Жанр: Философия
Искусство и наука. Пираты Эгейского моря и личность.
...ь "решать со знанием дела"" Это ведь
тоже европейский способ. - Бруно, Спиноза, Фихте, Гегель, Маркс.
Ленин. Разве все это - не европейцы"
М. П.. А чего бы не прочитать до конца?
Искусство и наука__________________63
новной его мотив: "Мотив этот выражается в стремлении
уйти от личной ответственности за опасное или гибельное
решение. Побуждения такого рода проявляются в попытках
переложить ответственность за подобные решения на
что и на кого угодно: на случай, на начальство, на его
политику, которую-де не положено обсуждать, или на механическое
устройство, которое якобы невозможно полностью
постичь, но которое обладает бесспорной объективностью"
(29, с. 64-65).
Что оснований для подобных стремлений и побуждений
в нашей жизни вполне достаточно, вряд ли стоит объяснять
- системы выбора современного развитого общества
настолько сложны, что вопрос скорее приходится ставить
не о причинах ухода от ответственности, а о тех основаниях,
которые могли бы оправдать ответственность, сделать
выбор не случайным результатом противодействующих
тенденций, взглядов, склонностей и предубеждений,
а решением, принятым со знанием дела или, как сказал бы
Кант, "вменяемым" решением, основания которого поддаются
рациональному истолкованию. На примере со строительством
атомных электростанций в Англии мы уже видели,
что все это совсем не просто, что смысл решения,
похоже, выясняется не до, а после его реализации. В этих
условиях нам представляется крайне полезным попытаться
понять, почему вообще была возможна идея высшей
авторитетной инстанции, как она выдвигалась Сократом,
Платоном, Аристотелем, а затем оформилась и укрепилась
в христианстве. Только поняв эту сторону, мы сможем разобраться
и в другом, почему сегодня единственным символом
веры может быть не вера во всеблагие, всесильные,
всеведущие существа и механические устройства, а лишь
вера в человека, хотя бы по формуле Интернационала:
"Никто не даст нам избавленья, ни бог, ни царь и ни ге"
^s
рои"-.
Процедура выяснения таких вопросов связана обычно с
выяснением социальной функции явления. И если так
поставить вопрос, то нетрудно прийти к выводу, что становление
идеи высшей авторитетной инстанции производно
от становления вполне реальных авторитетных инстанций
в античную эпоху. Избегая излишней детализа^
Э.И.: А это разве не высший взлет лучшего в "европейском способе
мысли"?
М.П.'. А здесь разве не так!
64
ции, можно сказать, что данные археологии и филологии
вынуждают сегодня по-новому объяснять античность, связывать
появление нового типа социальности не с вторжениями
и постепенной эволюцией способа производства, а
со скачкообразными изменениями социальной структуры в
специфических условиях Эгейского моря^, когда в нем появились
большие корабли, а с ними пираты, и островное
земление попало в такие условия, в которых стало невозможно
жить по-старому, в профессионально-кастовых рамках
традиционного общества ближневосточного или египетского
типа.
Что некогда здесь жили обычным способом, свидетельствуют
и археология и филология. Со времен Г. Шлимана,
раскопавшего Трою, почти все археологические предприятия
дают один и тот же эффект: чем глубже зарываются в
землю археологи, тем более грандиозные и организованные
формы социальности они обнаруживают, причем социальности
очень близкой по типу к египетской и ближневосточной.
Тип дворцового или храмового хозяйства, как
он представлен дворцами в Кноссе и Пилосе, распространен
повсеместно. С этой "черепковой" точки зрения, развитие
в бассейне Эгейского моря шло задом наперед, вопреки
эволюционным теориям: социальные единицы резко
сокращались по объему, исчезали профессии и навыки,
приходило в упадок мастерство. Дворец в Пилосе - жалкая
копия дворца в Кноссе, а дворцы гомеровских басилеев
- лачуги по сравнению с дворцом в Пилосе. Но это
^ Э.И.: Это "не... а" действительно не европейский способ мышления,
а эклектический. Чем же эти скачки обуслоьчены? Откуда же сами
пираты" Не оттого ли, что островное земледелие не могло прокормить
будущих пиратов? Пираты сами следствие того самого кризиса, который
ты изобразил как следствие пиратства. Выдал - в стиле лучшего релитиозного
мифа - следствие за причину своего собственного следствия...
Сын породил отца. Ты еще фыркаешь на Гегеля...
М.П.: Почитай, потом нервничай!
Э.И.: Пираты, крайний продукт разложения известной формы "репродукции"
материальной жизни, - превращены в принцип создания новой
формы жизни и "репродукции" - т.е. воспроизводства жизни. В этом
есть та доля истины, что именно от продукта разложения формы жизни
исходит инициатива ее разрушения. Но не созидания новой. Принцип
"круши их рай, Аттила", - а там видно будет - это принцип Бакунина,
Ткачева и т.п. - то есть как раз классиков казарменного "коммунизма^.
Того самого, против коего выступали и Щедрин и Маркс именно с позиций
защиты культуры (т.е. форм воспроизводства - "репродукции" в
формах культуры, в ее рамках, а не вне их).
М. П.'. Откуда вся эта чушь? Прочитай сначала.
Искусство и наука__________________65
одна культура, один тип, "тундровые", так сказать, формы
того, что некогда цвело пышным цветом, а затем подобно
карликовой березке приспособилось к новым условиям
жизни. Этот эффект миниатюризации и опрощения принято
было связывать с вторжениями.
Но вот когда в 1952 г. Вентрис расшифровал табличку с
текстами линейного письма В, все повернулось самым неожиданным
образом. Дело в том, что в основу дешифровки
он положил принцип идентичности фонетики и грамматического
строя языка табличек и античной классики.
Иными словами, даже не подозревая, какую он мину закладывает
под историческую науку, Вентрис предположил
или, вернее, имплицитно допустил, что и в эпоху расцвета
крито-микенской культуры, и в эпоху развитой полисной
античности, а также, видимо, и во все промежуточные
эпохи, на островах и на побережье Эгейского моря жили
все те же племена и народы, так что любые события в этом
бассейне надо бы объяснять без привлечения внешних
факторов как внутренне детерминированный процесс сдвигов
и трансформаций.
И вот здесь археологическая загадка вырождения социальности,
которую только из вежливости принято называть
"эффектом миниатюризации Эгейской культуры в XXIX
вв. до н.э.", начала довольно причудливо сплетаться с
философской загадкой "греческого чуда", которую - Бернет,
например, определяет с английской простотой и ясностью^
так: "Чтобы дать точное описание науки, достаточно
указать, что она есть мышление о мире в греческих
нормах^. Именно поэтому наука существует только у народов,
которые испытали влияние Греции" (12, р. V). Геродот
писал о скифах, что некогда им с неба упало четыре
золотых предмета: плуг, ярмо, секира и чаша, откуда и
началась пошла земледельческая Скифия. Следуя великому
примеру, Вернет мог бы предложить тот же механизм
"греческого чуда": некогда на греков с луны свалилась парочка
ученых, откуда и началась пошла ученая Греция^.
Столкновение археологического и философского чудес,
когда, с одной стороны, констатируется прогрессирующий
паралич социальных структур, а с другой, - необыкновен"
Э.И.. Вот именно.
^ Э.И.: Пошляк!
^ Э.И.: А у тебя с луны свалилась парочка пиратов?
ный расцвет, вынуждает обращать внимание на многие
вещи, которые раньше попросту не были видны или которым
не придавалось значения. Например, если утвердиться
на "черепковой" точке зрения вообще, рассматривать
античность по предметам культуры и быта в их совокупности,
то она предстанет чем-то вроде дороги, которая на
участке XX-IX вв. до н.э. явно идет под гору, и лишь затем
начинается постепенный подъем. Но вот если в слое материальной
культуры зафиксированы предметы вооружения,
то картина резко изменится: здесь сплошной подъем. И
такие противоречия возникают повсюду. Гомеровские герои,
например, все сплошь неграмотны, только по преданиям
помнят о письменности, о "дощечках со злосоветными
знаками", но уже в самом начала VII в. до н.э. греческие
головорезы, нанятые египетским фараоном, разрисовали
статую Рамсеса II надписями и подписями, то есть
оказались грамотными.
Если всмотреться в этот клубок противоречий, то возникает
впечатление "склеивания" профессий, чего-то вроде
мечты Маяковского "землю попашет, попишет стихи".
В самом деле, традиционная фигура свободного гражданина
афинского полиса это синтез навыков царя, воина, земледельца
(или ремесленника) и писаря, то есть единство
навыков, которые прежде были самостоятельными профессиями,
а теперь оказались равнораспределенными, личными
навыками всех. С точки зрения египетской, ближневосточной,
индийской, китайской социальности, даже с
точки зрения Спарты - полюса традиции и отсталости в
греческом мире, такая "совмещенная" фигура - поэтическая
нелепость, которую даже вот можно использовать для
посрамления союзников, как это мы видели на примере из
Элиана.
Переносясь из эпохи античной классики, где ряд гражданских
процедур - остракизм, например, предполагал
всеобщую грамотность, в гомеровскую Грецию, мы обнаруживаем,
что здесь комплекс: царь-воин-пахарь (ремесленник)-писарь,
выглядит несколько иначе: царь-воинпахарь(ремесленник)-пират.
Морским разбоем здесь занимаются
все. Даже "сухопутная" фигура поэм - "конник
геренейский" Нестор и тот с умилением вспоминает пиратское
прошлое, "когда в кораблях, предводимые бодрым
Пелидом, мы за добычей по темно-туманному морю гонялись"
(Одиссея, 111,105-106). Более того, анализируя, скаИскусство
и наука__________________6^7
жем, на примере Одиссея личные навыки геомеровского
героя, мы видим, что он не только царь-воин-земледелецпират,
но и спортсмен-многоборец, кораблестроитель, навигатор,
плотник и безусловно же оратор, "софист" в греческом
понимании этого термина, чем особенно восхищена
его покровительница Афина: "Мы оба любим хитрить.
На земле ты меж смертных разумом первый, также и сладкою
речью; я первая между бессмертных" (Одиссея, XIII,
296-298).
Этот набор личных навыков Одиссея перекрывает, по
сути дела, основную часть репродукции того времени, и
обнаружив это, мы бы могли вздохнуть с облегчением: вот,
наконец, обнаружился не царь, не воин, не земледелец, а
"целостный человек", всесторонне и гармонически развитая
личность. Не было бы счастья, да, как говорится, несчастье
помогло: беззащитность островного и прибрежного
земледелия от морских набегов, невозможность защищать
земледелие обычными профессионально-централизованными
методами, все это вынуждало земледельца самого
принимать решения и налаживать свой микросоциум,
то есть быть царем, заставляло браться за оружие для
защиты, то есть быть воином, приучало, особенно младших
сыновей, не ждать милостей на родной земле, а отправляться
искать своей судьбы, то есть быть пиратом. И в
этом смысле, действительно, те "тундровые условия", в
которых не могла выжить традиционная форма социальности,
оказывались вместе с тем условиями перехода профессий
в личные навыки, условиями появления и становления
в процессе жесточайшего отбора людей целостных и
многосторонних.
Но мы глубоко бы ошиблись, если бы приняли эту античную
целостность и многосторонность, возникшую как
естественный конечный результат "миниатюризации", за
ту самую целостность и многосторонность, о которой все
мы мечтаем и по поводу которой многие из нас плачут как
о потерянном рае^. Во-первых, эта целостность и многосторонность
целиком положена в репродукции,^ и хотя одиссеи
и менелаи проявляют чудеса изобретательности и своеобразия
в решении частных ситуаций, вся эта творческая
^ Э.И.'. Конечно, ошиблись бы. И что же?
^ Э.И.: Да. В том числе и в ней. И без нее немыслима никакая.
Застойность родит бунт. Это так. И что же?
деятельность направлена не на совершенствование репродукции,
а на грабеж. Это хотя и самостоятельные с экономической
и политической точки зрения единицы, но единицы
безликие, взаимозаменяемые, "винтики" новой социальности,
которые и ведут себя как винтики: без труда
входят в те гнезда прав и обязанностей, из которых им
удается вывернуть винтики, сидевшие там раньше. По обычаю
тех времен, морские разбойники уничтожали мужское
население и сами садились на насиженные места, то есть
действовали примерно тем способом, о котором Одиссей
рассказывает Алкиною, как о деле обычном:
Ветер от стен Илиона привел нас ко граду киконов
Исмару: град мы разрушили, жителей всех истребили.
Жен сохранивши и всяких сокровищ награбивши много,
Стали добычу делить мы, чтоб каждый мог взять свой участок.
(Одиссея, IX, 40-43).
Во-вторых, тот факт, что Одиссей, например, владеет
навыками царя, земледельца, пирата, плотника и т.д. вовсе
не означает, что он владеет ими для их реализации в действии.
При случае, конечно, он может пойти и на это.
Когда, скажем, один из женихов, такой же целостный и
многосторонний, как и Одиссей, задевает одиссееву гордость
предложением пойти к нему в наемники, Одиссей
тут же предлагает гипотетическое соревнование:
Если б с тобой, Евримах, привелось мне поспорить работой,
Если б весною, когда продолжительней быть начинают
Дни, по косе, одинаково острой, обоим нам дали
В руки, чтоб, вместе работая с самого раннего утра
Вплоть до вечерней зари, мы траву луговую косили,
Или, когда бы, запрягши нам в плуг двух быков круторогих,
Огненных, рослых, откормленных тучной травою, могучей
Силою равных, равно молодых, равно работящих,
Дали четыре нам поля вспахать для посева, тогда бы
Сам ты увидел, как быстро бы в длинные борозды плуг мой
Поле изрезал.
(Одиссея, XVIII, 366-376).
И там, где необходимо, Одиссей действительно "спорит"
работой, мечом, искусством. Но не это практическое влаИскусство
и наука_________________69
дение навыком для него главное. Для него много важнее
теоретическое"^ обладание навыком, способность, как говорил
Аристотель, "двигать, оставаясь неподвижным", то есть
"руководить", выражать в слове программы деятельность и
отчуждать их вдело других, подчинять чужое дело собственным
программам как непреложным законам деятельности.
Эта деталь особенно для нас важна, поскольку именно
от этого разрыва теоретического и практического, слова и
дела идет все то, что мы называем европейским способом
мысли, все наши успехи и неприятности, включая и неразрешимость
в нормах европейского способа мысли проблемы
авторитета^. В самом деле, здесь перед нами нечто совершенно
новое, не имеющее аналогий в традиционных формах
профессионально-кастовой социальности. Профессиональный
навык в своей теоретической части находится в
медицински-журденовском состоянии, то есть его программы
никогда не бывают опредмечены полностью по тем же
причинам, по которым никто из нас не взялся бы, например,
описать, как он ходит, пишет, проделывает сотни других
операций, которые составляют репродуктивную основу
его жизни. Навыки, нормы поведения, привычки, обычаи
- все те продукты неформального да и формального
воспитания, которые приобщают человека к сложившемуся
миру культуры, переходят, как правило, в автоматизмы,
уходят из сферы сознания "под корку" как автономные
саморегулирующиеся целостности. Профессиональные
навыки не составляют в этом отношении исключения: они
неизбежно автоматизируются, какими бы сложными они
ни были.
Появление разрыва между словом и делом, опредмечивание
программ в слове и распредмечивание их в деле делают
навыки "двойными", теоретико-практическими, и поскольку
гомеровские герои целостны, их теоретические навыки
перекрывают всю или почти всю область социально-необходимой
репродукции, этот теоретико-практический дуализм
рассекает всю социальную структуру, разделяя ее на
господствующую, опредмеченную в слове, и рабски-исполнительную,
реализованную в деле^. Мир идей Платона
и есть, собственно, этот разрез, а платоновский дуализм
52 Э.И.-.V.
^. Э.И.'. Евпропейского? Буржуазного, по-научному.
^ Э.И.: И только? Почитал бы ты хоть Гегелевского "Господина и
раба"...
участия-подражания как раз и воспроизводит реальное
положение дел. Слово Одиссея "участвует" в деятельности
других, а эта деятельность других "подражает" слову Одиссея,
поскольку оно для них закон. Когда, например, акция
по избиению женихов начинает из-за предательства Меланфия
принимать сомнительный оборот, Одиссей так
программирует в слове деятельность других - свинопаса
Евмея и пастуха Филойтия:
С сыном моим Телемахом я здесь женихов многобуйных
Буду удерживать, сколь бы ни сильно их бешенство было,
Ты ж и Филойтий предателю руки и ноги загните
На спину; после, скрутив на спине их, его на веревке
За руки вздерните вверх по столбу и вверху привяжите
Крепким умом к потолочине...
(Одиссея, XXII, 171-176).
Действия "других" точно следуют программе:
Кинулись оба на вора они; в волоса уцепившись,
На пол его повалили, кричащего громко, и крепко
Руки и ноги ему, их с великою болью загнувши
На спину, сзади скрутили плетеным ремнем, как велел им
Сын Лаэргид, многохитростный муж, Одиссей благородный.
Вздернувши после веревкою вверх по столбу, привязали
К твердой его потолочине, там и остался висеть он.
(Одиссея, XXII, 187-193)
Уже у Гомера мы находим совершенно ясную и строгую
"авторитетную" линию, почеркивание руководящей роли
слова и подчиненного положения дела^. Это не только
всеобщие формулы типа: "Боги же требуют строго, чтоб
были мы верны обетам" (Одиссея, IV, 353), но и множество
эпизодов, сквозных сюжетных линий, когда любой отход
от слова, неповиновение оказываются в конечном счете
причиной катастроф. В истории с Еврилохом, например,
все начинается с прощенного Одиссеем греха неповиновения,
когда Еврилох отказывается идти к Цирцее, а конча^
Э.И.: Опять поверхностную иллюзию выдаешь за суть дела, за "европейский
способ мысли". Побеждает здесь не "слово", а объективно
более культурный (=более сильный) способ действий (выраженный и в
слове, разумеется). (Ср. с высказыванием Е.Барабанова: именно
Э.В.Ильенков, а не культуролог М.К.Петров меряет бытием (действованием)
сознание. - С.Н.).
Искусство и наука__________________71
ется зарезанными быками Гелцоса и гибелью всей команды.
Уже здесь осознан и в полную силу действует закон
любой руководящей деятельности, который позже будет
сформулирован Гераклитом: "Своеволие следует гасить
скорее, чем пожар". А еще позже Винер обнаружит в этом
законе источник административных восторгов по поводу
автоматики: "Как только такой господин начинает сознавать,
что некоторые человеческие функции его рабов могут
быть переданы машинам, он приходит в восторг. Наконецто
он нашел нового подчиненного - энергичного, услужливого,
надежного, никогда не возражающего, действующего
быстро и без малейших размышлений" (29, с. 65).
Но у Гомера только начало принципа авторитетности,
который стоит здесь на "естественном" примате слова^,
поскольку целостные и всесторонние люди, вроде Одиссея,
отнюдь не личности или индивиды: они лишь та часть
социального айсберга, которая плавает на поверхности дела,
представлена в атмосфере слова^. Личный характер контактов
в таком айсберге ограничивал его объем довольно
скромными величинами, но все же в "крупнейших" социальных
единицах Гомеровского времени - в домах Одиссея
и Алкиноя - объем социальности не так уж мал. В
доме Одиссея пятьдесят безымянных рабынь, есть и безымянные
рабы, а кроме них около десятка рабов с именами,
которые образуют нечто вроде "государственного аппарата"
карликовой социальности и выступают посредниками
между Одиссеем (или его сыном) и безымянными
рабами, причем и здесь остается в силе тот же принцип
примата слова. Евриклея, например, управляет рабынями
через слово ничуть не хуже самого Одиссея (Одиссея, XX,
149).
И все же это только начало, хотя начало и весьма знаменательное,
следы которого ощутимы по сей день. С одиссеев
и их "домов" начинается интеграция в полисы, союзы
городов, империи, но исходное чувство обозримости социального
ритуала, его целостности и системности будет в
этом процессе само собой разумеющейся посылкой. Одиссей
не просто царь, не просто, как говорит Телемах, "в
доме своем я один повелитель" (Одиссея, 1, 393), но он
(или Телемах) и бог своего ритуала, высший авторитет для
-^ Э.И.: ...а не на основе умения верно и точно выразить (в слове)
более совершенный способ действий?
^ Э.И.: Опять это "не ...а"
этой карликовой социальности, та самая фигура всесильного,
всеведущего, всеблагого существа, которая поднимется
вместе с интеграцией новой социальности. Новым
здесь будет лишь то, что чувство обозримости и целостности
ритуала, каким он дан гомеровским героям на практике,
чувство власти над ним и беспрекословной податливости,
которое неизбежно возникало в непосредственных контактах
карликовой социальности, перейдет из практической
формы всесилия и произвола в теоретическую форму
стремления к идеалу, что и сыграет с античными героями
злую шутку. Этот переход от практики непосредственной
власти в теорию, в котором над словом Одиссея и его практикой
руководства появится опять-таки управляющее слово,
как раз и начнет процесс движения по линии авторитетов
в дурную бесконечность и соответственно попытки
замкнуть эту бесконечность, указать ей абсолютное начало
в форме героя, царя, бога, счетной машины.
Первым объектом творчества как раз и окажется репродукция
как целостность^, следом за одиссеями и менелаями
на историческую сцену выйдут ликурги, солоны, питтаки
- "мудрецы". Но здесь-то положение изменится, поскольку
интеграция пойдет не по подводным частям айсбергов
социальности, не по делу, а по слову: античный
полис, фиксируя область общих интересов тех, кто в своем
большом или малом доме "один повелитель", интегрирует
этих повелителей как равных. Город-государство рассматривает
своих граждан как "людей-государства", а собственную
структуру как федерацию равных, поэтому продукт
интеграции повелителей - закон выходит из повиновения
людей именно в силу своей равнораспределенности, безразличия
к индивидам, встает над человеком отчужденной
косной силой. В отличие от карликовой социальности гомеровского
дома, где Одиссей сам себе закон, а потом,
когда его сменит Телемах, изменятся и законы, в полисной
социальности продукты законодательной деятельности ликургов
и солонов переживают своих создателей, обретают
самостоятельную жизнь, действуют независимо от своих
изобретателей.
Протагор у Платона, обосновывая право на воспитание
гражданских добродетелей, а по-существу идею европейского
воспитания вообще, мимоходом отмечает это обсто^
Э.И.'. А субъект кто ж? С луны свалившаяся пара пиратов?
Искусство и наука__________________73
ятельство: "После того, как они перестают учиться, государство
в свою очередь заставляет их изучать законы и
жить сообразно с ними, согласно предписаниям, чтобы не
действовать произвольно и наудачу^. Подобно тому, как
учителя грамоты сперва пишут образцы букв палочкой для
письма и лишь тогда дают писчую дощечку детям, еще не
умеющим писать, заставляя их обводить очертания букв, -
точно так же и государство, начертав законы, изобретения
славных древних законодателей, сообразно им заставляет
поступать и начальствующих и подначальных" (Протагор,
326 СД).
Закон в его отличие от обычая на долгое время стал
знаменем греческой социальности, предметом гордости
эллинов, тем отличительным признаком, который отличает
живущих по закону эллинов от живущих по обычаю
"варваров". И хотя закон делает "повелителей в своем доме"
рабами на полисной арене, и это свойство закона замечено
довольно рано, еще Антифонтом-софистом, в целом к закону
складывается отношение уважительное и почтительное.
Как общепризнанная ценность закон становится постоянным
объектом ссылок, сравнений, аналогий, иногда
довольно неожиданных. Нужно, например, Гераклиту подчеркнуть
роль репродукции, общепонятного в речи, и он
тут же упоминает закон: "Желающий быть понятым должен
так крепко держаться за понятное всем, как город за
законы и еще крепче" (Стобей, 1, 178). Нужно Ясону угомонить
супругу, объясниться с ней поблагороднее насчет
щекотливых дел, и он тут же излагает Медее свое благородство
с упором на закон:
Я признаю твои услуги. Что же
Из этого? Давно уплачен долг,
И с лихвою. Во-первых, ты в Элладе
И больше не меж варваров. Закон
Узнала ты и правду вместо силы,
Которая царит у вас.
(Еврипид. Медея, 650-654/
Нужно сказать, что эта гордость, в которой не малую
роль играло и долго сохраняемое античностью чувство за^
Э.И.: А это что? Азиатский способ мысли? Да здравствует азиатский?
"Круши их рай, Аттила"?
кона - человеческого творения (изобретение славных древних
законодателей), и это восхищение собственной изобретательностью,
какие бы наивные и самодовольные формы
они ни принимали, были вполне оправданы. Результат
получился действительно замечательным. Следуя вместе с
эпохой, закон и его творец проходили стадию "мудрости",
когда славные древние законодатели вроде Солона, осваивая
арену политических отношений, вели себя ничуть не
хуже одиссеев, стадию "архитектуры", когда во времена
Перикла фигура пирата и законодателя дополняется чертами
строителя и организатора, стадию "театра", вводящего
в высший авторитет элементы художественного творчества,
пока, наконец, весь мир не начал представляться прекрасным
творением великого законодателя, строителя и
художника, который лично снял выборы, установил законы,
определил мир к наилучшему, на что он способен.
И дело даже не в этой внешней стороне величия. Из
нашего современного далека видны и более существенные
ценности "космоса" древних, как с легкой руки Пифагора
эллины начали называть новую концепцию упорядоченной
и "украшенной" природы, производя слово "космос"
от того же глагола, от которого мы ныне производим косметику.
Куда более существенно то, что, благоустраивая и
украшая свой космос, повсюду обнаруживая в нем следы
разума и целесообразности, соответствия слова и дела, греки
во всех этих операциях не потеряли исходного противоречия:
дуализма слова
...Закладка в соц.сетях
