Жанр: Философия
Искусство и наука. Пираты Эгейского моря и личность.
... именно в создании такой
мифологии, способной занять место "попа в голове", -
задача и смысл существования современного искусства.
Но это должна быть именно "человеческая мифология", а
не искусство "выразителей", "типов", "собирательных героев".
Яркая индивидуальность нам представляется и основной
и наиболее перспективной фигурой современности,
реальности сегодняшнего и завтрашнего дня, смыслом социалистического
реализма, если социализм как реальность
намерен всерьез соревноваться с другими типами социальных
реальностей и победить в таком соревновании. Именно
поэтому канон человека есть вместе с тем и канон искусства
- творческая деятельность, способная помочь человеку
разобраться в окружающем его мире человеческих
отношений, и стать целью среди целей, человеком'^.
2.12.68
^Э.И.. Вот-вот. Вертелся, вертелся, а ко Христу опять пришел. Зачем
же было так долго вращаться, чтобы в итоге повернуться на 360
градусов?
^Э.И.'. (резюмируя) Нет, Миша, твой дуализм - это только двубожие
("Сайенс" - один, а "Человек" - Яркая Индивидуальность и т.п. -
другой боженька, - интерес коего полномочно представляет "искусство"
= мифология), (которое] ничуть не лучше единобожия (Гегелевского или
римско-католического). А единственно возможная альтернатива всем боженькам
был и остается монизм. Атеизм Спинозы-Фейербаха-МарксаЛенина,
согласно коему человек есть часть природы, особенность коей в
том, что это высший продукт природы (бытия), а не извне привходящий
в нее "дух", "личность", "я" и т.п.
Здесь наши с тобой принципиальные разногласия. Застрял ты на Канте,
на дуализме "Сайенса" и "человечности". Видишь, что это вещи разные
- и все. А как противоположности внутри единства - не видишь.
Ибо единства этого не видишь, внутри коего они возникли, и внутри
коего они только и могут быть разрешены: исторически-конкретного бытия
человека.
ПИРАТЫ ЭГЕЙСКОГО
МОРЯ И ЛИЧНОСТЬ
Кто ж вы, скажите? Откуда к нам прибыли влажной дорогой?
Дело ль какое у вас? Иль без дела скитаетесь всюду.
Взад и вперед по морям, как добычники вольные, мчася,
Жизнью играя своей и беды приключая народам?
(Одиссея, Ш, 71-74)
С тех пор как Шлиман поверил Гомеру и раскопал Трою,
а особенно в последние годы, после работ Вентриса по
линейному письму В загадка античности - "греческого
чуда" стала во многих отношениях еще более загадочной:
обнаружился очевидный и вместе с тем малопонятный срыв
преемственности развития в хронологических рамках между
II тысячелетием до н.э. и IX-VIII вв. до н.э. Срыв прослеживается
по многим социальным характеристикам: исчезают
некоторые профессии, ощутимо меняется или сдвигается
производственная терминология, словно сквозь землю
проваливаются крупномасштабные социальные структуры
вроде Кносса и Пилоса. Даже принцип кровно-родственных
отношений, по которому традиционно мыслился
переход от родового к рабовладельческому строю несет
следы прерванности, и Нестор, например, предлагая Агамемнону
построить воинов по племенам и коленам -
KSTvav8e"x^K"TOi(puXoi, ката (реитео^ (Илиада, II, 362), -
преподносит эту естественную, казалось бы, с точки
зрения родовых отношений, структуру как тактическую
новинку и собственную выдумку, за что тут же удостаивается
высшей похвалы "пастыря народов" Агамемнона:
Всех ты ахейских мужей побеждаешь, старец, советом!
(Илиада, II, 370).
Но, пожалуй, наиболее наглядным и в какой-то мере
ключевым показателем срыва может служить судьба письменности.
Расшифровки Вентриса предполагают фонети180
ческое единство, неизменный фонетический субстрат для
слогового линейного письма В и для появившейся где-то в
IX-VIII вв. до н.э. греческой алфавитной письменности.
Поскольку расшифровка оказалась удачной и значительная
часть табличек Кносса и Пилоса прочитана, тезис о
единстве фонетического субстрата следует считать доказанным,
то есть приходится признать, что и во времена
Миноса, и во времена Соломона бассейн Средиземноморья
или, во всяком случае, бассейн Эгейского моря использовал
один и тот же язык, близкий к греческому "койнэ".
Из этого факта, если считать его доказанным, а успех
Вентриса исключает какие-либо другие объяснения, вытекает
ряд неожиданных и далеко идущих выводов, которые
не только подтверждают наличие срыва в социальном развитии,
но и проливают свет на механизм этого срыва, формируют
новую точку зрения на сам характер социальности,
которая складывалась на побережье и островах Эгейского
моря где-то между XV и IX вв. до н.э. В порядке рабочей
гипотезы мы дадим этому типу социальной структуры название
"человек-государство" в отличие от других типов
государства и прежде всего в отличие от полиса - "городагосударства".
Но прежде чем рассматривать значение термина
"человек-государство" в общей форме, нам следует
разобраться в специфике некоторых частных процессов.
1. Письменность и грамотность
Исчезновение письменности между XV и IX вв. до н.э.
подтверждается множеством фактов и в частности полным
разрывом графики. Возрожденная греческая письменность
использует иную графическую систему, чем минойскомикенская,
заимствует графический материал у семитов.
Меняются и сами принципы письма: вместо слоговой записи
возникает алфавитная, особого рода запись, в которой
фиксируются не только согласные, но и гласные фонемы.
Сам процесс заимствования графического материала
обнаруживает характерную деталь: греки используют чужой
знак только в диакритической функции, не обращая
внимания на связь с фоменой: такие семитские согласные,
как "алеф", "хе", "вав", "айн" стали у греков гласными.
Невозможно представить преемственный процесс эволюции
графики от знаков линейного письма к греческому
_______________Пираты Эгейского моря и личность________181
алфавиту, поэтому приходится предполагать либо сосуществование
двух видов письменности, либо же хронологический
их разрыв: гибель одной и возникновение другой. Нет
данных в пользу первого предположения, но есть множество
данных в пользу второго. Решающим, например, можно
считать то обстоятельство, что герои "Илиады" и "Одиссеи"
все поголовно грамотны, и в поэмах есть лишь одно
упоминание о письменности в известной истории с юношей
Беллерофонтом, напоминающей библейский сюжет с
Иосифом. По наговору жены Прет отсылает юношу:
В Ликию выслая его и вручил алосоветные знаки,
Много на дщице складной начертав их, ему на погибель
Дщицу же тестю велел показать, да от тестя погибнет.
(Илиада, VI, 168-170).
Здесь только слова: отката.. .уЕауо^еутауата (знаки... написав
на дощечке) несомненно свидетельствуют о том, что
речь идет о письменности и что письменность как социальный
институт известна героям поэмы, но о каких именно
знаках идет речь и какая имеется в виду письменность,
из текста неясно. Упоминание "дощечки" можно, правда,
соотнести с минойско-микенским способом письма или,
вернее, с реминисценциями по поводу этого способа. Тут
же, во избежание недоразумений, полезно напомнить, что
поэмы Гомера хранились в устной традиции, впервые часть
из них была записана Аристотелем для Александра, а известный
нам канонический вариант появился лишь в III в.
до н.э.
Письменность крито-микенского периода была по преимуществу
"канцелярской" и даже в общем-то "бухгалтерской":
подавляющее большинство табличек Кносса и Пилоса
связано с централизованным распределением рабочей
силы и с централизованным снабжением, то есть представляют
из себя наши "накладные". Возможно, что нерасшифрованные
пока таблички содержат записи ритуальных
процедур, дипломатическую переписку, движение законодательства,
хотя последнее было бы не очень естественным:
малоподвижный закон незачем фиксировать. Все
области применения письменности связаны здесь с управлением,
стабильным по форме и содержанию, что превращает
письменность в профессию, а ее исполнителей в писцов-профессионалов
Становлению письменности как
182
профессии узкого круга лиц, причем профессии, как правило,
наследственной, способствовала сложность графической
системы и сложность самой техники письма. Оба
линейных варианта ( А и В) содержат идеограммы, хотя мы
и не знаем точно их количества. В близком по типу египетском
письме содержалось около 600 идеограмм-иероглифов,
число достаточное для строгой самоизоляции письменности
в наследственный профессиональный навык.
Сравнивая Спарту и Египет, Геродот отметил: "Следующая
черта свойственна лакедемонянам и египтянам: их
глашатаи, флейтисты и повара наследуют занятия отцов,
так что сын флейтиста становится флейтистом, сын повара
- поваром, а сын глашатая - глашатаем; другие при всей
звучности голоса не могут их вытеснить, так как свои обязанности
они исполняют по праву наследства" (История,
VI, 60). Он мог бы отметить эту черту близости и для писарей
Кносса и Пилоса. Исследование "почерка" табличек
показывает, что Пилос, например, имел около 40 писарей,
труд каждого был специализирован в духе традиций современной
бюрократии, где всяк занят "своим" особым кусочком
дела. Форма письма напоминала нашу "форму отчетности",
бланк, то есть была предельно стандартизирована:
в Пилосе, жизнь которого была прервана пожаром, обнаружены
таблички-заготовки, в которых нет только цифр,
чтобы они могли стать документами.
Первые памятники алфавитной письменности относятся
к VII в. до н.э., и они-то как раз показывают, насколько
к этому времени изменилась сама концепция письменности
и сфера ее употребления. Геродот, например, приводит
в "Истории" (V, 59-61) древнейшие эриграммы - надписи
на предметах - вроде надписи на треножнике в храме
Аполлона в Фивах:
Амфитрион поставил меня, победив телебеев.
Надпись выполнена "кадмическим" шрифтом, что, по
мнению Геродота, говорит о ее глубокой древности, так
как, по преданию, греки заимствовали графику у финикийцев,
которые пришли с Кадмом в Беотию. К этой новой
сфере употребления письменности принадлежат и
многочисленные эпитафии, надписи на статуях и других
предметах, в которые уже в конце VII в. до н.э. врывается
гражданская тематика. Архилох, например, известен как
_______________Пираты Эгейского моря и личность________183
автор эпиграммы на гетеру Пасифилу:
Много ворон на утесе смоковница кормит плодами;
Всех Пацифила гостей, добрая, рада принять.
Такого в табличках не обнаружишь. Нс найти в табличках
и чего-нибудь подобного, скажем, эпитафии Симонида
Кеосского купцу-критянину:
Родом критянин, Брегах из Гортины, в земле здесь лежу я.
Прибыл сюда не за тем, а по торговым делам.
И уже совсем было невозможно во времена государственно-профессионального
существования письменности
представить себе то, что произошло с левой ногой статуи
Рамзеса II перед храмом Абу-Симбеле. На рубеже VI в.
до н.э. группа греческих наемников оставила здесь типично
"туристскую" роспись; "Когда царь Псамметих пришел
в Элефантину, те, кто плыл вместе с Псамметихом, сыном
Теокла, сделали эту надпись. А прошли они выше Керкиса
так далеко, как позволяла река. Иноязычными предводительствовал
Потасимто, а египтянами Амасис. Это написали...".
И дальше десять подписей. Приди такое в голову
писцу, он тут же поплатился бы за это святотатство жизнью.
Примерно в то же время Солон в Афинах, проводя знаменитую
"сисахфию", отменяет долги, по некоторым версиям,
даже "сжигает долговые расписки", хотя сам-то он
говорит о "долговых столбах".
Какой же я из тех задач не выполнил,
Во имя коих я тогда сплотил народ!?
О том всех лучше перед Времени судом
Сказать могла б из олимпийцев высшая --
Мать черная Земля, с которой снял тогда
Столбов поставленных я много долговых,
Рабыня прежде, ныне же свободная.
(Аристотель. Афинская политая, 12,4).
Покидая канцелярию, письменность меняет и материал.
В крито-микенский период для записей использовали
глиняную табличку, и лишь форма ее и некоторые особенности
линейной графики позволяют предполагать, что рядом
с основной существовала, возможно, вспомогатель184
ная, "Оперативная", письменность, которая исполнялась
на каком-то нестойком материале вроде пальмовых листьев.
Материальная база алфавитной письменности значительно
шире. Здесь и в какой-то степени традиционный
"каменный столб", на котором треки пишут эпитафии,
высекают элегии, законы, долговые обязательства, договоры.
Но здесь также и новые материалы: кожа, папирус, а
позднее - пергамент и бумага, которые сняли ограничения
записи по объему и форме, обеспечили фиксацию таких,
например, документов, как элегии Феогнида по 8001000
строк или "истории" Геродота и ФукидвДа.
Материальное раскрепощение письменности важно не
только и не столько тем, что оно позволило выражаться
длинно и обстоятельно, но в гораздо большей степени тем,
что раскрепощение письма, скованного прежде традиционными
рамками объема и формы, раскрепостило и группу
законов текстуального накопления, то есть законов теоретической
кумуляции, запрещающих повтор-плагиат и
требующих соотнесения каждого нового текста с наличными.
Если в крито-микенскую эпоху включенность письменности
в процессы управления и неизбежная их фрагментарность
сковывали и по-существу сводили на нет слепую
творческую силу текста, который не может повторить ни
одного из предшествующих текстов, не теряя при этом
смысл, то теперь греки на собственном опыте испытали
"ползущую" природу текста, его сдвигающую силу. Запрет
на плагиат и требование соотнесенности с другими текстами
волей-неволей выталкивало античных авторов, идет ли
речь о философии, истории или искусстве, на позицию
принудительного творчества. Античность не знала раскавыченных
цитат, и первая цензурная молния поразила ее
только в период канонизации группы текстов в священное
писание, поэтому около семисот лет грекам, а потом и
римлянам приходилось "выкручиваться" - творить новые
теоретические отношения и к миру, и ко всему предшествующему
теоретическому наследству.
Этим, кстати, объясняется духовное богатство и неисчерпаемость
античного арсенала идей, та огромная избыточность
готовых фраз, постановок вопросов, связей идей,
которая и для нас остается неисчерпаемым кладезем мудрости
и неиссякаемым источником формального сырья для
новых построений. Но в данной статье нас интересует дру_______________Пираты
Эгейского моря и личность_________185
той, структурный аспект преступления - выход письменности
за рамки традиционного канцелярского применения,
превращение ее из ремесла в индивидуально-универсальный
навык, в "письменную речь".
Огромность события очевидна, перед ним бледнеют все
другие культурные революции, поскольку речь здесь идет
не о том, например, чтобы привить всем поголовно навык
переплывать реки средних размеров, а о том, что каждому
прививается отношение к предметному миру, причем отношение
индивидуальное и в силу теоретической кумуляции
отличное от всех других сложившихся отношений. Письменность
как универсальный навык, как грамотность есть сама
по себе слепая творческая способность, которая поднимает
все поголовье грамотных, хотят они того или нет, к
теоретическому творчеству, расставляет головы в позициях
взаимного несоответствия и отличия, запрещает им повторять
друг друга и требует от каждой головы, как головы
грамотной, нового текста, нового индивидуального отношения
к любому предмету, к которому уже существует какое-то
отношение. Переход письменности в грамотность
означает автоматический переход к новой психологической
установке, к установке на поиски нового, ибо каждой
грамотной голове приходится теперь опредмечивать наличные
отношения к миру, отрицать их как заведомо неистинные
или неполные, создавать свое особое, дополняющее
до "истины" отношение, то есть постоянно находиться
в творческом режиме анализа наличного и синтеза нового.
Этот дух творчества, отрицания наличного, заметен
уже в древнейших эпиграммах. Феогнид, например, кратко,
в "каменном" стиле, но достаточно ясно выразил это
настроение:
Мнение людям великое зло, - драгоценен лишь опыт;
Многие судят, меж тем, мнения больше держась.
Возникает, таким образом, частная собственность на
мысль и ее продукты - теоретические отношения к миру,
которая монополизирует право на поиски истины и выступает
поэтому агрессивно-творческой духовной сущностью,
не способной удовлетворяться ни одной из сложившихся
теоретических систем и постоянно подозревающей, что
истина, конечная определенность, лежит где-то за сложившейся
системой отношений, за ритуалом. Вспыхивает не186
угасающий античный "раздор" ерг^, Гоббсова "война всех
против всех", которой единственным победителем оказывается
социальная память, наращивающая все новые и новые
тексты - теоретические отношения к миру, если ее не
подстригают или не огораживают китайской стеной цензурно-полицейских
мероприятий типа канонизации группы
текстов в тот или иной вид священного писания.
Вместе с тем, внутренняя необходимость перехода письменности
в грамотность и возникновения частной собственности
на мысль и ее продукты довольно далека от очевидности.
Пока мы можем лишь констатировать некоторые
факты. В крито-микенскую эпоху письменность была обычным
социально-профессиональным институтом, соответствия
которому можно обнаружить повсеместно - в Египте,
Вавилоне, Китае. В гомеровскую эпоху письменность
исчезает, чтобы затем явочным порядком, царапинами на
фараоне, строчками элегий на камне, возродиться на новых
основах и принципах уже как социально-личный институт.
Иными словами, социально-профессиональный
навык перешел в социально-личный, одно из свойств государственной
бюрократической машины трансформировалось
в личное "гражданское" свойство всех или значительной
части людей, составляющих социальную целостность,
причем это свойство оказывается крайне беспокойным и
агрессивным источником постоянной теоретической и политической
творческой "смуты", что позже будет признано
в античном законодательстве, Соленом, например, как
обязательный и существенный признак гражданина: "Кто
во время смуты в государстве не станет с оружием в руках
ни за тех, ни за других, тот предается бесчестию и лишается
гражданских прав (то есть продается в рабство - М.П.)"
(Аристотель. Афинская полития, 8,5).
Здесь нужны некоторые пояснения и уточнения: трудно
поверить в поголовно грамотную античность, тем более,
что в Спарте, например, грамотность законами Ликурга не
предусматривалась, а скорее исключалась, поскольку она
могла отвлечь истинного спартанца от выполнения его
высокого назначения на земле, прекрасно выраженного в
стихах Тиртея, официального "гражданского" поэта Спарты:
Был он при жизни пригож для мужей и зазнобою девкам.
Как он прекрасен теперь, павши в передних рядах!
(Фрагменты, 7)
________________Пираты Эгейского моря и личность_________187
Но Спарта - только один из полюсов античного мира,
на другом полюсе которого находятся Афины, где, судя по
комедиям Аристофана, грамотны даже рабы. К тому же и
факт появления на ноге фараона греческого текста с десятью
подписями солдат-наемников из разных мест говорит
сам за себя: грамотность во всяком случае не была
привилегией узкой социальной группы, не служила признаком
профессии в том смысле, в каком античность говорит
о свинопасах, оружейниках, обувщиках, банщицах,
гетерах и т.п.
Более того, вооружившись идеей перехода социальнопрофессионального
свойства в свойство социально-личное
и направляясь с этой идеей в Афины, к месту наиболее
развитых отношений античности, мы уже на полдороге
начинаем сталкиваться со множеством институтов той же
"перестроенной" природы. Социально-профессиональные
по историческому генезису, они предстают здесь в форме
социально-личных навыков и составляют корпус античной
гражданственности или "свободы", - совокупность
равнораспределенных гражданских свойств, которая предполагает
в каждом человеке-гражданине доскональное знание
социального ритуала в его целостности и способность
исполнять любую государственную должность, кроме, пожалуй,
полицейских должностей по охране порядка, которые
в Афинах и в ряде других полисов исполнялись, как
правило, рабами или наемниками из варваров. В Афинах
этот неформализуемый постулат политической равноодаренности
и равноосведомленности граждан реализован в
институт исполнения государственных должностей по жребию.
2. Нормальные "олимпийские" цивилизации и
античность
Идея политической равноодаренности и равноосведомленности
настолько прочно вошла в наш социальный быт,
что мы не видим в ней ничего заслуживающего внимания:
ее своеобразие надежно закрыто шорами традиционного
политического ритуала. Вместе с тем, было бы крайне несложно
показать странность и загадочность этой идеи.
Достаточно поразмыслить о том, почему, например, когда
речь заходит о формировании футбольной команды, никто
не требует ни "футбольных прав" по достижении какого-то
возраста, ни жребия, ни прямого, равного и тайного голосования,
тогда как в политике, которая, казалось бы, более
основательно затрагивает судьбы каждого, несравнима с
футболом ни по ответственности, ни по сложности, никому
и в голову не приходит требовать каких-то особых политических
талантов или владения политическим искусством
в том смысле, в каком футболист обязан владеть мячом.
Мы просто признаем нормой, хотя и редко формулируем
эту посылку, что все виды деятельности, кроме политики,
требуют признания и таланта, политика же - дело всех и
всякого. Вот почему, чтобы стать футболистом, нужно уметь
играть, а чтобы стать политиком, ничего, кроме возраста,
не требуется.
Загадка политической равноспособности мучила еще
античность. Сократ, например, полагал, что никакой премудрости
в этом деле, в "гражданской доблести", нет, и
ничему здесь научиться нельзя: "Когда же понадобится
совещаться о чем-нибудь касательно управления городом,
тут всякий, вставши, подает совет, все равно будь то плотник,
будь то медник, сапожник, купец, судовладелец, богатый,
бедный, благородный, и никто их не укоряет, как в
первом случае, что, ничему не научившись и нс имея никакого
учителя, такой человек решается все-таки выступать
со своим советом; потому что, ясное дело, афиняне считают,
что ничему такому обучить нельзя" (Платон. Протагор,
319, Д).
Уже в античности мнения сталкивались, но в общем-то
дальше тезиса о том, что "гражданская доблесть" от бога,
античность не пошла. Недалеко ушли от античности в этом
вопросе Гоббс и Руссо, да и вся домарксистская философия;
замена бога логическим постулатом "естественного
равенства" ничуть не прояснила проблему. Маркс, анализируя
опыт Парижской коммуны, подчеркивал, что коммунары
рассматривали политику в одном ряду с профессиональными
навыками средней сложности и, соглашаясь с
ними, поддерживал тезис Коммуны: "все виды общественной
службы, начиная с самых высоких, должны исполняться
за заработную плату рабочего". Ленин особенно горячо
защищал эту мысль, ядовито замечая: "В популярных
комментариях - им же несть числа - об этом не говорят.
"Принято" об этом умалчивать, точно о "наивности", отжившей
свое время, - вроде того как христиане, получив
_______________Пираты Эгейского моря и личность_________189
положение государственной религии, "забыли" о "наивностях"
первоначального христианства с его демократически-революционным
духом" (39, т. 25, с. 392).
Ленинская постановка проблемы "гражданской доблести"
особенно важна для нашего анализа идеи "примитивного
демократизма". "Понижение платы высшим государственным
чиновникам, - пишет Ленин, - кажется просто
требованием наивного, примитивного демократизма. Один
из "основателей" новейшего оппортунизма, бывший социал-демократ
Эд. Бернштейн не раз упражнялся в повторении
пошлых буржуазных насмешечек над "примитивным"
демократизмом. Как и все оппортунисты, как и теперешние
каутскианцы, он совершенно не понял того, что, вопервых,
переход от капитализма к социализму невозможен
без известного "возврата" к "примитивному" демократиразму
(ибо иначе как же перейти к выполнению государственных
функций большинством населения и поголовно
всем населением?), а во-вторых, что "примитивный демократизм"
на базе капитализма и капиталистической культуры
- не то, что примитивный демократизм в первобытные
или в докапиталистические времена. Капиталистическая
культура создала крупное производство - фабрики,
железные дороги, почту, телефоны и пр., а на этой базе
громадное большинство функций старой "государственной
власти" так упростилось и может быть сведено к таким
простейшим операциям регистрации, записи, проверки,
что эти функции станут вполне доступны всем грамотным
людям, что эти функции можно будет выполнять за "обычную
заработную плату", что можно (и должно) отнять у
этих функций всякую тень чего-либо привилегированного,
"начальственного" (39, т. 25, с. 392).
Ленин берет самое существо проблемы: не человек подгоняется
под уровень требований государственной машины,
а напротив, государственный механизм выстраивается
в соответствии с уровнем способностей человека. Эта сторона
дела и есть Ариаднина нить нашего движения в лабиринте
Средиземноморья от Миноса к Солону, от человека-профессионала
"по природе", каким мы его застаем в
крито-микенский период, к человеку-"существу политическому"
(^(aovito^lTlKov), каким мы его застаем во времена
расцвета Афин.
Наша основная задача состоит в том, чтобы показать,
каким способом и в каких условиях грек между XV и IX вв.
до н.э. успел набраться государственной мудрости в таких
дозах, что все ему в политике стало ясно, и довольно сложный
бюрократический аппарат Афин VII-VI вв. до н.э. был
поставлен в позицию безразличия к исполнителю государственных
должностей: любой и в любое время мог стать
исполнителем любой должности в иерархии должностей.
Ленинская мысль ценна для нашей задачи тем, что Ленин
рассматривал подвижными обе стороны отношения: и человеческую
способность, которая, как мы уже убедились
на примере с письменностью, может в принципе синтезировать
социально-профессиональное в социально-личное:
и государственный механизм, который, по Ленину, доступен
упрощению, согласован
...Закладка в соц.сетях
