Жанр: Философия
Искусство и наука. Пираты Эгейского моря и личность.
...ие этого постулата на
будущее: "Настоящее входит в будущее"( там же, с. 261)'^.
Впервые эту "связь времен", историческую преемственность
сформулировал как "принцип непрерывности"
^ Э.И.'. А разве нет?
Искусство и наука__________________131
Лейбниц: "Все во вселенной находится в такой связи, что
настоящее всегда скрывает в своих недрах будущее, и всякое
данное состояние объяснимо естественным образом
только из непосредственно предшествовавшего ему" (17,
S. 77)^. Именно такое понимание непрерывности легло в
основу анализа бесконечно малых, дифференциального и
интегрального исчислений, а с ними и в основу наших
представлений о закономерном развитии вообще. При этом
непрерывность снимается в моменте, а определенность
момента - в векторе. Такая "математическая история"
прекрасно укладывается в закон, любое состояние любой
системы становится функцией от времени, а само "настоящее"
- простой и чисто условной отметкой на шкале
времени, которая ничем, кроме порядкового номера, не
отличается от любой другой отметки. В отметке настоящего
не возникает выбора, он снят в законе. Закон развития и
есть закон снятого выбора^.
Когда такую схему развития переносят на реальную
историю, все идет прекрасно до настоящего момента. В
прошлом выбор снят, и если процесс достаточно документирован,
анализ прошлого дает в принципе какой-то закон
"для прошлого", поскольку, во-первых, преемственность
действительно имеет место, то есть изменяться как
целостность может только определенная целостность, а вовторых,
в любой момент прошлого выбор тем или иным
способом был снят: определенная целостность изменилась
в другую определенную целостность. Но значит ли это, что
закон, который всегда можно сформулировать для прошлого,
может экстраполироваться и на будущее? Многим
кажется, что может. В XIX в. так казалось большинству, и
только одиночки, вроде А.И. Герцена, позволяли себе подшучивать
над этой уверенностью: "Прогресс человечества,
- писал Герцен, - тогда был известен как высочайший
маршрут инкогнито - в этап, на станциях готовили лошадей"
(41, т. XVI, с. 163).
Сегодня даже самые отчаянные кибернетики понимают
принципиальную разницу между стабильностью-гомеостазисом
и нестабильностью-движением. Гомеостазис или
инерция есть регулирование в нулях, и гомеостазис ная
^ Э.И.: А разве нет? А из чего же еще, Мишель?
М.П.: Тут ты поймался.
1"8 Э.И.: Неясно.
132
деятельность, если она и возникает, то совершается по
отрицательной обратной связи как оборонительная реакция
на "шум", то есть на любые отклонения от нулей,
какими бы причинами эти отклонения не вызывались. А
движение, трансформация определенности, нестабильность
- нечто уже совсем иное: регулирование самих нулей
гомеостазиса, смещение их по времени. Здесь нужно чтото
второе: закон, программа, код, способные менять нули
регулирования, распределение и смысл шумов, то есть нужен
кто-то или что-то, способное снять выбор. Грубо говоря,
нужен кибернетик, который определил бы системе закон,
как движение нулей регулирования по времени, и дал
бы системе автоматически действующие механизмы, способные
реализовать этот закон.
В репродукции в общем-то так и происходит: относительно
любой ее составляющей мы в принципе может
указать кибернетика и соответствующие механизмы. Даже
там, где многовековая стабильность стирает имена
кибернетиков из памяти людей, мы все равно интуитивно
уверены в их наличии (кто придумал колесо?), и корни
такой уверенности как раз и питают олимпы - резервации
великих кибернетиков прошлого. Но все крайне усложняется,
как только мы, оставляя закон развития, без которого
нам сложно жить на свете, пытаемся в то же время
освободиться от фигуры кибернетика, творца этого закона,
пытаемся заменить разумного и мыслящего кибернетика
действием безличных сил. В теории эволюции, например,
эта определяющая фигура разорвана на две противостоящие
и автономные силы: на индивидуальную изменчивость и
условия среды. Индивидуальная изменчивость (мутационная
активность) создает выбор, то есть порождает разнообразие
установок нулей регулирования, а условия среды снимают
выбор, автоматически отдавая предпочтение тем установкам,
которые для растений или животных данного вида
"оптимальны". Слепо и независимо друг от друга эти силы
сообща выполняют труд кибернетика по определению,
выбор наилучшего.
Наши земные кибернетики освоили эту оппозиционную
схему "разорванного кибернетика", она реализована в так
называемых "самообучающихся автоматах". Здесь кибернетик
задает нули регулирования не жестко и однозначно,
а в некотором диапазоне значений, в спектре, то есть вводит
ограниченную неопределенность, в рамках которой
Искусство и наука__________________133
должны, по его убеждению, располагаться оптимальные
нули регулирования. Делается это в надежде на то, что
оптимальность будет поймана в вилку, и если такой системе
заданы критерии выбора на оптимальность, а в репродукции
они всегда лежат в пределах, а не за пределами
достаточной узкой полосы отклонений-допусков, то такой
автомат в бесконечной серии повторов будет сужать вилку,
сам установит нули регулирования, выберет производно от
свойств объекта регулирования и утвердит из некоторого
множества возможных программ, предзаданных кибернетиком
в экстремумах диапазона-спектра, наилучшую
программу.
Кибернетики очень гордятся этим своим успехом, хотя
гордиться в общем-то нечем. Самообучающийся автомат
стоит к обыкновенному примерно в той же позиции, в
какой машина, построенная с двадцатикратным запасом
прочности, стоит к идентичной по функции машине,
построенной с минимальным запасом прочности. Диапазонспектр
возможных значений оптимальных нулей регулирования
появляется не от хорошей жизни, а от того, что
кибернетик не знает оптимальных нулевых значений, то есть
здесь перед нами такой же налог на незнание, как и "запас
прочности" в инженерном деле. Это примерно тот же ход
мысли, который заставил бы сомневающегося навесить на
телегу десяток колес в надежде, что в зависимости от свойств
дороги правда себя покажет, телега "сама выберет" оптимальный
способ передвижения. Существенным недостатком
такой кибернетической "хитрости разума" является то, что
в случае с телегой лишние колеса по данным наблюдения
можно снять как бесполезные украшения, тогда как изъять
из самообучающегося автомата информационный избыток,
определить, что в нем работает, а что висит десятым колесом,
- вещь практически невозможная. Так что гордиться
"самообучающимися автоматами" как какой-то новой ступенью
в развитии кибернетики вряд ли имеет смысл, и тем
самым более не имеет смысла возводить собственную слабость,
невозможность отличить в самообучающемся автомате
"работающие" колеса от пятых и десятых, в некую
мистическую сущность, в непознаваемую "индивидуальность"
автомата, на которую кибернетики возлагают так
много надежд. Ожидать от такого "индивида" разумных
рассуждений и действий столь же противоестественно и
бесперспективно, как и требовать от автомата по продаже
газированной воды песен про камыш и задушевного разговора
"за жизнь".
Оппозиционная схема "разорванного кибернетика", в
которой часть функций определения к наилучшему передана
среде, а часть - "мутационная активность" - оставлена
субъекту, явственно прослеживается в структуре обновляющих
механизмов современного общества, где субъекты
творчества и его ценители постоянно образуют оппозиции,
но об этом чуть позже. А пока мы хотели бы лишь отметить,
что осознание человеком собственной ответственности за
все происходящее, его растущее убеждение в том, что ни
бог, ни царь и ни герой, а равно и ни кибернетическая
машина, ни коллективный разум, ни даже суд истории нс
дадут ему избавления, - все это идет не столько от человеческой
гордыни, сколько под давлением прозаической необходимости.
И традиционные и новые авторитетные инстанции
в общем-то доказали гомеостазисный свой характер,
доказали ограниченную стабильными условиями сферу
их применимости. Исключение составляет, пожалуй,
тот действительно удивительный эффект, когда мы видим
и знаем в прошлом лишь деятелей обновления, нестабильности,
а деятелей стабильности-гомеостазиса знаем только
по связи с этими великими для нас именами: Николая 1-го
- по Пушкину и декабристам, Понтия Пилата - по Иисусу,
Менона-доносчика - по Фидию.
Это исключение заслуживает внимания хотя бы уже
потому, что слишком уж бьет в хлаза разница между нашими
оценками на истинность и справедливость и оценками
современников. Человек, написавший клеветнический
донос на Фидия и ставший причиной его смерти, был, по
нашим меркам, безусловным негодяем. Но как-то совсем
не похоже, что он казался негодяем самим афинянам,
большинству из них. Плутарх, во всяком случае, так
описывает события после смерти Фидия: "Доносчику
Менону народ (то есть народное собрание. - М.П.), по
предложению Гликона, даровал свободу от всех повинностей
и приказал стратегам заботиться о его безопасности"
(Перикл, XXI). В наших нормах Менон, так сказать, стал
персональным пенсионером, да и по нормам эллинским
произошло то же самое: ему были оказаны те же почести,
что и олимпионику - победителю в олимпийских играх, то
есть грязное и гнусные, с нашей точки зрения, дело
афинский народ расценил по каким-то совершенно непоИскусство
и наука_________________135
нятньм нам меркам.
Такую же странность мы обнаруживаем и в других
суждениях современников по поводу происходящих у них
на глазах событий. Не было в истории ни одного великого
дела, которое не обнаружило бы в глазах современников
своей теневой стороны. Перикл застраивает Акрополь, на
тысячи лет определяя архитектурные вкусы и каноны
Европы, а в народном собрании ему приходится
выслушивать обвинения в использовании казны не по
назначению, упреки в архитектурных излишествах: "Эллины
понимают, что они терпят страшное насилие и подвергаются
открытой тирании, видя, что на вносимые ими по
принуждению деньги, предназначенные для войны, мы
золотим и наряжаем город, точно женщину-щеголиху,
обвешивая его дорогим мрамором, статуями богов и
храмами, стоящими тысячи талантов" {Плутарх. Перикл,
XII). Фемистокл, построив корабли, заложил основы
военного, политического и экономического расцвета Афин,
это не помешало Платону скорбеть о том, что Фемистокл,
Кимон и Перикл "наполнили город портиками, деньгами
и всевозможными пустяками" (Горгий, 526 В), и особенно
неодобрительно отзываться о деятельности Фемистокла,
ругать его зато, что он "сделал афинян из стойких гоплитов
безалаберной матросней, унизил афинский народ до банки
и весла" (Законы, 706 В).
Эти и множество других случаев из любых срезов истории
во всяком случае свидетельствуют о том, что суд истории и
суд современников - вещи разные, редко совпадающие.
Нет пророка в своем отечестве, не судите, да не судимы
будете, - первое, что может прийти в голову по этому
случаю. Но ведь возможен и другой вариант. А что, если
само понятие ценности имеет исторический смысл, если и
события и произведения рождаются на свет без "врожденной
ценности", вообще не допускают оценки современниками,
то есть в аксиологическом смысле являются "tabula rasa",
на которой времени еще предстоит начертать их "истинную"
и "справедливую" ценность? Ведь что-то незаметно у
древних греков, например, чувства строителей истории,
работы на историю. Не ради истории Перикл строит свои
архитектурные пирамиды, а ради того, чтобы занять народ,
"чтобы остающееся в городе население имело право
пользоваться общественными суммами нисколько не меньше
граждан, находящихся во флоте, в гарнизонах, в похо136
дах" (Плутарх. Перикл, XII). Не ради истории и Архимед
оглашал улицы криком "Эврика!". Все шло на своем уровне
повседневности, и оценку получало значительно позже,
отнюдь не из уст современников. Здесь, нам кажется, "брезжит
свет", и именно сюда мы двинемся в поисках ответа на
вопрос, на что и на кого может рассчитывать человек, который
понял бессилие богов, царей и героев определять
его судьбу, но не видит пока, каким способом и в каком
смысле он мог бы сам стать хозяином своей судьбы.
9. Человек на развилке
При ближайшем рассмотрении божественный навык
определения к лучшему оказывается не достижимым для
человека не потому, что он божественный, а потому, что
он предполагает стабильность, то есть наличие таких
условий, которых сегодня нет. Вполне возможно поэтому,
что сама задача овладения таким навыком должна ставиться
не в позитивном, а в негативном плане, то есть примерно
в том ключе, в каком Маркс говорит о завершении дела
реформации: "Но если протестантизм не дал правильного
решения задачи, то все же он правильно поставил ее. Речь
теперь шла уже не о борьбе мирянина с попом вне мирянина,
а о борьбе со своим собственным внутренним попом, со своей
поповской натурой. И если протестантское превращение
немца-мирянина в попа эмансипировало светских пап,
князей, со всех их кликой - привилегированными и филистерами,
- философское превращение немца, проникнутого
поповским духом, в человека будет эмансипацией
народа* (24, т. 1, с. 423).
Если "поповская натура" понятна как реликт стабильности
в душе^ человека, то прежде всего стоило бы определить
область питания и живучести этого пережитка антично-христианского
прошлого в сознании современного
человека. Важно сразу заметить, что здесь перед нами уже
совершенно новый предмет - голова человека, ее деятельность,
ее оценка и самооценка продуктов чужой и своей
деятельности, то есть то реально функционирующее человеческое
"сейчас", которого нет ни в науке, где действуют
и будут действовать безликие универсальные законы, ни в
истории, откуда человек уже ушел. Пытаясь понять, поче^
Э.И.: Опять все тот же диавол...
Искусство и наука_________________137
му так живуч "поп в голове", мы обнаруживаем довольно
неожиданную вещь: в ряде сфер социально-полезной деятельности
антично-христианская установка на стабильность
является по разным причинам и основаниям не только
терпимой или допустимой, но и необходимой установкой,
без которой соответствующая деятельность была бы просто
невозможной.
Эта установка необходима, во-первых, в репродукции,
на время существования наличных ее элементов. Любая
имеющая программу деятельность стабильна в повторах, и
воевать против этой стабильности - бессмыслица. В репродуктивной
части своего социального бытия человек
сам себе демиург, сам складывает свой стабильный "космос",
и отличие его от платоновского демиурга состоит только в
том, что, складывая и перекладывая этот свой личный
космос, человек не столько упорядочивает неупорядоченное,
сколько создает свой личный порядок в рамках и из
материала единств более высокого класса. Москвичу,
например, чтобы выработать свой личный маршрут на
работу и с работы, волей-неволей приходится не упорядочивать,
а разрывать и складывать трамвайно-автобуснотроллейбусный
порядок, который явно от него не зависит,
но все же достаточно многообразен и хрупок (обилие
маршрутов, остановок), чтобы собрать из его элементов
свой личный микропорадок.
В этой области репродукции, а она достаточно широка
и отнюдь не ограничивается движением, творчество личного
мира навыков и привычек идет по антично-христианской
схеме реализации наилучшего на ограниченном материале
наличного^. Оригинальность, нарушение нормы здесь
просто бессмысленны: можно, конечно, ждать троллейбуса
не на остановке, а где-нибудь за углом или у себя в комнате,
но когда все это надоест, придется подчиниться общему
порядку вещей, идти туда, где им положено быть, и
обращаться с ними так, как положено. В этом личном
космосе бывают свои катастрофы: Моссовет может отменить
старые и ввести новые маршруты, перенести остановки;
могут стать дефицитными лезвия для бритья, спички,
карандаши. Тогда личный космос приходится перестраивать,
находить другие оптимальные решения, производные
от устойчивых характеристик нового порядка. И ко^
Э.И.: Это - "акт[ично] - христианская схема)"?
^^
нечно же, угрозы личному космосу возникают не только
извне: он требует изменений с возрастом, меняется от перемены
работы и образа жизни; он зависит и от психоза
унификации, производен от "моды", "общественного мнения",
но это уже особый разговор.
Установка на стабильность необходима и в творчестве,
хотя здесь причины, вынуждающие ее использовать, совсем
иные; стабильность выглядит не условием организующей
деятельности, как это было в личном космосе репродукции,
а как требование к конечному продукту. Конечные продукты
науки и искусства отнесены по разным сферам и выглядят,
соответственно, очень непохоже. Но суть их одна - они
конструируются как микроакты упорядочивания, как
рецепты демиургу, в которых фиксируется состав хаоса и
конечный результат. Особенно заметно это в науке, где
ученый видит в природе хотя и своенравную, но безотказную
и верную рабыню, к которой трудно подобрать ключи, но
единожды подобрав, можно до конца положиться на ее
неустанную исполнительность. В искусстве это упорядочивающее
свойство произведения менее заметно, поскольку
оно обращено к человеку, к его жизненному опыту, к его
эмоциям, то есть к таким человеческим сущностям, в
которых люди ведут себя как листья в лесу: во всех лесах
мира нет двух одинаковых. Но степень подобия, "общечеловеческого"
и здесь все же достаточно велика, и удачливый
художник, угодивший в этот общечеловеческий корень.
может рассчитывать на довольно единодушную, хотя и не
всегда запрограммированную художником реакцию.
И в случае с наукой и в случае с искусством расчеты
ученого и художника строятся на идее порядка, но это уже
не тот порядок, на который мы опираемся в строительстве
личного космоса репродукции, а порядок новый, явно
располагающийся за горизонтом известного нам порядка,
то есть и для человечества и для конкретных ученых и
художников это лишь экстраполяция идеи наличного
порядка на будущее. Аристотель, один из первых
исследователей канона искусства, особенно настаивал на
этой расширительной идее наличного порядка, вводя для
нее даже специфические субъективные термины вроде
ожидаемого порядка или правдоподобия, советуя поэтам
"невозможное, но правдоподобное, предпочитать возможному,
но не внушающему доверия" (Поэтика, 1461 в.).
Величина этого отлета от действительности в прироИскусство
и наука__________________139
дное или человеческое правдоподобие весьма различна в
пределах самого творчества. Описывая реакцию ученого
мира на успешное испытание атомной бомбы, Сноу в одном
из своих романов резко подчеркнул различие психологических
установок в чистой и прикладной науке: "Меня
поразило, что, хотя в комнате оказались все ведущие ученые
Брэдфорда, из видных инженеров не пришел почти
никто. Мне, внешнему наблюдателю, нужны были годы,
чтобы осознать этот раскол в научном мире. Поначалу казалось,
что ученые и инженеры должны бы одинаково относиться
к жизни. В действительности это не так... Инженеры
используют готовое знание, чтобы заставить что-то
работать. В девяти случаях из десяти они консерваторы в
политике, принимают любой строй, в котором им приходится
жить. Интересует их одно: заставить свои машины
работать, и совершенно им безразличны эти вечные социальные
проблемы... А духовная жизнь ученого подчинена
поиску новых истин. Ученому трудно бывает остановиться,
когда его взгляд падает на общество. Ученые бунтуют,
сомневаются, протестуют, мучаются загадками будущего,
они не могут отказать себе в удовольствии придать будущему
конкретные формы. Инженеры заняты своими делами,
от них никакого беспокойства ни в США, ни в России, ни
в Германии. Не из инженеров, а из ученых выходят еретики,
пророки, мученики и изменники" (18, гл. 25). Дифференциацию
этого рода можно бы вскрыть и в мире искусства,
да она вскрывается и сама собою по поводу любого скольконибудь
значительного события.
И, наконец, установка на стабильность оказывается
пригодной в анализе прошлого, в истории. Здесь уже сами
свойства предмета - известная его иллюзорность и безответственность,
но вместе с тем устойчивость и завершенность,
а также конечность и заведомо снятый выбор -
вполне оправдывают стабильный подход, поиски демиурга
тому, что стало. Особенно это касается таких явлений, которые
представлены в современности как итог долговременного
исторического развития, имеют развитие и во
многом стабильные корни собственного воспроизводства,
обеспечивающие их существованию инерцию и преемственность.
Здесь действительно, как писал Ленин о государстве,
- "самое важное, чтобы подойти к этому вопросу с
точки зрения научной, - это не забывать основной исторической
связи, смотреть на каждый вопрос с точки зре140
ния того, как известное явление в истории возникло, какие
главные этапы в своем развитии это явление проходило,
и с точки зрения этого его развития смотреть, чем данная
вещь стала теперь" (39, т. 29, с. 436).
При таком подходе мы всегда знаем результат снятого
выбора, то есть одну половинку "полной причины", и смысл
действий всегда состоит в том, чтобы найти и по
возможности точно зафиксировать "демиурга" - вторую
половинку. Зная, например, что крито-микенская социальность
проходит в XX-IX вв. до н.э. процесс миниатюризации
и в гомеровскую эпоху мы застаем такой его момент, когда
высшими социальными образованиями были "люди-государства"
- дома одиссеев и менелаев, мы в поисках демиурга
этого явления, его "действующих причин" обращаемся
к анализу условий жизни того времени. При этом одни
из нас, Конрад, например, фиксируют в качестве демиурга
вторжения, а другие, как сделано в данных заметках, подчеркивая
несовместимость расшифровок Вентриса с идеей
вторжения, обращаются к поискам других "действующих
причин", обнаруживают их в развитии корабельного дела,
пиратского ремесла и возникновении в Эгейском бассейне
"тундровых" условий жизни, в которых традиционная крито-микенская
социальность становится невозможной.
Ясное дело, что за давностью лет ни та, ни другая точка
зрения не могут быть обоснованы в том строгом смысле, в
каком наука экспериментально подтверждает свои гипотезы,
дает достоверный материал для суждений по формуле "либолибо".
В суждениях о достоинстве той или иной исторической
схемы приходится основываться на их эвристической
ценности, то есть, показав схему в составе "полной причины"
как результат действий одного или нескольких демиургов,
мы далее обязаны рассмотреть ее под знаком демиурга,
"действующей причины" других известных результатов:
возникновения закона, полиса, философии, науки и т.п.
Предпочтение приходится отдавать той схеме, которая более
полно и "необходимо" порождает эти результаты, дает нам
"понимание" процесса развития, его механизмов, его меры
инерционности, преемственности и т.д.
Ясно также, что и показывая какое-то историческое
явление результатом, и рассматривая его демиургом, "действующей
причиной", мы, в общем-то, не покидаем почвы
"объективного" анализа", то есть опираемся на идею инерции,
автоматического самодействия и взаимодействия слеИскусство
и наука_________________141
пых сил, исключаем из анализа разумное и целевое начало,
приписываем истории свойства научного объекта, что и
позволяет нам, оставаясь атеистами, сохранять в исторических
исследованиях установку на стабильность. Право
на такой перенос объективности на историю было бы трудно
обосновать, и вполне понятны поэтому даже самые крайние,
в духе К. Поппера, нападки на историзм, на идею
"исторического закона".
Конечно, объективный закон науки и закон истории -
вещи разные. Первый отнесен к репродукции, являет устойчивое,
эталонное и организующее в повторах, тогда
как второй, исторический, имеет дело с последовательностью
уникальных событий и есть, по сути дела, канон -
мера инерционности процесса, нечто вроде "грамматики
истории". Но это не основание для полного отрицания
историзма. Дж. Меддокс, например, критикует науковедов
за доверчивость к истории: "Совпадения в исторических и
социальных явлениях имеют скверную привычку быть менее
значимыми, чем совпадения в научных экспериментах.
Георг 1, II, III, ГУ, - все эти короли умерли в субботу, но
само по себе это вряд. ли дает право заключить о наличии
губительной связи между субботним днем и ганноверской
династией" (19, р. 794). И это действительно так, слишком
уж мала выборка, чтобы увидеть за совпадениями канон,
то, что воспроизводится в исторической цепи событий. Но
вот если бы все подряд герои до сто четвертого или тысяча
четвертого разделили бы судьбу первых, то, видимо,
скучновато бы жилось ганноверским Георгам по субботним
дням. Именно эта "скучноватость", основанная на представительных
выборках, повышенная вероятность, направленность
ожидания и составляют смысл исторического закона,
создают то отличие между английскими королями и
науковедческой капустой, между случайным стечением
фактов и проявлениями исторического канона.
Так или иначе, но основные постулаты стабильности,
творения-упорядочения в духе платоновского демиурга
имеют силу и для исторического исследования, этого
антипода исследования научного, поскольку в истории
начинать приходится не с хаоса и выявления способов его
перехода в порядок, а, например, с порядка и подыскания
для него соответствующего хаоса, из которого этот порядок
мог бы с необходимостью возникнуть. Отсюда, из этой
противоположной ориентации действий по канонам опыт142
ной и исторической науки, возникают и противоположные
опасности попыток абсолютизировать научную или историческую
картину мира^.
Распухая в абсолют научным способом, идея "полной
причины" становится обычным христианским миропорядком,
в котором наличие определяется и удерживается в
определенности всей совокупностью акциденций всего
сущего. Пойманный в инерции, мир застревает в "настоящем"
как в мертвой точке, и стронуть его с места можно,
лишь допустив случай, нарушение закона, действие внешней
силы, а это как раз то, чего наука по отношению ко "всему"
допусти
...Закладка в соц.сетях
