Жанр: Философия
Искусство и наука. Пираты Эгейского моря и личность.
...лизма, по которому
человек - пассивный и бессильный продукт обстоятельств.
Еще Маркс, как известно, решительно выступая против
этой обезоруживающей человека тенденции "естественного"
его истолкования, писал, например, в тезисах о Фейербахе:
"Материалистическое учение о том, что люди суть
продукты обстоятельств и воспитания, что, следовательно,
изменившиеся люди суть продукты иных обстоятельств и
измененного воспитания, - это учение забывает, что обстоятельства
изменяются именно людьми и что воспитатель
сам должен быть воспитан. Оно неизбежно поэтому
приходит к тому, что делит общество на две части, одна из
которых возвышается над обществом" (24, т. 3, с. 2). От
^я
Искусство и наука_________________29
того, кто именно оказывается на этом возвышении, и зависят
в конечном счете контуры мира в западной буржуазной
критике.
Для русской критики^ XIX в. эта точка зрения неприемлема.
Для нее политика - особая область, по отношению
к которой ни искусство, ни наука не имеют решающего
голоса. В свете того, что нам известно сегодня о творчестве,
о процессах обновления, позиция русских критиков
более точна. Она позволяет увидеть то неправомерное
смешение объектов, которое вызывается предельно простым
обстоятельством: наука и искусство находятся по разные
стороны репродукции, предметы их не совпадают, и
видят они друг друга не непосредственно, а лишь через
призму социальной репродукции.
Эффект видения через призму репродукции и лежит,
нам кажется, в основе конфликта искусства и науки. Искусство
видит науку в ее приложениях, то есть только через
те продукты научного творчества, которые прошли проверку
на социальную ценность, "издаются большими тиражами",
внедрены в общественную жизнь, включены во
всеобщую систему репродукции. Искусство не видит истории
этих приложений, того во многом случайного сцепления
множества деятельностей и промежуточных результатов,
которое образует "интим" науки, смысл и содержание
ее жизни. С точки зрения искусства, наука и репродукция
видятся сращенными, выглядят единым целостным телом
со своими внутренними законами изменения. И поскольку
движение репродукции совершается явно независимым
и во многом непредсказуемым для искусства способом,
само это развитие и наука - его источник - предстают
непонятными, иррациональными, чуждыми силами. Любой
упрек, любая жалоба, любая критическая стрела, пущенная
в репродукцию, обязательно попадает и в науку.
С другой стороны, и наука видит искусство через репродукцию,
через тот человеческий материал и те системы
ценностей, ориентировок, установок, которые обнаруживаются
в наличном общественном бытии, в сложившихся
системах репродукции. И поскольку системы эти с помощью
науки заполняются вещными элементами, человек
в его основных репродуктивных функциях вытесняется
^ Перед словом "критики" рукой Э.В. Ильенкова вставлено:
"демокр[атической]". - С.Н.
30
машинами и автоматами, в науке возникает иллюзия инфляции
человеческих ценностей, неподготовленности человека
к тем "прорывам" и "завоеваниям", которые могло
бы обеспечить квалифицированное приложение накопленных
наукой знаний. Возникает вдея несостоятельности
человека, его отставания от темпов научно-технического
развития, что превращает невежество и алчность в реальные
силы, которые, по словам Дж. Бернала, "искажают
науку, отклоняют курс ее развития в сторону войны и разрушения"
(1, с. 279). Падение доли человеческого в репродукции
наука воспринимает как признак несовершенства
человека, и ответственными за это несовершенство, за
неквалифицированное и даже преступное использование
достижений науки объявляются системы подготовки людей
к жизни, в том числе и искусство.
В отличие от гуманитарной критики науки и возможных
результатов ее приложений, научная критика искусства
выгладит менее шумной и известной, но она есть. Эта
критика существует не только в рамках "измеримых характеристик",
когда продукты науки и систем воспитания начинают
к удовольствию ученых сравниваться по быстродействию,
надежности, точности, с чего, например, и начался
у нас спор лириков и физиков, но и в рамках более
широкого социального плана ответственности за происходящее,
когда потрясения и катастрофы последних десятилетий
объявляются закономерным продуктом деятельности
писателей и философов, психологичвски их подготовивших.
Сноу, например, так описывает недоумения одного
из видных ученых: "Почему большинство писателей
придерживается таких взглядов на общество, которые уже
во времена Плантагенетов (XII-XIV вв. - М.П.) были определенно
невежественными и устаревшими? Разве это не
так для большинства писателей двадцатого века? Девять из
десятка тех, кто властвует в литературе нашего времени,
разве не выглядят они не только политическими глупцами,
но и политическими негодяями? Разве не влияние всего
того, что они воспевают, подготовило почву для Освенцима?"
(4, р. 7).
Взаимная мистификация, связанная с тем, что для наблюдательных
пунктов искусства и науки события и люди
повернуты различными сторонами, усугубляется еще и тем,
что как наука, так и особенно искусство, до сих пор пребывают
в состоянии журденовского неведения относительно
Искусство и наука_________________3j_
собственной социальной функции и того способа, каким
эта функция реализуется.
Мы говорим, это особенно относится к искусству, не
потому, что искусство вообще менее способно к самосознанию,
а скорее как раз по обратной причине: слишком уж
много существует на свете теорий искусства, причем теорий
по источнику явно внешних, возникших за пределами
искусства. В значительной мере это объясняется тем, что
искусство всегда было и до сих пор остается острым средством
воздействия на человека, так что от обращений афинских
политиков к Народному собранию с просьбами принять
решение "ми комодин ономасти" - не выводить в
комедиях лиц под их подлинными именами - (см. 25, с.
58) до более поздних регламентаций и ограждений тянется
преемственная нить самозащиты ритуала от искусства, и в
этом смысле элементарно заблуждаются те, кто, вроде Камю,
считает "литературу отрицания" специфически буржуазной:
"Можно сказать, - писал Камю, - что почти до Французской
революции литература целиком или в подавляющей
части была литературой гармонии, и только с той поры,
когда укрепилось возникшее в революции буржуазное общество,
начинает развиваться и литература отрицания" (8,
S. 19). Литература, как и искусство вообще, всегда подвергалась
контролю и регламентации, а сама эта регламентация
выливалась, как правило, в теорию искусства, в указание
искусству его места и функции. Это умел делать уже
Платон, который в "Государстве" (316, 369, 376) вполне
сознательно обосновывает идею "полезного" искусства.
В отличие от искусства наука, если речь идет о естествознании,
сравнительно долгое время развивалась без регламентирующего
воздействия извне. И хотя недостатка в
теориях науки также не ощущалось, все философские системы
нового времени так или иначе определяли место естествознания
и в процессах познания и в социальной жизни,
период свободного развития, сменившийся в первой
половине XX в. периодом "организованной" или "большой"
науки, как и очевидность, "измеримость" влияния
науки на обновление социальных структур, создали здесь
более благоприятные условия для самосознания, чем те,
которые когда-либо существовали у искусства. Однако и в
науке процесс самосознания едва начат, и на сегодняшний
день наука и искусство остаются великими журденами, к
тому же журденами враждующими, плохо сознающими свои
силы и почти не умеющими их использовать. Конфликт
между наукой и искусством, как и всякая ситуация, когда
появляется возможность канализировать собственные беды
и горечи в адрес соседа, лишь мешает этому процессу самосознания.
5. Канон науки
По справедливости разговор о канонах надо бы начинать
с искусства - оно явление более древнее, чем наука
(здесь и ниже в термин "наука" включается главным образом
естествознание), да и каноника искусства разрабатывалась
уже древними, Аристотелем и александрийцами:
грамматиками и литературоведами - "каллимаховыми псами".
Но начать с канонов искусства значит заведомо встать
на позицию усечения соседа - ограничения науки, предписания
ей линии поведения, которая может оказаться несостоятельной
для нашего мира научно-технической революции.
Таких попыток, когда за исходное, за момент определенности
и стабильности бралась каноника искусства или
социальная стабильность как таковая, или блаженство в
репродукции - "счастье", совершалось немало, и все эти
попытки заканчивались близким результатом: надо обуздать
науку. Идет ли речь об этическом формализме И. Канта
или о бого- и мифостроительстве на песке христианской
нравственности, или о нравственном социализме, или о
средневековой коммуне, всякий раз возникает задача явить
миру такое общество, в котором все отношения, основания
и законы вытекали бы из нравственности и только из
нее. При этом обязательно кивают в сторону науки - и на
нее следует распространить это исходное основание нравственности,
"разрешить" только такие научные исследования,
которые не шли бы в ущерб нравственности, в первую
очередь нравственности самих исследователей. И как бы
ни спорили насчет "счастья", считая его основой нравственности
или противопоставляя счастье и взаимное расположение
людей как исключающие друг друга нравственные
категории по рассуждению типа - счастлив и зверь,
грызущий добычу, а взаимно расположены могут быть только
люди, в конечном счете все остается на своих местах, виноватой
остается наука.
Если стабильность, в какой бы она форме ни бралась,
Искусство и наука_________________33
лично-нравственной или социально-репродуктивной, положена
в основу, то стабильным, не доступным обновлению
оказывается и все остальное. Тогда волей-неволей все
виды творчества становятся излишними, теряют социальную
нагрузку. Получается как в "Бравом новом мире" у
Мустафы Бонда: "Мы вынуждены думать о стабильности,
мы не хотим меняться. Всякое изменение - угроза стабильности.
В этом еще одна причина того, что мы не так
уж спешим с внедрением новых изобретений. Каждое открытие
в чистой науке является потенциально подрывным.
Даже науку нам приходится рассматривать как потенциального
противника, да, и науку... И в этом одна из
составляющих цены за стабильность. Не только искусство
несовместимо со счастьем. Несовместима и наука. Наука
опасна, нам приходится держать ее накрепко закованной и
под постоянным прицелом" (5, р. 153).
Поэтому остается лишь второй путь: положить в основание
нестабильность, развитие, и попытаться понять возможность
и счастья и взаимного расположения в условиях
движения и развития, в условиях того, что К. Маркс и Ф.
Энгельс называли коммунизмом: "Коммунизм для нас нс
состояние, которое должно быть установлено, не идеал, с
которым должна сообразоваться действительность. Мы
называем коммунизмом действительное движение, которое
уничтожает теперешнее состояние" (24, т. 3, с. 34).
Чтобы понять механику этого действительного движения,
нам необходимо иметь в виду то принципиальное
возражение против всякого рода умозрительных схем, которое
Маркс выдвигает против гегелевского принципа тождества
народного самосознания и государственного строя:
"Отсюда можно было бы, напротив, вывести только требование
такого государственного строя, который заключает в
себе самом, в качестве определяющего начала и принципа,
способность прогрессировать вместе с развитием сознания,
прогрессировать вместе с действительным человеком.
Но это возможно только при условии, если "человек" стал
принципом государственного строя" (24, т. 1, с. 140). Но
выявить возможность такого строя вообще, возможность
действительного движения, в котором может быть реализован
действительный, прогрессирующий человек как принцип
и мера социального устройства, значит действовать в
уверенности, что стихийное изменение репродукции или
социальная история не имеет внутреннего вектора разви34
тия, не есть "самодвижение", "саморазвитие" репродукции,
а лишь нейтральное основание, лишь условие для
самодвижения и саморазвития других сущностей, в первую
очередь человека. Ведь если бы оказалось, как это иногда
изображают, что история и в самом деле движется по Гегелю,
что существует какой-то "дух времени", "цайткайст",
способный регулировать обновление репродукции, нести
цели обновления, выстраивать исторические события в
необходимую последовательность моментов, то всякий
разговор о человеке - творце истории, ее принципе, мере
стал бы беспредметным. Нам пришлось бы солидаризироваться
в этом вопросе с экзистенциализмом, с возведенным
в догмат веры бессилием перед ходом истории. Именно
поэтому и приходится начинать с канона науки, с процесса
и механики обновления репродукции.
Здесь первым вопросом и первым позитивным подходом
к научной канонике является выяснение природы гомогенности
репродукции и научного продукта. Чтобы оказывать
какое-то воздействие на сложившуюся всеобщую
форму репродукции, произведения научного творчества
должны обладать некоторой суммой свойств, позволяющих
им проникать в репродукцию, входить в отношения
сравнения с элементами ее наличной формы, то есть целый
ряд свойств научного продукта должен быть предзадан
научному творчеству, априорно определять его, как
грамматика и словарь определяют человеческую речь. Сумма
таких априорных определений, правил творчества и составляет
канон науки.
Сначала нам следует убедиться, что процесс вхождения
продуктов науки в репродукцию и освоения их репродукцией
действительно существует. Установить это несложно.
Процесс исследован и на микро- и на макроуровне. Относительно
объема и темпа этого процесса собран достаточно
представительный материал. Изучение собранных данных
показывает, что где-то с середины XVIII в. начинает
действовать новый механизм обновления репродукции,
основанный не на постепенной эволюции отдельных навыков
и профессий, а на их замене другими навыками,
профессиями, технологиями. Если применить здесь биологическую
аналогию, то именно в это время начинается
переход от практического бессмертия навыков и профессий
к их смертности как механизму эволюции-совершенствования.
Искусство и наука_________________35
Переход описывался многократно в красочных аналогиях
бегуна, пробегающего на последних метрах марафонской
дистанции всю современную историю науки и техники,
или же в аналогиях эффекта "непосредственной данности",
по которому в науке всегда живет и здравствует
около девяноста процентов когда-либо живших ученых.
Но для наших целей значительно более важна другая характеристика:
средний срок жизни навыков и профессий в
сложившейся форме репродукции. Чем этот срок меньше,
тем выше темп этого нового типа обновления и, соответственно,
тем большую роль в обновлении играет наука.
Проделать такое исследование несложно, нужно только
"пометить" навыки и профессии, проследить, когда они
появились и когда исчезли или оказались в отношениях
конкуренции с другими навыками.
Если покопаться в истории репродукции и пометить
навыки XIII-XrV вв., то они почти все окажутся "вечными".
Двигаясь к их возникновению, мы всякий раз будем
оказываться на Олимпе, чувствовать себя учениками богов
и богинь, от которых мы получили в дар все навыки и
искусства. Двигаясь же к их исчезновению, мы встретимся
с крайней неоднородностью. Ткачество, например, "дар
женщинам от Афины", будет заменено ткацким станком
сравнительно рано, в XV в., тогда как "дар Деметры", землепашество,
будет существовать еще очень долго, и сравнивая,
например, изображение пахоты в "Поднятой целине"
и в "Илиаде", мы даже будем испытывать некоторые
сомнения насчет прогресса в организации и стимулировании
земледельческого труда:
Сделал на нем и широкое поле, тучную пашню,
Рыхлый, три раза распаханный пар; на нем землепашцы
Гонят яремных волов, и назад и вперед обращаясь;
И всегда, как обратно к концу приближаются нивы,
Каждому в руки им кубок вина, веселящего сердце,
Муж подает; они, по своим полосам обращаясь,
Вновь поспешают дойти до конца глубобраздного пара.
(Илиада, XVIII, 541-547).
Но вот если пометить навыки и профессии нашего времени,
то, не говоря уже о том, что почти на каждом из них
окажется метка вполне земного изобретателя или изгото2*
вителя, мы обнаружим, что средний срок их жизни крайне
невелик - 10-15 лет, хотя, конечно, есть среди них и реликты
вроде того же земледелия, где, правда, быков поубавилось,
но основная схема: поле, плуг, тягло, пахарь -
остается в силе, хотя и здесь уже наука готовит радикальный
подкоп: "Представим себе... то время, когда экономика
синтеза пищи одержала верх над старинными традиционными
способами ее получения, - приглашают нас помечтать
А.Н. Несмеянов и В.М. Беликов. - Несколько
огромных заводов, расположенных в разных местностях
страны, богатых углем или нефтью, вырабатывают потребную
населению пищу. Занимают они в сумме площадь в
несколько сотен квадратных километров. Столь трудоемкое
и малоспособное к прогрессу сельское хозяйство отошло
в прошлое... Отошла в прошлое и индустрия, снабжающая
сельское хозяйство машинами, горючим, удобрениями,
средствами борьбы с полевыми вредителями. Освободилось
для более производительной работы 34% населения,
занятого в народном хозяйстве и ныне работающего в
сельском хозяйстве" (26, с. 23).
Что же из этого следует?
Прежде всего, независимо от того, каким способом науке
удается обновлять социальную репродукцию в столь
быстром темпе, возникает, очевидно, задача, непосредственно
соотнесенная с целями искусства; проблема миграции
навыков и профессиональной нестабильности. Сегодня мы
уже не можем обеспечить человеку профессию "на всю
жизнь" или, тем более, ориентировать его на ту или иную
наследственную специальность. Иными словами, сегодня
уже невозможна, объективно реакционна литература утверждения
традиций, литература героев "с кого жить", а
вместе с ней и та конформистская воспитательная функция
литературы, которую сформулировал еще Протагор:
"Когда дети усвоили буквы и готовы понимать написанное,
как до той поры понимали с голоса, учителя кладут им
на столы творения хороших поэтов, чтобы они их читали,
и заставляют детей усваивать их, - а там много наставлений,
много повестей и похвал и прославлений древних
доблестных мужей, - чтобы ребенок, соревнуясь, подражал
им и стремился стать таким же" (Платон. Протагор,
325 Е - 326 А).
Нужна какая-то новая литература, и если литература
оставляет за собой функцию поучения, различения добра и
Искусство и наука_________________37
зла, то эта литература должна, видимо, быть не исчислением
примеров для подражания, не прославлением социально-полезной
и необходимой для нужд момента "обоймы"
ролей и должностей, а скорее литературой движения психологических
установок, психологической динамики, помогающей
человеку принять подвижный мир обновления
и найти в нем свое место.
Ясно, что здесь сразу же возникает вопрос: настолько
ли хорош этот новый мир, чтобы помогать с ним осваиваться,
участвовать в меру сил в приспособлении человека
к этому миру? Не следует ли, совсем напротив, встать на
позицию спасения человека от этого нового мира, помочь
ему сохранить традиционные ценности? Здесь, по существу,
скрыто множество частных вопросов: куда движется
мир в процессе научно-технической революции? Что именно
считать человеческими ценностями? Совпадает ли движение
мира репродукции с движением действительного
человека? Должно ли "приспособление" пониматься как
совпадение с наличными формами движения репродукции
или как критическая, отрицающая "сращивание" человека
и должности позиция? Все эти вопросы важны, но наиболее
интересны для наших целей два первых: куда движется
мир репродукции и в чем состоит человеческое.
Вопрос о том, куда движется мир социальной репродукции
под давлением обновляющего эффекта науки, крайне
важен для искусства, хотя для самой науки это вопрос праздный,
ей попросту нечего на него ответить. Наука не знает
и знать не может, кто, как, когда, в каких целях найдет
способ применить накопленное наукой знание к решению
тех или иных проблем. И уже заведомо науке не дано средств
и сил реализовать собственные проекты. Допустим, например,
что химико-сельскохозяйственные Васюки, о которых
пишут Несмеянов и Беликов, окажутся реальностью:
сельское хозяйство исчезнет, исчезнет, соответственно,
огромная масса навыков, профессий, технологий, и соответствующая
группа людей, около трети трудоспособного
населения будет переориентирована на другие виды деятельности.
Можно ли будет считать эту акцию по искоренению
сельского хозяйства научной? Видимо, нет. Или, во
всяком случае, не совсем.
Акция была бы бесспорно научной по генезису: без предварительной
научной деятельности по изучению состава
продуктов питания, процессов их синтеза, без разработки
соответствующих технологий такая акция стала бы невозможной.
Но дальше-то начинается что-то совсем иное.
Начинается внедрение, где нужны решения, организация
деятельности массы людей, работа по переквалификации
трети трудоспособного населения и т.п. Все это явно выходит
за рамки компетенции науки, совершается за ее пределами
и независимо от нее.
Но почему такие вещи все-таки совершаются или не
совершаются? Что определяет решения и деятельность по
их реализации? Ответ здесь прост: цена продукта. Если за
одни и те же продукты покупателю предлагают расплачиваться
по нескольким таксам, платить, скажем, за тот же
самый дневной рацион или 2-3 копейки, или 40 копеек
(расчеты по двум вариантам химического производства),
или около двух рублей, то покупатель, видимо, независимо
от его психологических установок, убеждений, мыслей
насчет роли науки, предпочтет расплачиваться по самой
дешевой из такс. И это аргумент не от науки, а от человека,
от его естественного стремления получить больше на единицу
затрат, что во всеобщей форме репродукции, в экономике,
как раз и составляет смысл и суть борьбы за повышение
производительности труда. Наука в данном случае
лишь предлагает варианты и рецепты, но выбор производится
не наукой, а потребителем, кем бы он ни был, человеком,
социальной группой, структурой, технологией, организацией
и т.п.
Важно отметить, что ни о какой конкретной направленности
таких выборов, о предсказании, предвидении здесь
не может быть и речи, поскольку на складывающуюся к
данному моменту систему вариантов, хотя она и ориентирована
на "спрос" как на нечто устойчивое и постоянное,
накладывается многослойная неопределенность, связанная,
во-первых, с тем, что нельзя предсказать открытие, а
если бы можно было это сделать, то не стоило бы и огород
городить, заниматься научной деятельностью, и, во-вторых,
с тем, что контакт науки с наличной системой репродукции
носит многоступенчатый, "шаговый" характер,
предполагающий разрывы, задержки, независимую друг от
друга деятельность многих людей. Когда, например, физики
открывают и экспериментально подтверждают ряд принципов
распространения света, а затем практики обнаруживают,
что эти принципы можно использовать для увеличения
и создают электронный микроскоп, то в самой наИскусство
и наука_________________39
уке это два отдельных события, разделенных по времени
промежутком более 50-ти лет и не выводимых друг из друга.
Точно такая же неопределенность возникает и на входе
в репродукцию. Попытки предвидеть, рассчитать, спланировать
здесь редко удаются. Англичане, например, в 1954 г.
приняли широкую программу строительства атомных электростанций,
в разработке которой принимали участие и
ученые и экономисты. Лет через семь выяснилось, что
программа может обернуться экономической катастрофой,
и получилось это не потому, что плохо считали, а потому,
что, как пишет редактор журнала "Nature" Дж. Мэд доке,
"произошло совершенно неожиданное скачкообразное
уменьшение стоимости строительства обычных станций.
Скачок был настолько значителен, что надежды на конкурентоспособность
энергии, выработанной на атомных электростанциях,
для Англии не оправдались" (9, р. 156).
И все же, в каком-то смысле мы можем говорить здесь
о векторе движения, связанном с общей тенденцией выбора
более оптимальных, "дешевых" вариантов производства
продукта потребления, причем этот определитель обновления
репродукции явно не зависит от науки. Хотя на него
наслаивается много побочных явлений, действие этого
критерия очевидно: под воздействием науки доход надушу
населения в развитых странах удваивается каждые 20-25
лет (27, с. 289), и кумулятивный эффект этого роста, накопленный
развитыми странами, выглядит весьма внушительно:
доход на душу населения в развитых странах сегодня
в 15-20 раз выше, чем в остальном мире (10, р. 959-960).
Вместе с тем, если бы речь шла только о действии этого
критерия, стимулирующего рост производительности труда
и любые попытки снизить затраты на производство единицы
продукции, то у искусства вряд ли возникла бы почва
для критики процесса обновления, а заодно и главной силы
этого процесса - науки. Критика могла бы исходить лишь
из самых скверных представлений о человеческой природе,
а именно из представления о рабском состоянии как о
состоянии естественном и необходимом для человека. Возникало
бы то, о чем сегодня часто пишут буржуазные социологи,
как о темных сторонах проблемы свободного времени,
и о чем все-таки лучше других писал Хаксли: "Они
любят свою работу, - говорит у него Мустафа Монд. -
Она детски проста и легка. Никакого напряжения голове
или мускулам. Семь с половиной часов легкого, неизнуряющего
труда, а затем рацион сомы, игры, неограниченные
совокупления, эротофильмы. Чего им еще требовать? Они
могли бы, правда, требовать уменьшения рабочего времени.
И конечно же, мы могли бы дать им больше свободного
времени. Технически очень просто сократить рабочий
день для низших каст до трех или четырех часов в день. Но
вот были б
...Закладка в соц.сетях
