Жанр: Философия
Искусство и наука. Пираты Эгейского моря и личность.
Петров М.К.
Искусство и наука. Пираты Эгейского моря и личность.
М., 1995.
140 с.ПРИГЛАШЕНИЕ К РАЗГОВОРУ.
ИСКУССТВО И НАУКА.
ПИРАТЫ ЭГЕЙСКОГО
МОРЯ И ЛИЧНОСТЬ.
Литература.
ПРИГЛАШЕНИЕ К РАЗГОВОРУ
Имя Михаила Константиновича Петрова уже достаточно
известно читателю. В 1991 г. вышли три его книги: "Язык,
знак, культура" (М" Наука, Главная редакция восточной
литературы, 1991), "Самосознание и научное творчество"
(Ростов-на-Дону, Изд-во Ростовского университета, 1991),
"Социально-культурные основания современной науки"
(М., Наука, 1991).
Сегодня мы предлагаем читателю с любезного согласия
Г.Д. Петровой, вдовы философа, еще две его работы: книгу
"Искусство и наука" и философско-историческое произведение
на тему "пиратов Эгейского моря" из семейного архива.
Оба произведения написаны им в 60-е годы. Первое,
завершенное, судя по записи М.К. Петрова, 2 декабря 1968г.,
есть непосредственное философское включение в спор
"физиков и лириков", возникший в те же Шестидесятые,
второе - приглашение к размышлению об особенностях
античного мышления, изменившего способ трансляции
знания не в последнюю очередь из-за географических условий.
В любом случае оба текста представляют собой "обращение
к бесцензурному чтению" и "напрямую обращены
к читателю-современнику"^
Обе работы по этой причине остались в рукописях.
Но эта же причина предоставила нам возможность издать
первую рукопись по своего рода средневековому образцу:
не в издательском, очищенном варианте, а с пометами
на полях, которые в свою очередь стали пометами на
полях.
Сейчас кажется само собой разумеющимся то, что в
60-е-80-е гг. серьезные обсуждения культурных и общественно-политических
событий происходили "на кухне". И,
как правило, под такими серьезными обсуждениями понимались
те, которые противоречили основной идеологи^Барабанов
Евгений. Философия снизу. - Путь. 1994, №6, с. 4.
ческой стратегии. Но аутсайдерскими такие обсуждения
делало не это, а то, что серьезными они могли стать только
невзирая на занимаемую обеими дискутирующими сторонами
позицию, в противном случае они вырождались в тоже
идеологические фигуры, но с обратным знаком. Книга
"Искусство и наука" М.К. Петрова обсуждалась в кругу
философов, с которыми он был дружески связан. Мнения
одних так и остались "на кухне", другие же, оставив пометы
в рукописи, вывели тем самым свои суждения за ее
порог. Про них уже не скажешь: мало ли что говорилось
там, внутри. Эти маргиналии обнаружили существовавшие
стилистические и содержательные особенности полемики
тех лет, чрезвычайно важные для понимания отечественного
философствования середины XX в. Замысел понимания
и положен в основание настоящей их публикации,
понимания интеллектуального напряжения, доходившего
до срыва горла. Одновременно анализ маргиналий предоставляет
собой в некотором смысле уникальную возможность
проследить процедуры, с помощью которых оказывались
возможными попытки и "поправить" автора, не удовлетворявшего
принятой системе философского отчета, а
именно - марксизма, и вместе всерьез прочитать его: на
полях рукописи остались пометы известных философов
Эвальда Васильевича Ильенкова и Анатолия Сергеевича
Арсеньева. К сожалению, позиция второго оппонента едва
намечена, карандашных пометок чрезвычайно мало, зато
позиция первого представлена достаточно полно.
Э.В. Ильенков обнаружил в существе философствования
М.К. Петрова дуализм, что в то время считалось смертным
грехом. "Пошлость", "вздор", "чушь" - этому обычному
марксистско-ленинскому лексикону М.К. Петров
противопоставлял почти сократово: "тише, не шуми" или
"прочитай до конца и не шуми". Он видел внимание к себе
и допускал самую строгую критику, сам много критиковал
и именно Э.В. Ильенкова. Но он видел также и то, что
внимание пробирается к нему сквозь идеологические линзы.
И дело не в том, что М.К. Петров пренебрегал Марксом,
напротив, пытался апробировать деятельностную теорию,
но даже, как заметил Э.В. Ильенков, "подсюсюкнуть"
в адрес социализма, желая быть напечатанным(см. с.
95-96 книги), он почитал идеи Маркса, равноценными идеям
мыслителей прошлого, что и было недопустимо.
Оба - и автор книги, и его критик - в то время принадПриглашение
к разговору
лежали к неофициальной философии и были друзьями.
Тем более резкими кажутся их внутренние интеллектуальные
сшибки, приведшие к разрыву.
Критика Э.В. Ильенкова сыграла свою роль: книга осталась
в столе М.К. Петрова. Это не значит, что в столе
остались его мысли. Напротив, у него было множество
учеников, которые переместились после запрета его преподавательской
деятельности к нему домой. Некоторые
подбирали его семена и, не взращивая, выдавали за зерна
собственной мысли. Он этому не противился, полагая, что
мысль потому и всеобща, что ею все могут пользоваться,
изменяя при употреблении. М.К. Петров принимал не столько
презумпцию понимания, сколько презумпцию непонимания,
свойственную людям, хотя надеялся, разумеется, на
первое. Как говорил М.Я. Гефтер, "понимания на блюдечке
с голубой каемкой никто не принесет. Понимание -
это работа, это преодоление чего-то существенного в нас
самих"^. В такого рода непонимании сам Михаил Константинович
и видел способность мысли выражать возможные,
в ней затаившиеся смыслы с целью ее коррекции,
уточнения, чем он и занимался всю жизнь.
Я не стану в этом кратком предисловии подробно рассказывать
философскую биографию Михаила Константиновича,
отослав читателя к книге "Язык, знак, культура" и
к моей статье, помещенной в газете "Советская культура"
от 29 апреля 1989 г. Напомню лишь основные события. Он
родился 8 апреля в Благовещенске, в 1940 г. поступил в
Ленинградский Кораблестроительный институт. Оба представляемых
ныне текста выдают в нем человека "водяного":
достаточно обратить внимание на его лексику. "Фарватер",
"русло сходящихся берегов", "болотца", "тощий
родничок", "плес взаимопонимания", "лодка", "вытянуть,
выгрести, проскочить мели", "утопить, бросить, пустить
вниз по течению" - это только с первой страницы "Искусства
и науки". "Пираты Эгейского моря" говорят сами за
себя. На войне был разведчиком, умевшим выходить из
самых опасных ситуаций. После войны - учеба в Военном
институте иностранных языков, работа начальником кафедры
Ростовского артиллерийского училища, аспирантура
в Институте философии АН СССР. Результатом аспи^Гефтер
М.Я. Память о гибели евреев нужна России. — Уроки Холокоста
и современная Россия. М., 1995, с. 14.
рантуры была не диссертация, а повесть "Экзамен не состоялся",
своего рода беллетристический трактат о "реализации
научно разработанных планов перестройки общества",
за который в 1962 г. он был исключен из партии. Повесть
в 1989 г. была опубликована в ж. "Дон", однако публикации
предшествовал рад коллизий.
Я вначале отнесла ее в "Знамя", где в то время работал
В.Я. Лакшин. Он повесть прочитал и резюмировал, что-де
вещь, конечно, важная, но вот художественно слабовата.
Мне пришлось эту "художественно слабоватую" вещь почти
утаскивать со стола другого зама, спешно дочитывавшего
ее. Речь, конечно же, шла не о слабости, а о "возможности"
публикации в то время, когда еще не осмотрелись,
не знали точно: можно ли? и оглядывались. Это подтвердилось
последующими хождениями по редакциям. Безусловно
понравившаяся повесть А. Стреляному не нашла
поддержки у начальства "Нового мира", а принявшему
решение о ее публикации "Дону" потребовался более именитый
автор предисловия к ней - я таковым не была. К
счастью, его согласился написать А. Стреляный.
Я рассказала эту историю для того, чтобы подчеркнуть
следующее. Недавно в ж. "Путь" вышла статья Е. Барабанова
"Философия снизу". Не будучи согласной с Е. Барабановым
в том, что в бО-е-80-е годы не было ни одного
философского текста, обращенного к бесцензурному читателю,
я совершенно согласна с ним в том, что перестроечное
и в значительной мере постперестроечное мышление
обнаружило "стадную верность общим местам" и политике
выжидания, выжидания разрешения "изменить границы
дозволенного"^. Но я хотела бы подчеркнуть, что подобные
вещи особенно сильны в около-каких-либо кругах
(окололитературных, околофилософских и пр.). Вряд ли
серьезный писатель или серьезный философ подвержен
стадному чувству, зная или хотя бы подозревая, что такого
рода индивиды - товар штучный.
В 1969 г. вышла работа М.К. Петрова "Предмет и цели
изучения истории философии" (Вопросы философии. 1969,
№ 2), в которой был заявлен подход к прошлым эпохам без
мерок современных идеологических установок, но с мерками,
заданными самими этими эпохами, то есть с точки
зрения культуры. Эта статья, жестоко раскритикованная в
^Барабанов Евгений. Философия снизу, с. 31, 6.
Приглашение к разговору
1970 г. в ж. "Коммунист" за тот самый дуализм, который
обнаружил в книге два года назад Э.В. Ильенков, послужила
сигналом к увольнению М.К. Петрова из РГУ "за невозможностью
использования на преподавательской работе
по философии". После этого он был зачислен в штат Высшего
Северокавказского научного центра с единственным
условием - неучастия в работе. Такая жизнь продолжалась
вплоть до 11 апреля 1987 г.-до дня его смерти. Так
что он не успел стать перестроечным и постперестроечным
человеком.
Что я хотела бы отметить в данной связи? Михаил Констатинович
одним из первых начинал то, что ныне называется
культурологией. Но он это начинал, вовсе не преследуя
целей "расширить пространство дозволенного". Как,
впрочем, не делали этого и многие другие культурологи:
они просто занимались каждый своим делом, вовсе не
полагая - в противовес Е. Барабанову, - будто культура
"традиционно безразлична к действительности "здесь-исейчас"",
будто сейчас "от историка культуры или историка
идей... культуролога и его труды отличает недостаточно
отрефлектированное воспроизводство верования в то, что
бытие - на этот раз не социально-классовое, а культурное
- всецело определяет сознание"^.
С этим утверждением трудно спорить, поскольку автор
берет его с потолка, никак не аргументируя. Более того, он
смешивает в одну кучу "всеразъясняющие", по его словам,
"категории культуры" - "типы культур", "типы ментальностей",
"культурные оппозиции", "культурные архетипы",
"культурные парадигмы", "диалоги культур", не менее бездоказательно,
а то и вовсе не зная предмета оспаривания,
утверждая, что все они, "по существу" (любопытно выяснить,
по какому?) выполняют функции "законов диалектики"
по отношению к "верному и всесильному" сверхзнанию"А
Ибо как можно, если предмет знать, помещать в
один ряд школу "диалога культур" с ее первенствующей
идеей произведения (уникальности, особенности) со школой
социальной антропологии с ее идеей ментальности
(общего)? Да и М.К. Петров из далека 60-х годов оспаривает
утверждения Е. Барабанова, предостерегая от подхода к
разным культурам с заранее заданным стандартным набо^Там
же, с. 13.
^Там же.
ром характеристик типа "идеальное - материальное", адресуя
упрек современным ему марксистам-ленинцам, что
они сознанием определяют бытие, то есть упрекая их обратным
тому, что думает о старой интелектуальной парадигме
Е. Барабанов. Вызывает удивление то, что в этой,
своего рода программной, статье Е. Барабанова о позиции
М.М. Бахтина сказано лишь, что ее главный признак - это
"смех, живое веселье, дистанцирующий юмор, противостоящий
всякому обособлению и замыканию в себе"^. Но
веселие духа - это вовсе не смех без причины, это радость
следования строгой проблемной мысли, логической работы
ума. Слов нет: в современной институированной философии
полно провинциализма, но вольно же называть философией
подделки под нее и вместо предметной критики,
вместо "школы и труда дисциплинированной мысли"^ заниматься
критикой "тривиальной литературы".
На первый взгляд, кажется, что в этом небольшом предисловии
я слишком много места уделяю статье Е. Барабанова,
где критикуется, чаще всего справедливо, современная
отечественная философия. Но даже там, где критика
справедлива, она беспредметна, она "вообще"; в ней предполагается
совершенно определенная негация любой мысли,
которая была в прошлом и есть в настоящем, пытающаяся
лишить ее философской отваги. Такая критика слишком
легка, ибо она не работает в логических контекстах,
избегает предметного анализа, действуя в сфере второсортных
схем, которые навязываются вполне серьезным философам.
К сожалению, иногда это имеет успех.
Когда М.К. Петров начал работать как культуролог, ему
важно было осмотреться в своем предмете и апробировать
новые понятия, такие, как трансляция, трансмутация, репродукция,
творчество, да и что собственно понимать под
термином "деятельность": воспроизведение человеком самого
себя или же воспроизведение навыков. Нежелание
констатировать два вида творчества - самотворчества человека
как искусства, куда наука, понятая как деятельность
по созданию идеализированных объектов, входит на
правах одного из его канонов, и творчества репродукции,
то есть творчества человеком отчуждающихся от него предметов
науки, или нечеловеческого, нормативного, и созда^Там
же, с. 32.
^Там же, с. 33.
ет, по его мнению, многочисленные недоразумения относительно
сущности науки и искусства. Выяснению этих
недоразумений посвящена книга "Искусство и наука", явившаяся
преддверием к книге "Язык, знак, культура".
Несколько слов о построении книги. Отсылки к литературе
в ней даются в конце. Б скобках внутри книги -
отсылки к источникам, как правило, к античным, или к
публикациям в литературных журналах и газетах. В подстрочных
примечаниях помещены пометы А.С. Арсеньева
(А.А.) и главным образом Э.В. Ильенкова (Э.И.) и ответы
на них (если таковые имеются) М.К. Петрова (М.П.). Таким
образом, подстрочные примечания представляют своеобразный
диалог двух философов по поводу текста, что
позволяет обнаружить не только внутренние тяжелейшие
напряженнейшие разногласия, но и методы ведения спора,
непосредственно вводящие в интеллектуальные философские
начала мысли. Рукописи, как и книга "Язык, знак,
культура", печатаются без сокращений и без изменений.
Редакторские примечания, относящиеся главным образом
к истории наследия или раскрывающие имена, которые не
всегда можно обнаружить в справочниках, вынесены в подстрочник.
Курсив в тексте и маргиналиях принадлежит
автору, выделенное полужирным шрифтом - оппонентам
М.К. Петрова.
С.С. Неретина
ИСКУССТВО И НАУКА
Когда жизнь сталкивает и надолго удерживает вместе
писателей, художников, ученых, философов, политиков,
будь то в палате или в палатке, у операционной или у
костра, не миновать разговора о творчестве, о смысле, о
личности, о свободе и ответственности. Всякий раз разговор
этот движется в странном каком-то русле сходящихся
берегов: день ото дня сближаются и растут обрывы непонимания,
все уже фарватер, все больше на нем коряг и
мелей. Так и кажется, что где-то там, за ближайшими поворотами,
все кончится тупиком - болотцем или тощим
родничком житейского неторопливого быта. А потом долго
еще не заживают раны и ссадины несостоявшегося
разговора, ноют занозы щепок и колючек, которые и вытаскивать-то
страшно, потому как без них и вообще ничего
нет - пусто. Диалог глухих - так это принято называть.
Но в действительно это выглядит еще хуже: глухие объясняются
на пальцах, а здесь и пальцы не помогают, как если
бы встретились на симпозиуме, шумят, веселятся, горюют
глухие и слепые. И все же хочется надеяться, что тупика
нет. Индукция - не жена Цезаря, и даже десяток разговоров
не всегда предопределяют одиннадцатый. Хочется верить,
что за ближайшим поворотом не болото, а плес взаимопонимания.
Только нужно вот вытянуть, выгрести, проскочить
мели. Ведь дело-то не в том, что все мы в одной
лодке, а в том, что есть в этой лодке нечто весьма более
ценное и важное, чем любой из нас, чего нельзя утопить,
бросить, пустить вниз по течению. Стоит попробовать понять
друг друга, сегодня это просто необходимо.
Отсюда мы и начинаем разговор об искусстве и науке,
поскольку, нам кажется, именно писатель и ученый образуют
сегодня два полюса взаимонепонимания, где ответы
на вопросы типа: "Вы читали Шекспира?", "Вы слышали
об эксперименте Янга и Ли?"^, признаются равносильными
доказательствами приобщенности человека к миру куль1
Янг (Ян Чжэньнин, р. 1922) и Ли Цзувдао (р. 1926) - физикитеоретики,
в 1956 г. выдвинувшие гипотезу о несохранении четности в
слабых взаимодействиях, нобелевские лауреаты 1957 г. - С.Н.
Искусство и наука_________________13
туры или дремучего его невежества. Автор этих заметок -
философ, и как философу ему менее всего приходится рассчитывать
на то, что стену непонимания можно разбить
одним ударом. Таких вещей не бывает, здесь действует закон
Аристотеля, по которому много и многим нужно искать
и находить, чтобы получить заметную величину. Поэтому
все, о чем будет написано ниже, следует понимать не
как изложение какой-то установившейся и претендующей
на полноту концепции, с которой, конечно же, вряд ли
кому придет в голову соглашаться, а как приглашение к
разговору, к совместному поиску почвы для разговора.
1.0 текущем моменте
После бурных дискуссий физиков и лириков о совершенствах
и несовершенствах природы человеческой, о
машине и человеке, об искусственном и естественном, все
как будто бы уже выяснено между наукой и искусством,
спор затих. Доведенные на тренажерах до машинных кондиций
космонавты наскоро слушают лекции по эстетике,
пришивают дополнительные карманы для томиков Есенина,
отбывают в миры иные, а оставленные на родной земле
гуманитарные магдалины льют слезы в океан разлук, с беспокойством
прикидывают сроки второго пришествия. Все
успокоилось, только кое-где прорвется еще физическое,
полузадушенное: "А все равно она мыслит!", да прошелестит
лирический шепоток: "На-кось, выкуси!".
В самом деле, совсем еще недавно гремели трубы и
литавры генерального, последнего вторжения. Точные методы
шли на штурм гуманитарных заповедников. Неслись
отовсюду победные реляции: Машина переводит! Машина
сочиняет стихи! Машина выдает ученому всю необходимую
информацию! Машина судит! Машина выбирает президентов!
В упоении первыми успехами мечталось о божественном
и великом. Не сотворить ли из полупроводниковой
глины какую-нибудь цивилизацию? Не организовать
ли науку без ученых? Не приспособить ли человеку
портативную память объемом с Ленинку? Даже самые трезвые
головы несли дань машине. Дж. Бернал, например три
года назад писал о биологическом барьере и его прорыве:
"Этот прорыв разума за пределы биологических ограничений
приведет в конечном счете к новому симбиозу машины
и человека. Раньше человек использовал машины. Те14
перь человек и машина образуют единое целое. Они могут
и должны будут научиться думать вместе" (1, с. 265).
А вот сегодня ничего этого нет. С боем завоеванные
позиции отдаются скромно и без лишней шумихи. Мелькнет
в "Science" сообщение о прекращении ассигнований
на работы по машинному переводу. Недавний энтузиаст,
следуя примеру Н. Винера, членораздельно и ясно пройдется
по адресу "машинопоклонников". Экономист вдруг
прикинет расходы на программирование, на постредакцию,
на машинное время и схватится за голову.
Что же случилось? Что кроется за этим смущенным
ропотом отступления, за "фундаментальными трудностями",
"полувероятностными заключениями", "миграционными
характеристиками", "родительскими группами", "типологическим
развитием" и т.п.? Если попытаться выразить
все эти неодолимые помехи одним словом, то самым
подходящим было бы творчество. Правда, речь здесь идет
не о творчестве в традиционном его понимании или, вернее,
непонимании; не о творчестве экстаза, горения, озарения
и т.д. Творчество приобретает более четкие контуры,
предстает чем-то более обыденным, простым и понятным
- особым типом человеческой деятельности, которая совершается
по своим правилам и несет определенную социальную
функцию. Попытки исследовать точными методами
язык, поэзию, музыку, художественную прозу, системы
коммуникации и информации, хотя они и не дали ожидаемых
результатов, не прошли даром. Они вскрыли, привели
в связь группу давно известных в общем-то явлений, то
есть, говоря философским языком, опредметили творчество
как таковое, сыграли по отношению к творчеству ту
роль, которую сыграл по отношению к Журдену учитель
философии. Возникли условия для самосознания творчества,
ибо те самые камни преткновения, которые вскрывались
по ходу исследований как "фундаментальные трудности",
оказались вместе с тем и фундаментальными характеристиками
самого творчества.
2. Творчество и репродукция
Искусство, как и наука, относится к творческому типу
деятельности, но чтобы понять особенности этого типа, а
также и возможности конфликта двух типов творческой
"^..
Искусство и наука_________________15
деятельности, нам следует разобраться с типом деятельности
нетворческой, с репродукцией. Репродукция - основной
тип биологической и социальной деятельности, на
котором держится все то, что мы называем реальностью,
действительностью, определенностью, объективностью,
законом, системой. И в социальном целом, и в жизни каждого
из нас репродуктивной схеме подчинена подавляющая
часть жизнеотправлений: все навыки, технологические
процессы, труд, обучение, образование, гражданские и
пр. политические, ритуальные процедуры. Смысл репродукции
- количественное умножение одних и тех же по
качеству схем для того, чтобы получить серию одинаковых
результатов. Основная функция репродукции - производство
для потребления.
Репродукция - излюбленная мишень нападок со стороны
искусства и философии искусства. Идет ли речь об
отчуждении, частичности, маленьком человеке, винтике,
мозговом придатке, ответственности, абсурде, в подоснове
рассуждений всегда и всюду оказывается репродукция. Когда
А. Камю, например, пишет о морали 8-часового рабочего
дня, о механической жизни как предпосылке абсурда, он
пишет именно о репродукции: "Подъем, дорога на работу,
четыре часа в конторе или на фабрике, обед, улица, четыре
часа работы, сон, понедельник, вторник, среда, четверг,
пятница, суббота, - один и тот же ритм без передышки..."
(2, S. 16). Именно от этой устоявшейся репродуктивности
бытия, от его "бочкотарности", и начинаются, собственно,
все прыжки, скачки, бунты, конфликты, сюжеты, интриги,
поскольку, и в этом правы литераторы и философы, нет
ничего более скучного, страшного, отупляющего и вместе
с тем основательного, чем устоявшийся порядок жизни,
каким бы он ни был.
И все же было бы безнадежным донкихотством, заведомо
антисоциальной акцией пытаться отрицать репродукцию
вообще, поднимать руку на это спасительное и для
человека и для общества свойство всего живого. Без репродукции
мы оказались бы не в состоянии встать с постели,
превратились бы в буридановых ослов, постоянно решающих
те бесконечные цепочки выборов, которые с помощью
репродукции образуют наезженную и бездумную колею
нашей жизни, освобождая и голову и время для других
занятий. В ее установившихся формах репродукция образует
каркас стабильности социального бытия, основание
преемственности и "вечности" этого бьггия, его инерции,
его независимости от смены поколений, входящих в жизнь
и уходящих из жизни. Репродукция - родной дом человека,
привычный и обжитый. Его он застает готовым при
рождении, его он получает в наследство и оставляет своим
потомкам, над ним он бьется всю жизнь, стараясь перестроить
его по собственной мерке или по мерке своих представлений
о том, что может потребоваться его потомкам.
Только в отношении к этому дому, к репродукции, нечто
может приобретать какой-то смысл и какое-то значение.
Поэтому репродукция выступает всеобщим фоном
любых ввдов творчества. Все они ориентированы на репродукцию,
предполагают ее, отталкиваются от нее и отрицают
ее, существуют для нее, отчуждают в нее свои продукты,
преобразуют ее. И если основная функция репродукции
- производство для потребления, то функция творчества
- производство самой репродукции, ее обновление
и изменение.
Как способы производства репродукции все виды творчества,
в том числе наука и искусство, общи в главном: в
них нет повтора. Творческая деятельность, совершается ли
она в науке или искусстве, подчинена запрету на плагиат,
то есть если в репродукции стабилизировано качество, то в
творчестве, напротив, стабилизировано количество, и деятельность
здесь направлена на умножение качества. Если
на "выходе" из репродукции мы встречаем бесконечные
ряды близнецов - тракторов, бутылок пива, выпускников
средней школы, различия между которыми остаются "в
пределах допусков" для данного рада, то на "выходе" из
творчества перед нами ряды различений, в которых ни один
элемент не повторяет предшественников и не будет повторен
в будущем.
Конечно, и в продуктах творчества есть некоторая степень
подобия, позволяющая нам уверенно отличать, к какому
виду творчества относится тот или иной продукт, но
подобие в творчестве мало походит на подобие в репродукции.
В репродукции господствует закон, он остается в повторах
как неизменный скелет деятельности, ее программа,
которой здесь подчинено все: любая дополнительная деятельность,
если она появляется, следует здесь принципу
Искусство и наука_________________17
отрицательной обратной связи, то есть уничтожает рассогласования
и отклонения - все то, что угрожает выполнению
программы и может повести к появлению на выходе
"оригинального", выходящего за пределы допуска. Любая
оригинальность, любое своеобразие здесь брак, и репродукция
в этом смысле есть царство кибернетики. Все в
репродукции допускает функциональное определение и,
соответственно, все - от продажи газированной воды и
автобусных билетов до исполнения самых высоких и уважаемых
должностей - можно в принципе поставить на
автоматическое регулирование.
А в творчестве действует канон. Он также остается в
качественных различениях как устойчивое,
...Закладка в соц.сетях
