Искусство и наука. Пираты Эгейского моря и личность.

страница №4

...ы они от этого более счастливы? Нет, не были
бы. Лет полтораста тому назад провели эксперимент: для
всей Ирландии установили четырехчасовой рабочий день.
И что из этого получилось? Беспокойство и резкое увеличение
потребления сомы, вот и все. Эти три с половиной
часа добавочного досуга вовсе не оказались источниками
счастья, люди старались отдохнуть от них" (5, р. 153).

Но, к сожалению, на действие основного критерия выбора,
на "аргумент от человека", накладывается действие и
другого критерия - "аргумента от национального государства";
так что движение репродукции подчинено не только
повышению жизненного уровня людей, но и раду требований,
связанных с фактом сосуществования национальных
государств как высшей для нашего времени социальной
единицы. Заботы о целостности, безопасности, военном и
экономическом превосходстве накладывают свою печать
на системы выбора и результаты отбора, направляют процесс
обновления к целям, которые могут быть тлубоко чужды
человеку. Более того, и в условиях сосуществования двух
систем это особенно ощутимо, "аргумент от национального
государства" затягивает всех соревнователей в бесконечную
научно-техническую гонку, отстать от которой или
выйти из которой значило бы совершить акт национального
самоубийства. Гонка ускоряет процессы обновления,
делает повышение темпов обновления условием существования
и выживания национального государства. Гонка ставит
науку, а с нею и все виды творчества в привилегированное
положение, ни одно государство не рискнуло бы
сегодня всерьез поссориться с наукой, все они вынуждены
воспроизводить и стимулировать творчество в таких масштабах,
о которых раньше не приходилось и мечтать. Но та
же гонка и страх отстать в этой гонке ставит мир на грань
катастрофы, когда ради сохранения института национального
государства может быть поставлено на карту существование
человечества вообще.
Механику этого внешнего стимулирующего воздейстИскусство
и наука__________________41

вия на процессы обновления, хотел он того или нет, прекрасно
выразил в 1940 г. сенатор Дауни в речи по поводу
открытия атомной энергии: "За последний год было сделано
решающее открытие, и, если его коммерческое использование
станет совершившимся фактом, - а как об этом
пишут даже осторожные ученые мира, это обязательно
произойдет, - мы с вами станем свидетелями гибели нашей
нефтеперерабатывающей и угольной промышленности,
коммунального хозяйства и многого другого... Американские
бизнесмены считают, что дальнейшее исследование
любой формы энергии, которую можно столь дешево
производить и которая приведет к гибели огромной части
нашего предпринимательства, должно быть прекращено
правительством. Но, увы, господин президент, немецкие
химики работают день и ночь, стараясь усовершенствовать
овладение этой новой формой энергии, и, если мы будем
только плестись за ними, это приведет к огромной катастрофе
для американской цивилизации" (28, с. 61).

Этот довод: "Но, увы, господин президент", - всегда
решает в таких вопросах, как лететь или не лететь на Луну,
Марс, Венеру, выдумывать или нс выдумывать межконтинентальные
ракеты, атомные подводные лодки, термоядерные
бомбы, системы наблюдения и оповещения и т.п.
Весь этот опасный мусор вовсе не является продуктом того,
что Маркс называл "деятельным невежеством". Совсем напротив,
в современных условиях он необходимое и неизбежное
следствие соревнования национальных государств
и двух систем. Поэтому даже здесь позиция голого отрицания
и лобовой критики науки была бы беспочвенным донкихотством
и явно несправедливым делом: наука не имеет
голоса в решении всех этих вопросов. Иное, конечно, дело,
может ли наука получить такой голос и, пользуясь своим
привилегированным положением, способна ли она влиять
на ход событий. Но это уже вопрос другой, вопрос о гражданской
позиции ученых, а не о социальной функции науки
как института общественного обновления.

Если попытка понять, куда движется репродукция и кто
ответственен за направление движения, показывает, что
наука к этому имеет весьма косвенное отношение, что действительное
направление движения складывается как совместный
результат выборов от нужд человека и от нужд
национального государства, то второй вопрос - о человеческих
ценностях - выглядит куда запутаннее и сложнее.

42

Путали здесь все: философия, искусство, наука. Но основная
путаница происходит все же, нужно признаться, от
философии, от неразличенности весьма важных и несводимых
друг к другу категорий репродукции и творчества,
которые до сих пор сосуществуют в терминах типа "деятельность",
"мышление", "практика", "труд". Только попытки
исследовать точными методами творчество вскрыли
несостоятельность отождествления репродукции и творчества,
разнотипность деятельности по закону и деятельности
по канону^.

Вместе с тем, само это отождествление имеет свою историю.
В философии это линия Локк-Юм-Кант-Фихте, в
которой затруднения, связанные с отказом от теологических
постулатов сотворенности мира по слову божьему и
богоподобия человека ("врожденные идеи") и попытки обосновать
сенсуалистические теории познания завершились в
философии И. Г. Фихте идеей тождества объекта и субъекта,
я действующего и я мыслящего^. Примат дела, под
знаком которого проходила эта трансформация философской
проблематики, как раз и привел к тому результату,
что творчество оказалось на периферии философского внимания,
по-существу за пределами предмета философии^, тогда
как репродукция - деятельность по закону, развернутая в
бесконечный повтор, - стала полновластным представителем
категории бытия, в которой, и это действительно
так, осуществлено тождество мысли и действия, мысли и
бытия.

Но это лишь одна сторона путаницы, способная в какой-то
мере объяснить неизученность процессов творчества.
Вторая состояла в том, что единственно достойным
имени знания в философии нового времени признавалось
лишь одно - научное знание. Отсюда и возникала та характерная
для немецкой классики идея включения объекта
в субъект, когда оба они оказываются различенными только
по степени формализации, а по-существу, - гомогенными^.
В субъекте нет ничего, что не могло бы предстать

^ Со слов "Только попытки..." и до конца абзаца жирно подчеркнуто
Э.В. Ильенковым с большим знаком вопроса. - С.Н.
^ Э.И:. А разве это не одно и тоже "я"?
^ Э.И:. ?! у Фихте?

^ Э.И:. А разве нет? Разве "субъект" не является прежде всего "объектом",
- телом среди прочих тел? Это и Спиноза, не только Фихте. И
Фейербах, и Гегель и Маркс.

Искусство и наука_________________43

предметом и стать объектом; объект лишь "для себя" субъект,
а тот остаток субъективности, который вынуждает всетаки
отличать субъект от объекта, есть только непознанная
пока, неформализованная "в себе" часть субъекта. Гегель
пишет об этом процессе: "Дух, который знает себя в таком
развитии как духа, есть наука. Она есть его действительность
и царство, которое он создает себе в своей собственной
стихии" (24, т. 4, с. 13).

Эта вторая сторона путаницы^, которая дает себя чувствовать
и сегодня, создавала и создает иллюзию, будто
субъект исчерпывается в объекте, будто все в субъекте, в
человеке, в его мышлении доступно изучению обычными
методами науки^. Эта иллюзия и повела, собственно, кибернетику
на штурм творчества, в процессе которого она и
выявилась в качестве иллюзии, неправомерного смешения
двух разнопорядковых явлений.

Так что же наука может и чего она не может, что ей
положено по канону и чего не дано? Если обратиться к
истории возникновения и философской санкции основных
естественно-научных понятий, что произошло еще в
XVII в. силами Ф. Бэкона, Р. Декарта и Т. Гоббса, то границы
научного познания и основные его правила предстанут
довольно четкими. Отталкиваясь от Аристотеля, от его
концепта природы, лежавшего в основе христианского
миропорядка, эти философы, особенно Гоббс, создали
новый, "усеченный" концепт природы, который мы теперь
называем "объектом", "миром открытий", "объективной
реальностью" и т.п. Смысл изменений состоял в том,
что из представлений о сущности - универсальном кирпичике
мира - были исключены так называемые "формальная"
и "целевая" причины^. С помощью понятия
инерции-самодвижения две оставшиеся причины Аристотеля
- "материальная" и "действующая" объединились в
понятие взаимодействия "тел", одно из которых выступает
пассивной ("материальной"), а другое активной ("действующей")
половинкой "полной причины". Эти "полные причины",
а для будущего знания - "полные потенции" и
стали прототипом научного канона, а также и представлений
о предмете научного знания - объекте.

^ Э.И.'. Тебе бы такую "путаницу"...
^ Э.И.: "Сайенса"? Конечно, нет. А диалектикой? Да..
^ Э.И.: Это ведь Спиноза.

44

Схема: "если - то" и сегодня остается универсальной
для научного знания схемой^. Гипотеза, эксперимент, принцип,
закон, технология, - все обнаруживает в себе эту
схему. Но она универсальная не только для науки, она же
лежит в основе любого действия по закону, в основе репродукции.
Идея бесконечного повтора, достоверной связи событий
с контролируемыми условиями имеет силу как для
области научного творчества, так и для области репродукции,
связывает эти области, может рассматриваться как
проекция репродукции на научное творчество, как априорное
со стороны репродукции определение научного творчества.
Правда, повтор в науке запрещен, нельзя открыть
дважды закон всемирного тяготения, но запрет на плагиат
не мешает науке требовать экспериментальной проверки,
которая может совершаться многократно; и это требование
есть требование бесконечного повтора к любому продукту
науки.

Более того, "полные причины" безлики, поэтому упор
на достоверность, на обязательность и необходимость связи
"если - то" превращает всю область научного знания в
царство безликих, слепых и автоматически действующих законов^.
По сути дела, это "голые" программы деятельности.
Попадая в социальную репродукцию, эти программы
обрастают системами отрицательной обратной связи, то
есть становятся уже не просто законами, но законами активными,
которые навязываются через деятельность предметам
труда, имеющим индивидуальные различия. В науке
же индивидуального нет, здесь оперируют только классами
и не выходя за пределы классов.

Индивидуальное, отходящее от нормы, неповторимое
оказывается недоступным для изучения научными методами,
располагается за пределами предмета рауки^. Понятый
как область действия слепых, нс знающих исключения,
автоматических, общих, безличных законов, такой
предмет или "объект" как раз и есть "природа" науки, привычный
для нас^ концепт природы. Она лишена эмоций,
всегда обязана одинаково отвечать на одни и те же вопросы,
неспособна вводить ни нас, ни ученых в заблуждение,

^ Э.И.'. Для "Сайенса"... Для позитивистов.

22 Э.И.: Опять "Закон" - по "сайенсу" и только (лишь формальная и
формализованная схема закона, не Закон).

23 э.И.: Сайенса? Ну и что?
"* Э.И.: Вот именно.

Искусство и наука__________________45

увертываться от наших попыток познать ее, заставить служить
нашим целям. Она инертна, стабильна, всегда и всюду
остается тем же самым - равнорасположенной ко всем
нам служанкой за все, выполняющей любые наши прихоти,
если нам удается хотя бы раз заставить ее сделать это.
Любой результат науки и есть такая удачная попытка. Он
имеет равную силу для всех времен, всех мест и всех людей
на земле, или, как эту мысль сформулировал Дж.К. Максвелл,
- "события, различенные только по месту и времени,
идентичны". Применительно к репродукции, учитывая
безличность предмета науки ту же мысль можно сформулировать
и в нормах функционального определения: "чем
бы ни различались системы, у которых равные сигналы на
входе дают равные сигналы на выходе, они функционально
неразличимы, идентичны". Определения последнего рода
называют принципом "черного ящика", они применимы ко
всему объему научного знания. Смысл их в том, что любое из
них суть такой наблюдательный пункт, с которого видны
лишь функции и совершенно неразличимы их носители^.

Входит ли человек в предмет науки? В этом гвоздь вопроса^.
По мнению немецкой классики и по мнению многих
ученых, человек входит в предмет науки, целиком и полностью.
Но если немецкие философы не шли дальше субстанциональной
идентичности, то есть оставались в рамках
определения Максвелла, исключали из сущности человека
индивидуальное^, оставляя все же родовое, то наука
идет дальше: для нее человек исчерпаем не только в общих
родовых свойствах, но и в общих человеку и природе функциях.
Если первый взгляд - основа нивелляторства среди
людей, то второй - основа нивелляторства среди людей и
вещей. Функционально описывая, например, систему формулой:
"на входе три копейки, на выходе - стакан газированной
воды с сиропом", мы тем самым описываем не
только частную должность человека - быть продавцом
газированной воды, но человека как такового, хотя, и это
очевидно, под ту же формулу подпадает и автомат, причем
подпадает таким способом, когда у науки нет операции, с

^ Э.И.'. Сайенс. а не наука в смысле Гегеля и Маркса.
^ Э.И.: А предмет науки в человека...

^ Э.И.: " Неправда. Они различали "дурную" и всеобщую индивидуальность.
Никак они ее не "исключали". Индивид[уальное] (личностное)
- das Selbst - одна из центр[альных) категорий и Фихте. и Шеллинга, и
Гегеля, и Фейербаха.

46

помощью которой она могла бы различить, где человек, а где
имитирующее его действия по той же программе железо.

Позиция науки в таких вопросах напоминает позицию
пассажира в кабине лайнера, который попытался бы, сидя
в кресле, решить, кто ведет машину: летчик или автопилот.
За рамками науки здесь нет проблемы: нужно пойти в кабину
и посмотреть. Но так только за рамками науки, в
самой науке подобная операция запрещена, она нарушала
бы принцип черного ящика. Схоласты в свое время спорили,
способен ли бог Аристотеля отличить Платона от Сократа.
Этого не смогли бы сделать ни немецкие философы-классики,
ни наука. Более того, наука оказалась бы
неспособной отличить быка от трактора, для нее есть лишь
усилие на крюке или тяга. Она не смогла бы отличить или,
вернее, всегда способна найти такую позицию, когда невозможно
отличить лошадь от вертолета или подводной
лодки, поскольку видна будет лишь "мощность", которую
можно выразить, в частности, и в "лошадиных силах"^.

Эта сознательная, гибкая, активная слепота составляет
силу науки^, поскольку те переходы "в другой род", которые
в древности совершались от случая к случаю, вели к
замене человека в отдельных репродуктивных функциях
ослом, быком, орудием, совершаются теперь автоматически.

В исходе оказывается допускающая бесконечный повтор
функция, а не ее носитель. Инженер сначала рассчитает
нагрузки, а потом уже будет думать о том, ставить ли в
качестве привода мотор или достаточно будет легкого нажима
руки.

Иными словами, наука знает человека только в репродуктивных
функциях, где он сила среди сил природы, частный
случай среди таких же частных случаев проявления универсальных
связей^. Но вот исчерпывает ли репродукция
человека? Лежат ли человеческие ценности в репродукции
или за ее пределами? Для любого вида деятельности, если
он допускает функциональное определение, а все виды
репродукции, деятельности по закону, заведомо такое определение
допускают - закон и есть такое определение, -
останутся в силе рассуждения о продавце газированной

^ Э.И.'. Ср. "Капитал", те различение быка (и трактора) от человека

принципиально.

^ Подчеркнуто Э.В. Ильенковым. - С.If.
^ Э.И.'. Какая наука? Почитай Шеллинга и Фихте... Тогда не будешь

так писать!

Искусство и наука______________ 47

воды и автомате, то есть каким бы сложным ни оказался
закон деятельности, ни в этом законе, ни в самой деятельности
по закону нет ничего специфически человеческого.
С функциональной точки зрения, кондуктор автобуса и
железный ящик, куда приглашают опускать пятаки, неразличимы,
они "одно и то же". Адистанция от этого кондуктора-ящика
до самых сложных видов репродуктивной деятельности
не так уж велика. Если сегодня "Известия" пишут
о замене инструктора райсобеса вычислительной машиной,
то завтра им придется писать то же самое о должностях
городского, областного и т.д. масштаба.

С философской точки зрения, здесь вообще нет никакой
дистанции, поскольку из факта функциональной определимости
всех видов репродукции возможен лишь один
вывод: ни в репродукции, ни в каноне науки, рассчитанном
на обновление репродукции, ни в предмете науки, как
он очерчивается каноном, нет человека, нет человеческих
ценностей.

Если зафиксировать эту точку зрения и под соответствующим
углом взглянуть на научное творчество, мы без
труда обнаружим это "бесчеловечное" требование научного
канона. Продукт не только должен строиться по репродуктивной
схеме "если --то", но он должен также доказать
свою независимость от человека, непричастность к нему.
Этот акт проверки на бесчеловечность ученые называют
экспериментом, а логики - верификацией. В применении
к науке сам смысл объективности, независимости ни от
человека, ни от человечества, должен, видимо, пониматься
не статически, как некоторая устойчивая и независимая от
нас составляющая знания, а дина.шчески, в духе грамматики
языка, как сумма правил и операций вывода человека за
рамки познания, сепарации человеческого и объективного,
отчуждения человека от продуктов научной познавательной
деятельности^.

Канон науки, таким образом, не только не включает человека,
но и активно исключает его^. Научное знание начинается
там, где кончается человек, где от него удается
освободиться. А если в силу исторических причин человек
в его репродуктивных свойствах оказывается еще в пределах
предмета науки, то происходит это не по вине уче^
Э.И.: Вздор! Не от человека, а от капризов его воли и сознания.
32 э.И.: Вздор.

48

ных: человеку там, если он человек, а не должность, если
он цель, а не средство, нечего делать. Наука по канону
слепа к человеческому, не видит и не в состоянии видеть
человеческого, даже если бы захотела^.

Здесь можно испугаться: а медицина? Это ли не наука о
человеке? Даже по нормам англо-саксов, где под наукой
(сайенс) имеется в виду только естествознание, медицина
остается наукой. Нам кажется, что дело здесь не в том,
куда та или иная дисциплина традиционно приписана, а в
социальной функции, в том, как та или иная наука влияет
на социальную определенность, работает в контурах обновления
или стабилизации. Положение медицины здесь
крайне своеобразно. Она бесспорно в контуре стабилизации,
ее предмет целиком укладывается в понятие отрицательной
обратной связи, поскольку медицина исследует
отклонения от нормы, "болезни" и обращается с отклонениями
обычным кибернетическим способом - уничтожает,
нейтрализует, "лечит" их. Здесь цели медицины прямо
противоположны научным: не накопление и внедрение
отклонений, а уничтожение их. С другой стороны, конечные
цели медицины всегда одни: здоровый нормальный
человек, но именно в этом пункте человек исчезает из поля
ее зрения. Если наука начинается там, где удается избавиться
от человека, то медицина кончается там, где начинается
человек. В отношении же к человеку и наука и
медицина едины: человек располагается на слепом пятне
научного видения.

Поскольку в науке нет человека, позицию тревоги и
ужаса перед теми изменениями, которые с помощью науки
происходят в нашей жизни, волей-неволей приходится
рассматривать в рамках "интеллектуального луддизма".
Ничего большего, кроме изгнания человека за рамки социальной
репродукции, наука сделать не может. Печалиться
по этому поводу столь же уместно, как горевать о том, что
осел и бык заменили в свое время человека в функции
тягловой силы, что громады камня на берегах Нила передвигают
ныне краны, а не армии рабов, что на наших полях
не женщины тянут плуги, как это было во времена
войны, а тракторы. И если уж говорить сегодня о действительно
здоровой человеческой реакции на научно-техническую
революцию, говорить в плане героев, с кого жить,

^ Э.И.: Чей это канон? К "Капиталу" все это никак не применимо.

Искусство и наука__________________49

то, пожалуй, величайшим героем современности был тот
английский мальчуган, которому надоело тянуть рукоятки
паровой машины и который сумел, связав их веревками,
заставить машину работать без своего участия. Здесь именно
та норма и та психологическая ориентировка, которой
нам сегодня так не хватает.

6. Состав недоразумений

В античных терминах можно бы сказать, что предмет
науки есть раб. И это действительно так. Концепция идеального
раба по природе, как она выражена у Аристотеля,
и концепция сил природы, к которой мы все привыкли,
одно и то же. В общечеловеческом плане наука в сущности
занята тем же, чем занимался в свое время Чехов: "давит
раба по капле". Операция, бесспорно, болезненная, но,
нам кажется, что главная здесь боль, главные стоны и крики,
главные ужасы проистекают скорее от неожиданности
и непонятности происходящего: давят и не объясняют, зачем
давят. Такое могло бы случиться в родильном доме, попади
туда забеременевший вопреки законам природы мужчина.

Источники этой нелепицы частью древние, частью же
совсем новые, связанные с тем, о чем Камю пишет: "Мне
понятно, почему художник печалится о потерянном уюте:
все переменилось так быстро! Правда, на цирковой арене
истории всегда хватало мучеников и львов. Первые питались
утешениями вечности, вторые - кровоточащей исторической
плотью. Но художник до недавнего времени отсиживался
на скамьях зрителей, пел ради собственного
удовольствия или, в лучшем случае, для ободрения мучеников
и смирения аппетита львов. Теперь же художник
сам на арене, и голос его, понятно, переменился, сильно
потерял в уверенности" (8, S. 15-16).

И все же, нам кажется, в основе современной печали и
современного плача о потерянном рае лежат не события
современности, а та возникшая в древности психологическая
установка, которая закреплена веками христианства в
европейском сознании и до сих пор дает себя чувствовать
как имплицитная посылка многих самоновейших рассуждений.
Ее можно бы сформулировать как своеобразный
концепт истории, по которому все высшие ценности остаются
в прошлом, а настоящее всегда видится испорчен50


ным прошлым, то есть рассматривается, мы бы сказали,
"медицинским" способом как больное и требующее лечения
прошлое. И речь здесь не только, да и не столько о
христианской идее рая, грехопадения, искупления, возвращения
в землю обетованную. С точки зрения сложившегося
канона оценки и истолкования, это лишь частный
случай. Схема остается неизменной и на макро- и на микроуровне.
Возникает проблема отчуждения, и канон тут же
нас переносит в прошлое, когда такого огорчительного
явления как будто не было. Начинаются вздохи о частичном,
и они тут же переплетаются с воспоминаниями о
временах, когда человек был целостным, когда личное и
общественное не противостояли друг другу, человек и должность
совпадали, сливались друг с другом в неразличенном
синтезе. Заходит спор о положительном герое, и тут
же начинают перетряхивать ближайшее и далекое прошлое.

Споры, если и возникают, то не о том, привлекать ли в
оценку настоящего прошлое или не привлекать, а о том,
что именно брать в истории для объяснения и критики
настоящего. Л. Зорин, например, в "Варшавской мелодии"
рассказывает о польке и русском, жизнь которых искалечена
законом о запрещении браков между иностранцами.
Зубкову это не нравится, не то взял Зорин: "Истина всегда
конкретна, и о том, насколько был или не был необходим
закон, временно (на очень короткий срок!) запретивший в
то время браки советских граждан с иностранцами, нужно
рассматривать, учитывая всю сложность тогдашней обстановки"
(Октябрь, 1968, № 8, с. 206). Думается, что если бы
Зубков, следуя собственной концепции "потерянного рая"
написал трагедии, "порожденные легкомысленным заключением
браков с иностранками и иностранцами некоторыми
нашими гражданами, особенно среди тех, кто длительное
время находился за пределами своей страны", или трагедии,
порожденные врачами-отравителями, за разоблачение
которых временно (на очень короткий срок!) даже
ордена давали, то Зорину тоже было бы что сказать Зубкову
насчет того, как надо и как не надо обращаться с историей.


Факт, однако, остается фактом: и в том и в другом случае
в оценки будет вовлекаться "история", а вернее то устойчивое
и неизменное, что одни называют "правдой жизни",
"порядочностью", другие же "правдой истории", "убежденностью",
"конкретной нравственностью", и что, судя

."К ^

Искусство и наука_________________51

по аксиологическому применению, всегда у них под руками,
лежит примерно тем способом, каким история представлялась
Екклесиасту: "Бывает нечто, о чем говорят:
"Смотри, вот это новое!"; но это было уже в веках, бывших
прежде нас" (1,10).

Если попытаться проследить действительную историю
этой психологической установки и этого привычного для
нас права обращаться с прошлым как с арсеналом примеров-образцов
для истолкования, критики и оценки реальности,
то, пожалуй, первым сколько-нибудь осознанным
выражением этого принципа была приписанная древними
Акусилаю формула: "то, из чего все рождается, и во что все
разрешает". Аристотель считал эту формулу наилучшим
определением "начала" - "воды" Фалеса, "воздуха" Анаксимена,
"неопределенного" Анаксимандра. Она прекрасно
подходит и для библейского "праха", и для "самосознания"
немецкой классики, и для философских представлений о
материи, о бытии. Неудивительно, что от Аристотеля эта
формула перекочевала к Гегелю, а от него к Энгельсу, породив
представление о "стихийном материализме" древних
греков.

Вторым и крайне важным дополнением к принципу
целостности начала и конца, который так точно схвачен в
постулате Акусилая, была осознанная Платоном и философски
им санкционированная идея структурной целостности,
системы, связи всеобщего и особенного, ед...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• 4
• 5
• 6
• 7
• 8
• 9
• 10
• 11
• ...
• 18
• 19
• 20

Закладка в соц.сетях