Жанр: Философия
Искусство и наука. Пираты Эгейского моря и личность.
...дит о главных делах, на сцене оказываются,
как правило, только эти "лучшие люди", и только
как исключение упоминаются ремесленники вроде Ферскла
- "зодчего мужа" (Илиада, V, 60). Часто Гомер вообще
выводит их из игры как силу нейтральную и не имеющую
отношения к делам элиты. Певец Фемий и глашатай Медонт
- единственно уцелевшие после побоища в доме
Одиссея.
Наиболее полно "лучшие люди", их повседневная жизнь,
их быт представлены в женихах Одиссеи. Все женихи из
знатных семей. Еврином, например, сын Египтия - старейшего
из знатных. Родовиты и все остальные. Евпейт,
отец жениха Антиноя, так подводит итоги деятельности
Одиссея на Итаке:
Граждане милые, страшное мо Одиссей нам, ахейцам,
Всем приключил. Благороднейших некогда в Трою увлекши
Вслед за собой, корабли и спутников всех погубил он;
Ныне ж, домой возвратись, умертвил кефаленян знатнейших.
(Одиссея, XXIV, 426-429).
214
Эти "знатнейшие" чувствуют себя равными или почти
равными Одиссею, и Телемах косвенно признает это, когда,
отвечая на язвительный выпад жениха Антиноя, он
говорит о праве выбора:
Нет, конечно, царем быть нехудо; богатство в царевом
Доме скопляется скоро, и сам он в чести у народа.
Но меж ахейцами волнообъятой Итаки найдется
Много достойнейших власти и старых и юных; меж ними
Вы изберите, когда уж не стало царя Одиссея.
(Одиссея, 1, 388-392).
При этом Телемах тут же четко формулирует свое право
и, соответственно, право каждого "знатнейшего" быть
единовластным повелителем в своем доме:
В доме своем я один повелитель; здесь мне подобает
Власть над рабами, для нас Одиссеем добытыми в битвах.
(Одиссея, 1, 393-394).
И эта точка зрения в принципе обща всем, хотя в
трактовке царской власти налицо знаменательные колебания.
Один из женихов, Евримах, так отвечает Телемаху:
О, Телемах, мы не знаем - то в лоне бессмертных сокрыто,--
Кто над ахейцами волнообъятой Итаки назначен
Царствовать; в доме ж своем ты, конечно, один повелитель.
(Одиссея, 1, 396-398).
Эта внешне неприметная деталь - двойная трактовка
царской власти при полном единодушии относительно
власти в собственном доме - должна быть взята на заметку
как одна из первых формулировок альтернативы: "по
установлению" или "по природе" (QEOEI-(ристег). И применительно
к царской власти, и применительно к человеческой
деятельности вообще эта альтернатива возникает в поэмах
неоднократно, причем один и тот же герой может высказывать
противоречащие друг другу взгляды. Справляясь
в Аиде у матери о судьбе сына, Одиссей не видит в
царской власти чего-либо божественного:
Царский мой сан сохранился ли им? Иль другой уж на место
Избран мое и меня уж в народе считают погибшим?
(Одиссея, XI, 175-176).
_______________Пираты Эгейского моря и личность________215
Совершенно по другому толкует эту власть Одиссей в
Илиаде:
Нет в многовластии блага; да будет единый властитель,
Царь нам да будет единый, которому Зевс прозорливый
Скиптр даровал и законы.
(Илиада. II, 205-207).
Но рядом есть и другие толкования Ферсита или Ахилла,
например:
Царь, облеченный бесстыдством, коварный душою мздолюбец!
Кто из ахеян захочет твои повеления слушать?
(Илиада, 1, 149-150).
Нам представляется, что дело здесь идет не о возникновении
и укреплении принципа "власть от бога" или
принципа "естественности власти", как это обычно принято
считать, а о процессе прямо противоположном: об исчезновении
этого принципа и замене его принципом ответственности
человека за собственные поступки, принципом
власти по человеческому установлению, который побеждает
сначала в рамках "дома", а затем проникает и на более
высокий уровень как принцип договорной государственности
"по закону". Процесс затрагивает и сам Олимп, вызывая
замешательство у Зевса:
Странно, как смертные люди за все нас, богов, обвиняют!
Зло от нас, утверждают они; но не сами ли часто
Гибель, судьбе вопреки, на себя навлекают безумством?
(Одиссея, 1, 32-34).
И "на примере" Эгиста, убийцы Агамемнона, Зевс тут
же подвергает ревизии одно из основоположений олимпизма
- полную зависимость и предзаданность человеческой
жизни от судьбы. В высшей инстанции, так сказать,
признается право человека на самоопределение, и альтернатива
становится конфликтом свободной человеческой
деятельности и предустановленной судьбы.
"Знатнейшие", идет ли речь о воинах на поле брани или
о женихах в царском доме, обладают отнюдь не иллюзорной
властью. Когда Телемах с помощью самой Афины созывает
народное собрание и пытается уговорить "народ" дать
ему корабль для поездки в Пилос, женихи решительно
противятся этому и добиваются успеха. Афине самой приходится
искать корабли и укомплектовывать команду опятьтаки
из "самых отличных граждан" (Одиссея, IV, 652). Тут
же выясняется, что кораблей на Итаке много: женихи лишь
через несколько дней, да и то по случаю, замечают отсутствие
корабля, и тут же снаряжают Антиною новый для
перехвата и убийства царского сына:
Вы ж мне корабль с двадцатью снарядите гребцами, чтоб мог я,
В море за ним устремившись, его на возвратной дороге
Между Итакой и Замом крутым подстеречь, чтоб в погибель
Плаванье вслед за отцом для него самого обратилось.
(Одиссея, IV, 669-672).
Этот выявившийся уже принцип активного творения
собственной судьбы и ответственности за это творчество,
принцип гражданского равенства и договорных отношений
заставляет более внимательно присмотреться к той
сумме навыков, которыми обладают все "знатнейшие" как
обязательным набором практических отношений к миру,
где возможны лишь вариации по степени, а не по качеству.
Прежде всего это навыки земледельческие, знакомство
с которыми в изящной математической форме демонстрирует
Одиссей, когда жених Евримах делает ему позорное
предложение стать поденщиком:.
Если 6 с тобой, Евримах, привелось мне поспорить работой,
Если б весною, когда продолжительней быть начинают
Дни, по косе, одинаково острой, обоим нам дали
В руки, чтоб, вместе работая с самого раннего утра
Вплоть до вечерней зари, мы траву луговую косили,
Или, когда бы, запрягши нам в плуг двух быков круторогих,
Огненных, рослых, откормленных тучной травою, могучей
Силою равных, равно молодых, равно работящих,
Дали четыре нам поля вспахать для посева, когда бы
Сам ты увидел, как быстро бы в длинные борозды плуг мой
Поле изрезал.
(Одиссея, XVIII, 366-376).
На том же уровне и навыки "свободного", "гимнастического"
плана. Подстрекаемый Евриалом принять участие
в состязаниях, рассерженный Одиссей восклицает:
_______________Пираты Эгейского моря и личность________217
... при всех оскорбленный, я ныне
Все вас на бой рукопашный, на бег, на борьбу вызываю;
С каждым сразиться готов я...
(Одиссея, VJII, 205-207).
Особенно подчеркивается знание военного искусства:
... А если б войну запалил здесь Кронион
Зевс и мне дали бы щит, два копья медноострых и медный
Кованый шлем, чтоб моей голове был надежной защитой,
Первым в сраженье меня ты тогда бы увидел...
(Одиссея, XVIII, 376-379).
Одиссей прекрасно знает корабельное дело. Когда по
велению богов он покидает Калипсо, Одиссей собственными
руками строит и оснащает плот:
Двадцать он бревен срубил, их очистил, их острою медью
Выскоблил гладко, потом уровнял, по снуру обтесавши.
Тою порою Калипсо к нему с буравом возвратилась.
Начал буравить он брусья и, все пробуравив, сплотил их,
Длинными болтами сшив и большими просунув шипами;
Дно ж на плоту он такое широкое сделал, какое
Муж, в корабельном художестве опытный, строит на прочном
Судне, носящем товары купцов по морям беспредельным,
Плотными брусьями крепкие ребра связав, напоследок
В гладкую палубу сбил он дубовые толстые доски,
Мачту поставил, на ней утвердил поперечную раину,
Сделал кормило...
(Одиссея, V, 244-255).
Не хуже корабельного дела известно Одиссею и пиратское
ремесло, о котором Гомер рассказывает в обычном
эпическом духе:
Ветер от стен Илиона привел нас ко граду киконов,
Исмару; град мы разрушили, жителей всех истребили,
Жен сохранивши и всяких сокровищ награбивши много
Стали добычу делить мы, чтоб каждый мог взять свой участок.
(Одиссея, IX, 39-42).
Все эти навыки мыслятся, как и "гражданская доблесть"
в Афинах классического периода, равноприсущими каждому
свободному человеку, и смысл оскорбления, нане218
сенного Одиссею у феаков Евриалом в том, собственно, и
состоит, что Одиссея заподозрили в отсутствии у него ряда
из таких навыков. Вместе с тем навыки неравноценны,
пиратское ремесло пользуется среди них некоторой привилегией.
Оно фиксируется Гомером как обязательная черточка
в ореоле величия любого из славных героев. Одиссей
грабит все подряд, и даже вырвавшись из грота Циклопа,
не забывает прихватить "козлов тонконогих и жирных баранов"
(Одиссея, IX, 464). Ничуть не лучше и Менелай,
который, по словам Нестора, будучи отнесен к берегам
Египта, действовал там "медным" способом и возвратился
домой, "богатства собрав, сколь могло в кораблях уместиться"
(Одиссея, III, 312). Да и сам Нестор не без греха.
Растроганный встречей с Телемахом, старец вспоминает о
тех временах, "когда в кораблях, предводимые бодрым
Пелидом, мы за добычей по темно-туманному морю гонялись"
(Одиссея, III, 105-106). Но для степени популярности
этого навыка наиболее показательна, пожалуй, та бесподобная
естественность, с которой неузнанный Одиссей
рассказывает в кругу женихов, добиваясь правдоподобности
и сочувствия, легенду собственной жизни и берет за
основу именно пиратский сюжет. (Одиссея, XVII, 419-444).
Среди этих навыков довольно четко, но пока мимоходом,
прослеживается совершенно новая способность в
любой момент раскалывать единство теоретического и практического
отношений к миру и активно отчуждать через
слово практическое отношение к миру для исполнения
другими людьми, оставляя за собой монополию на теоретическое
и на продукт отчуждения практических отношений.
Философское осмысление этой способности, или,
вернее, философия как осмысление этой способности --
придет позже, пока же она диагностируется, с одной стороны,
как "хитроумие" - способность, по выражению Эзопа,
"говорить одно, а делать другое", с другой же стороны,
как творчество "по слову",в котором помехи возникают не
в звене слова, а в звене исполнения.
"Хитроумие" эпохи демонстрируется Гомером и в большом
и в малом. Если примером "большой лжи" может
служить Троянский конь или хорошо разыгранная филиппика
Агамемнона в адрес Зевса (Илиада, II, 110-115), то
"ложь малая" встречается повсеместно. Отвечая Циклопу
на вопрос: "Где корабль?", Одиссей, корабль которого стоит
у берега, тут же импровизирует:
Пираты Эгейского моря и личность_________219
Бог Посейдон, колебатель земли, мой корабль уничтожил,
Бросив его недалеко от здешнего брега на камни
Мыса крутого, и бурное море обломки умчало.
(Одиссея, IX, 283-285).
Прячет свои мысли он и от товарищей: "О Скилле же я
помянуть не хотел" (Одиссея, XII, 222-233), и от женихов,
где перед нами сплошная мистификация и двойной план:
события, как они есть без Одиссея, и события, как они
развернутся по слову Одиссея.
Моменты творчества по слову наиболее широко представлены
в мире небожителей. Зевс даже упрекает Афину в
творческой пассивности, когда она начинает жаловаться
на Калипсо и козни женихов:
Странное, дочь моя, слово из уст у тебя излетело
Ты не сама ли рассудком решила своим, что погубит
Некогда всех их, домой возвратись, Одиссей? Телемаха ж
Ты проводи осторожно сама — то, конечно, ты можешь;
Пусть невредимо он в милую землю отцов возвратится.
(Одиссея, V, 22-26).
Характерны, с этой точки зрения, авторские ремарки к
речи героев: "крылатое", "благое", "злое", "умное", "кроткое"
и до полусотни других эпитетов прилагается в поэмах
к слову в прямой зависимости от дела, из него вытекающего.
При этом возникает характерный перенос центра тяжести
на слово, которое, как судьба у Зевса, мыслится
носителем добра и определителем дела, тогда как и в "деле"
возможно появление и проявление зла своеволия или нсисполнения
слова.
Менелай пренебрег собственным обещанием поставить
богам гекатомбу, и долгое время просидев на острове Фарос,
вынужден был вернуться в Египет, выполнить обещанное
по слову, чтобы вернуться на родину (Одиссея, IV,
350 и далее). Одиссей, хотя и с потерями и с приключениями,
но довольно спокойно приближается к Итаке после
посещения Эолии, где Эол вручил ему мех с заключенными
в нем буреносными ветрами. Виден уже берег отчизны:
"на нем все огни уж могли различить мы" (Одиссея, X, 30).
Но тут Одиссея сморил сон, и его спутники самовольно.
без слова, развязывают мех:
...и шумно исторглися ветры на волю;
Бурю воздвигнув, они с кораблями их, громко рыдавших,
Снова от брега отчизны умчали в открытое море.
(Одиссея, X, 47-49).
Та же ситуация с гибельными последствиями возникает
из своеволия Еврилоха, который сначала подбивает команду
не исполнять повелений Одиссея: "Еврилох, вопреки мне,
хотел удержать их" (Одиссея, X, 429), за что Одиссей едва
не убивает его, а затем это своеволие перерастает в гибель
всех спутников из-за убийства быков Гелиоса, зачинщиком
которого оказывается все тот же Еврилох: "Злое тогда
Еврилох предложение спутникам сделал" (Одиссея, XII,
339).
В крупном и мелком плане мы здесь впервые наблюдаем
характерное для античности уважение к слову, восприятие
его отнюдь не каноном, а органом познания, что так
прекрасно будет выражено в свое время Периклом:"Мы
сами обсуждаем наши действия или стараемся правильно
оценить их, не считая речей чем-то вредным для дела;
больше вреда, по нашему мнению, происходит от того,
если приступать к исполнению необходимого дела без предварительного
уяснения его речами" (Фукидид. История,
II, 39). И параллельно с этим ростом авторитета слова наблюдается
развенчание дела, перевод его в "род причины
беспорядочной" (Платон) — во второстепенную, на все
согласную и во всем обязанную подчиняться слову "материю"
древних.
Между словом и делом возникает разрыв как раз в интересующем
нас плане новой полосы наложения теоретического
и практического, о чем Аристотель позже напишет:
"В целях взаимного самосохранения необходимо объединяться
попарно существу, в силу своей природы властвующему,
и существу, в силу своей природы подвластному.
Первое благодаря своим интеллектуальным свойствам
способно к предвидению, и потому оно уже по природе
своей существо властвующее и господствующее; второе,
так как оно способно лишь своими физическими силами
исполнять полученные указания, по природе своей существо
подвластное и рабствующее. В этом отношении и господином,
и рабом руководит общность интересов" (Политика,
1, 1, 4, 1252 a).
В полосе наложения, а, следовательно, и в предмете
_______________Пираты Эгейского моря и личность________221
осознания оказывается весь технологический ритуал - вся
наличная совокупность практических отношений к миру.
6. Палуба пиратского корабля и будущее
В олимпийской цивилизации нормального (китайского,
например) типа проблема будущего не возникает. Включенный
в профессионально-государственный навык, а через
него и в единый социальный ритуал человек хотя и
готов к некоторым отклонениям от нормы, но решительно
не готов ни к профессиональным миграциям в рамках этого
ритуала, ни тем более к выходу за его пределы. Устойчивость
ритуала настолько велика, а накопленное в любой
профессии мастерство настолько специализировано, что
сама мысль о перемене профессии или об активном использовании
нескольких профессий отдавала бы душком
беспочвенной авантюры. И это действительно так: в ультрастабильном
олимпийском ритуале мечта об универсальном
человеке, о всесторонней личности - мечта пустая и
опасная, поскольку на переходе от профессионально-государственного
к лично-государственному упрощаться по
нормам "наивного демократизма" должна не только бюрократическая
структура, но и все виды технологических
структур, а потеря профессионального навыка, если она не
вызвана серьезными причинами, - ничем не оправданная
жертва. В нормальной олимпийской цивилизации таких
причин нет - нет ситуаций, в которых человеку волейневолей
приходилось бы накапливать универсальные навыки,
задумываться над своей судьбой и пытаться самому
строить собственную жизнь. Нет и той неопределенности,
тех надежд и опасений, весен и зим "тревоги нашей", всю
совокупность которых мы называем будущим - местом,
где все еще можно переиначить, переиграть и все устроить
наилучшим образом, где все будет хорошо "в конце концов".
Эти эсхатологические моменты, без которых у нас не было
бы ни сильных чувств, ни творчества, ни поэзии, ни науки,
восходят, надо полагать, к тому "медному" психологическому
напряжению, которое неизбежно возникало при высоких
значениях вероятности нападения и было в общем-то ожиданием
конца света: дня перехода в Аид или, того хуже, "дня
рабства", когда, в терминах плача Андромахи, придется
"непотребную делать работу для господина стараясь свирепого"
(Илиада, XXIV, 733-734), то есть расстаться с одной
"судьбой" и получить другую в духе ответа Агамемнона
Хрису:
Деве свободы не дам я; она обветшает в неволе,
В Агросе, в нашем дому, от тебя, от отчизны далече --
Ткальный стан обходя, иль ложе со мной разделяя.
(Илиада, 1, 29-31).
С мужчинами дело обстояло проще - их убивали, и раб
этого периода в основном незаконнорожденный - родившийся
в неволе от рабыни, лишенный кровно-родственных
связей и не имеющий поэтому ни роду, ни племени,
то есть раб "по природе".
Оба варианта сдвига судьбы были сами по себе достаточно
сильными стимулами, чтобы в той или иной форме
поддержать любую попытку заглянуть в будущее: прогнозировать
события, их цепи и варианты. Но любая попытка
этого рода предполагает более или менее свободное владение
формализмом, логическую способность представлять,
анализировать и связывать умопостигаемое с поправками
на конкретное окружение и вероятные его изменения, то
есть требует той логической стратегии, которую в наше
время называют теорией игр. Как и все способности этого
рода, логическая способность представления и вероятностная
формализация будущего не может появиться на пустом
месте, силами одной лишь насущной необходимости.
Здесь, как и в других случаях, необходим исходный феноменологический
материал, нечто вроде "спичек первоклассника",
на котором формально-абстрактные отношения
могли бы обрести телесность и устойчивость.
Если бы речь шла о более позднем периоде, мы могли
бы указать на два идеальных для целей самосознания материала:
на письменность и на монетарную систему единиц;
оба выявляют абстрактные структуры, делают их устойчивыми
и доступными для наблюдений. К тому же оба использованы
античностью для построения "гносеологического"
космоса, категории, грамматические правила которого
четко положены в разрыве между словом и делом.
Вместе с тем сам интерес к этим закономерным структурам
и поиски в них логики существования были бы совершенно
необъяснимой странностью, "греческим чудом", если
_______________Пираты Эгейского моря и личность________223
бы мы не попытались найти достаточно формализованную
и вместе с тем достаточно сложную и подвижную в структурном
отношении практическую ситуацию, которая могла
бы наладить жесткую и направленную селекцию человеческих
характеров, оставляя в живых и свободных только
характеры творческие и угнетая или уничтожая характеры
пассивные.
Селекция этого типа неизбежно возникала в рамках
древней гонки вооружений, но возникала как осредненные
свойства социальной среды, которые способны вести
селекцию и в заданном наборе навыков и умений, но органически
не способны создавать и поддерживать этот выбор,
новые "медные мутации". Присматриваясь к умениям
и навыкам грека гомеровского периода, мы сразу же вынуждены
будем исключить из рассмотрения большую их
часть как навыки и умения заведомо ритуальные, которые
уже в силу цикличности и многократного повтора
ориентированы на прошлое, на зафиксированные в опыте
образцы - программы регулирования. Единственные исключения
- мореплавание и пиратское ремесло. Здесь
повтор, застывшая схема, отсутствие оригинальности в
решении ситуации и инициативы - прямая дорога на тот
свет. Здесь, в сущности, каждый набег - акт творчества, в
котором традиционные и устойчивые в своем различии
элементы приводятся всякий раз в новую связь производно
от условий и обстановки.
Угроза сдвига судьбы, под знаком которой идет все это
творчество, придает процессам разложения ситуаций на составляющие
и синтеза различенного материала в новые ситуации
характер субъективной необходимости: возникает
та начальная школа творчества, учит в которой жизнь и
учит строго - любая неудовлетворительная оценка перерастает
для ученика в катастрофу. В этой связи полезно поближе
приглядеться к методике обучения и к тому школьному
инвентарю, который дан человеку на феноменологическом
уровне как исходный материал и наглядное пособие на уроках
творчества, то есть прежде всего приглядеться к палубе
пиратского корабля,
Корабли гомеровской эпохи - довольно сложные и
разнообразные сооружения, которые делятся по назначению
на военные ("длинные") и торговые ("круглые"). Все корабли
используют парус и весло, причем на торговых кораблях
число гребцов не превышало обычно 20, как и на малых
военных кораблях служебного, так сказать, пользования.
Агамемнон, например, отправляет дочь Хрису именно на
таком "легком" корабле:
Царь Агамемнон легкий корабль ниспустил на пучину,
Двадцать избрал гребцов, поставил на нем гекатомбу,
Дар Аполлону, и сам Хрисеиду, прекрасную деву,
Взвел на корабль: повелителем стал Одиссей многоумный;
Быстро они устремяся, по влажным путям полетели.
(Илиада, 1, 308-312).
На военном корабле высшего класса число гребцов могло
достигать 120. О беотийцах, например, сказано:
С ними неслось пятьдесят кораблей, и на каждом из оных
По сту и двадцать воинственных, юных беотян сидело.
(Илиада, II, 509-510).
Но наиболее ходовым и универсальным военным
кораблем следует, видимо, считать 50-тивессльный корабль
филоктетова типа:
... пятьдесят воссидело на каждом
Сильных гребцов и стрелами искусных жестоко сражаться.
(Илиада, II, 719-720).
Пытаясь проследить историю греческого флота до VI в.
до н.э., Фукидид приходит к выводу: "Хотя флоты эти образовались
много поколений спустя после Троянской войны,
однако, как и в то время, они заключали в себе, повидимому,
мало триер, состоя все из пентеконтер (50-тивесельных
кораблей. - М.П.) и длинных судов" (История,
1, 14). О признанном преемнике Миноса в морских делах,
о Поликрате Самосском, Геродот пишет: "Он владел сотней
пятидесятивесельных кораблей и тысячей лучников"
(История, III, 40). На каждом из 12 кораблей Одиссея при
его отплытии на родину было по 50 "совмещенных" гребцов
и воинов вроде злополучного Ельпинора, сломавшего
со сна шею, который, встретив Одиссея в Аиде, требует
погребения по пиратскому обычаю:
Бросивши труп мой со всеми моими доспехами в пламень,
Холм гробовой надо мною насыпьте близ моря седого;
В памятный знак же о гибели мужа для поздних потомков
_______________Пираты Эгейского моря и личность________225
В землю на холме моем то весло водрузите, которым
Некогда в жизни, ваш верный товарищ, я волны тревожил.
(Одиссея, X, 74-78).
Такой 50-тивесельный корабль и должен, видимо, рассматриваться
начальной школой творчества - первой творческой
лабораторией человека. 50 гребцов-воинов, каждый
из которых обладает своей волей, особенностями, личным
"веслом" и местом на скамье гребцов, и каждый из которых
сам по себе в общем-то пустая величина, неспособная
стронуть корабль с места, образуют все вместе, "в единстве
разнообразия", гибкую и огромную силу - грозу для любого
пункта на побережье.
Чувство бессилия одиночки представлено в поэмах довольно
полно. Когда, например, Калипсо объявляет Одиссею:
"Тебя отпустить благосклонно хочу я" (Одиссея, V, 161) и
предлагает ему одному на плоту "по морю темному плыть",
то первой его реакцией был страх: "Одиссей, постоянный
в бедах, содрогнулся" (Одиссея, V, 171) и даже обосновал
этот свой страх:
Как же могу на плоту переплыть я широкую бездну
Страшного, бурного моря, когда и корабль быстроходный
Редко по ней пробегает с Зевесовым ветром попутным?
(Одиссея, V, 174-176).
Не менее полно представлена в поэмах и структура тех
отношений, которые преобразуют бессилие одиночек в
огромную силу координированного действия. Основной
элемент этой структуры - железная дисциплина: решительный
и бескомпромиссный примат слова над делом, то есть
активное присвоение всей совокупности воль одним человеком
- "повелителем", причем здесь перед нами не регулятор,
а именно "многоумный повелитель" (ар^о^тгоХицмт^).
Гомер особенно часто останавливается на проблемах дисциплины
и единовластия, повсюду показывая пагубный
характер любых отклонений от слова. Своеволие, особенно
непресеченное в самом начале своеволие, показывается
им как процесс накопления ошибки, который завершается,
как правило, самыми неприятными последствиями.
Здесь он не щадит чинов и званий: своеволие Агамемнона,
безрассудно отобравшего у Геракла невольницу, едва не
перерастает в военную катастрофу. Даже Зевса, которому
порядочно уже надоела троянская история и которому хотелось
бы все завершить сравнительно бескровным миром
(Илиада, IV, 10-18), Гера немедленно приводит к порядку,
требуя выполнения слова. Ошибка Одиссея, который не
пресек вовремя своеволие Еврилоха (Одиссея, X, 429-442)
ведет к гибели всех спутников Одиссея.
Но дисциплина, примат слова над делом, когда вся совокупность
воль отчуждена в голову повелителя, авсе многообразие
индивидуальных действий связано повелителем
в коллективное единодействие как отчужденное и распределенное
по гребцам-воинам практическое отношение
повелителя к миру, дает лишь половину картины - достаточно
дифференцированный и четкий в различениях школьный
инвентарь творчества. Вторая половина, дополняющая
картину до целого, е
...Закладка в соц.сетях
