силой; и, тем самым является не репрезентацией, но только материальным ее
качеством. Ибо точно так же, как в рассуждении от определения к определяемому для логика совершенно
безразлично, как будет звучать определяемое слово или сколько будет в нем букв, и в случае с этим
соответствующим словом никакой внутренний закон не смог бы определить, как оно будет переживаться само по
себе. Поэтому чувствование как чувствование есть лишь материальное качество умственного знака [7*].
292. Однако нет такого чувствования, которое не было бы также и репрезентацией, предикатом чего-либо,
логически обусловленным предшествующими чувствованиями. Ибо если имеются вообще какие-либо
чувствования, которые не являются предикатами, то это - эмоции. Итак, всякая эмоция имеет субъект. Если
человек рассержен, он говорит себе о том или ином явлении, что оно подло или отвратительно. Если он радуется,
то он говорит: "это восхитительно". Если он чем-то озабочен, то говорит: "Это странно". Короче говоря, всякий
раз, когда человек испытывает какое-то чувство, он думает о чем-то. Даже те страсти, которые не имеют
определенного объекта - такие, как меланхолия, - осознаются благодаря тому, что придают определенный
оттенок объектам мысли. Причина же, заставляющая нас считать эмоции скорее аффектами Я, нежели познаниями
какого-либо иного вида, состоит в том, что мы сочли их более зависимыми от нашей случайной ситуации в данный
момент, в сравнении с другими познаниями; но это означает только то, что они являются позна74
ниями, слишком ограниченными для того, чтобы быть полезными. Эмоции, как покажет даже небольшое
наблюдение, возникают тогда, когда наше внимание привлечено к сложным и не поддающимся постижению
обстоятельствам. Страх возникает, когда мы не можем предсказать свою судьбу; радость - в случае неких
смутных и особенно сложных ощущений. Если в случае, когда имеются определенные данные,
свидетельствующие о том, что событие, представляющее для меня большой интерес и, по моему предположению,
имеющее шанс осуществиться, может не произойти, я после взвешивания вероятностей, и изобретения мер
предосторожности, и отбора дальнейшей информации обнаруживаю, что не в состоянии прийти к какому-либо
установленному заключению по отношению к будущему, вместо того интеллектуального гипотетического вывода,
который я искал, возникает чувство беспокойства. Когда происходит что-то, что я не могу объяснить, я испытываю
чувство удивления. Когда я пытаюсь представить себе то, что я никогда не смогу сделать, например удовольствие
в будущем, я надеюсь. "Я не понимаю вас", - говорит обычно рассерженный человек. Не поддающееся
постижению, невыразимое, непостижимое обыкновенно возбуждает эмоции; но ничто не охлаждает так, как
научное объяснение. Таким образом, эмоция всегда является простым предикатом, которым при помощи
определенной операции ума заменяется весьма сложный предикат. Итак, если мы сочтем, что такой весьма
сложный предикат требует объяснения при помощи гипотезы, что эта гипотеза должна быть более простым
предикатом, заменяющим тот сложный предикат, и что, когда мы обладаем эмоцией, гипотеза, строго говоря, едва
ли возможна, - то сходство между ролями, выполняемыми эмоцией и гипотезой, окажется весьма
примечательной. Бесспорно, что между эмоцией и интеллектуальной гипотезой имеется определенное различие, в
силу которого мы имеем право считать, в случае с этой последней, что по отношению ко всему, к чему может быть
применен простой гипотетический предикат, сложный предикат окажется истинным; тогда как в случае эмоции мы
сталкиваемся с пропозицией, в пользу которой нельзя найти каких-то разумных доводов, но которая про75
сто обусловлена нашим эмоциональным состоянием. Это в точности соотносится с различием между гипотезой и
рассуждением от определения к определяемому, и, таким образом, может показаться, что эмоция есть не что иное,
как ощущение. Тем не менее между эмоцией и ощущением имеется, по-видимому, различие, и я определил бы его
так: 293. Есть некоторое основание считать, что в соответствии со всяким чувствованием, происходящим в нас, в
наших телах происходит некоторое движение. Это свойство мысли-знака, поскольку оно не находится в какойлибо
рациональной зависимости от значения знака, можно сравнить с тем, что я назвал материальным качеством
знака; но оно отличается от последнего тем, что нет существенной необходимости в том, чтобы оно еще и
переживалось для того, чтобы имелась какая-то мысль-знак. В случае ощущения многообразие впечатлений,
которое предшествует ему и его обусловливает, не имеет сходства с телесным движением, ему соответствующим,
возникая из любого большого нервного узла или из мозга, и, вероятно, по этой причине ощущение производит не
слишком значительное нервное потрясение в человеческом организме; кроме того, само ощущение не является
мыслью, обладающей достаточно сильным влиянием на ход мысли, за исключением роли той информации, для
передачи которой оно может служить. Эмоция, с другой стороны, возникает значительно позже в развитии мысли
- я имею в виду то, что она более отдалена от первоначального познания ее объекта, - и мысли, которые
обусловливают ее, всегда уже соотнесены с соответствующими движениями в мозгу или в центральной нервной
системе. Следовательно, эмоция производит многочисленные движения в теле и, вне зависимости от ее
репрезентативной значимости, сильно воздействует на ход мысли. Животные двигательные акты, на которые я
ссылаюсь, - это прежде всего такие движения, как: краснеть от стыда или застенчивости, закрывать глаза,
пристально смотреть, глазеть; улыбаться, хмуриться, смотреть сердитым взглядом; дуться, надувать губы;
смеяться, плакать, рыдать, извиваться, вздрагивать, дрожать, удивляться, испытывать шок; вздыхать, сопеть,
фыркать; пожимать плечами, стонать; грусть, тоска, уныние; трепет, дрожь; пе76
реполнение сердца чувствами и т.д. и т.п. Во-вторых, к этому, по всей видимости, можно добавить другие более
сложные действия, которые тем не менее возникают из непосредственных импульсов, а не из размышлений.
294. Как собственно ощущения, так и эмоции отличаются от переживания мысли тем, что в случае ощущения и
эмоции материальное качество делается заметным в силу того, что мысль не обладает отношением основания к
мыслям, которые определяют ее; в случае же с переживанием мысли соответствующее отношение имеет место и
отвлекает внимание, уделяемое просто переживанию. Говоря, что в ряде случаев отсутствует отношение причины
к определяющим мыслям, я имею в виду то, что в содержании мысли нет ничего такого, что объясняло бы, почему
ему следовало бы появиться только в случае наличия этих определяющих мыслей. Если такое отношение причины
есть, если мысль существенно ограничена в своем применении к этим объектам, тогда мысль постигает мысль
иную, нежели она сама; иными словами, в этом случае она является сложной мыслью. Несложная мысль не может
поэтому быть чем-то иным, кроме как ощущением или эмоцией, не имеющими рационального характера. Это
весьма отличается от общепринятого учения, согласно которому высшие и наиболее "метафизические" понятия
являются абсолютно простыми. Меня могут спросить, как следует анализировать такое понятие бытия или могу ли
я хотя бы определить единицу, двойку и тройку без соответствующих подсчетов (diallelon). Итак, прежде всего я
признаю, что ни одно такое понятие не может быть расчленено на два других, более высокого уровня, чем оно
само; и в этом смысле поэтому я целиком и полностью признаю, что наиболее метафизические, достоверные и в
высшем смысле интеллектуальные понятия являются абсолютно простыми. Однако, хотя эти понятия не могут
быть определены через род и видовое отличие, имеется еще и другой способ, которым они могут быть определены.
Всякое определение осуществляется через отрицание; изначально мы можем распознать любое свойство, только
сравнив объект, обладающий этим свойством, с объектом, который этим свойством не обладает. Поэтому понятие,
которое
было бы совершенно общим во всех отношениях, было бы недоступно познанию и невозможно. Мы не
приобретаем понятие бытия, в смысле, заключенном в связке, путем наблюдения того, что все вещи, которые мы
можем мыслить, имеют что-то общее, поскольку ничего такого не наблюдается. Мы получаем его благодаря
рефлексии над знаками - словами или мыслями; мы видим, что различные предикаты могут быть приписаны
одному и тому же предмету и что каждый из них делает некоторое понятие применимым к предмету; тогда мы
воображаем, что предмет обладает чем-то истинным по отношению к себе самому, потому что предикат (все равно
какой) применим к нему; а это мы и называем бытием. Поэтому понятие бытия является понятием о знаке - то
есть о мысли или слове; и поскольку оно неприменимо к каждому знаку, оно не является изначально общим, хотя
оно и может быть таковым в своем опосредованном применении к вещам. Бытие поэтому может быть определено;
оно может быть определено, например, как то, что является общим для объектов, включенных в какой-либо класс,
и как то, что является общим для объектов, не включенных в тот же самый класс [8*]. Однако не будет ничего
нового в том, что мы скажем, что метафизические понятия являются главным образом и по сути мыслями
относительно слов или мыслями относительно мыслей; таковы учения как Аристотеля (чьи категории являются
частями речи), так и Канта (чьи категории являются свойствами различных видов пропозиций).
295. Ощущение и способность абстрагирования или внимания могут в известном смысле считаться единственными
составными элементами любой мысли. Рассмотрев первое, давайте теперь предпримем анализ последнего. Силой
нашего внимания особое значение придается одному из объективных элементов сознания. Это подчеркнутое
внимание, следовательно, само не является объектом непосредственного сознания; и в этом отношении оно
совершенно отличается от переживания. Поэтому коль скоро это подчеркнутое внимание все же воздействует
определенным образом на сознание и, таким образом, может существовать только постольку, поскольку оказывает
воздействие на наше знание, и коль скоро ни один акт даже
предположительно не может определить тот акт, который предшествует ему во времени, то этот акт может
состоять только в способности указанного познания оказывать воздействие на нашу память или на какую-либо
иную последующую мысль, подвергающуюся воздействию. Это подтверждается тем фактом, что внимание
является делом непрерывного количества; ибо непрерывное количество, насколько это нам известно, сводится в
конечном счете ко времени. Соответственно, мы обнаруживаем, что внимание действительно производит очень
сильное воздействие на последующую мысль. Во-первых, оно сильно воздействует на память: чем больше
внимания уделяется мысли, тем дольше она сохраняется в памяти. Во-вторых, чем сильнее внимание, тем теснее
связь и тем правильнее логическая последовательность в мысли. В-третьих, при помощи внимания может быть
восстановлена забытая мысль. Исходя из этих фактов, мы понимаем, что внимание есть сила, посредством которой
мысль в один момент времени связывается и соотносится с мыслью в другой момент времени; или если применять
концепцию мысли как знака, то мы понимаем, что внимание есть чистое указательное применение мысли-знака.
296. Внимание возникает тогда, когда один и тот же феномен появляется неоднократно при различных
обстоятельствах или когда один и тот же предикат [встречается] у разных предметов. Мы видим, что А обладает
определенным свойством, что В и С обладают тем же самым свойством; это привлекает наше внимание, так что
мы говорим.-"Они обладают этим свойством". Таким образом, внимание есть акт индукции; но это такая
индукция, которая не способствует увеличению нашего знания, поскольку вышеупомянутое "они" относится
только к тем частным случаям, которые становятся нам известны благодаря опыту. Короче говоря, это
умозаключение от энумерации.
297. Внимание воздействует на нервную систему. Эти воздействия суть привычки, или нервные ассоциации.
Привычка возникает тогда, когда мы, обладая ощущением выполнения определенного акта т, при различных
обстоятельствах а, b, с, начинаем выполнять этот акт каждый раз, когда возникает некое общее событие l, для
которого
а, b, с, суть отдельные случаи. Это значит, что познанием того, что
всякий случай a, b или с есть случай т,
определяется познание того, что
всякий случай /есть случай т.
Таким образом, образование привычки есть индукция, и поэтому оно необходимо связано с вниманием или
абстрагированием. Волевые акты происходят от ощущений, вызванных привычками, так же как инстинктивные
действия происходят от нашей врожденной природы.
298. Мы видели, таким образом, что любой вид модификаций сознания - внимание, ощущение и понимание -
представляет собой вывод. Могут возразить, однако, что вывод имеет дело только с обшими терминами и что
образ, или абсолютно единичная репрезентация, не может поэтому быть выведен.
299. "Единичный" и "индивидуальный" суть двусмысленные термины. "Единичный" может означать то, что
может быть только "здесь" и "теперь". В этом смысле он не противопоставляется общему, Солнце в этом смысле
представляет собой единичное, но, как объясняется в любом добротном трактате по логике, оно является общим
термином. Я могу обладать весьма общим понятием о Ермолае Варваре, однако я все же постигаю его как
существо, способное находиться только "здесь" и "теперь". Когда об образе говорят, что он - единичный, это
означает, что он совершенно определен во всех отношениях. Всякое возможное свойство, или отсутствие такового,
вследствие этого должно быть истинным в отношении такого образа. Выражаясь словами наиболее выдающегося
толкователя этого учения, образ человека "должен быть образом или белого, или черного, или краснокожего;
прямого или сгорбленного, высокого, или низкого, или среднего роста человека" [9]. Он должен быть образом
человека с открытым или закрытым ртом, с волосами в точности такого-то оттенка, фигура которого в точности
обладает такими-то пропорциями.
9 "Berkeley Principles of Human Knowledge, § 10, Introduction".
Ни одно из положений Локка не было отвергнуто с таким презрением всеми друзьями образа, как его отрицание
того, что "идея" треугольника должна быть идеей или тупоугольного, или прямоугольного, или же остроугольного
треугольника. В действительности образ треугольника должен быть образом одного треугольника, каждый из
углов которого имеет определенное количество градусов, минут и секунд.
300. Коль т
...Поділитися у соцмережах
