Жанр: Философия
Одномерный человек
...льному
управлению видит в ней проект бесконечной
фукционирующей материи (matter-in-function), т.е. всего
лишь материал для теории и практики. В этой форме
мир-объект входит в конструкцию технологического
универсума - универсума интеллектуальных и физических
средств, средств в себе. Таким образом, природа
представляется как подлинно "гипотетическая" систе220
6. От негативного мышления к позитивному
ма, зависящая от обосновывающего и верифицирующего
субъекта.
Процессы обоснования и верификации могут быть
чисто теоретическими, но они никогда не происходят
в вакууме, а их завершением никогда не является частное,
индивидуальное сознание. Гипотетическая система
форм и функций становится зависимой от другой системы
- предустановленного универсума целей, в котором
и для которого она развивается. То, что казалось
внешним, чуждым теоретическому проекту, в дальнейшем
оказывается частью самой его структуры (метода
и понятий); чистая объективность обнаруживает себя
как объект для субъективности, который и определяет
цели, Телос. В построении технологической действительности
такой вещи как чисто рациональный научный
порядок просто не существует; процесс технологической
рациональности - это политический процесс.
Только технология превращает человека и природу
в легко заменяемые объекты организации. Универсальная
эффеетивность и производительность аппарата, который
регламентирует их свойства, маскируют специфические
интересы, организующие сам аппарат. Иными
словами, технология стала великим носителем овеществления
- овеществления в его наиболее развитой и
действенной форме. Дело не только в том, что социальное
положение индивида и его взаимоотношения с
другими, по-видимому, определяются объективными качествами
и законами, но в том, что эти качества и законы,
как нам кажется, теряют свой таинственный и
неуправляемый характер; они предстают как поддающиеся
исчислению проявления (научной) рациональности.
221
II. Одномерное мышление
Мир обнаруживает тенденцию к превращению в материал
для тотального администрирования, которое поглощает
даже администраторов. Паутина господства стала
паутиной самого Разума, и это общество роковым образом
в ней запуталось. Что же касается трансцендирующих
способов мышления, то они, по-видимому, трансцендируют
сам Разум.
В этих условиях научное мышление (научное в широком
смысле, в противоположность путанному, метафизическому,
эмоциональному, нелогичному мышлению)
за пределами физических наук принимает форму чистого
и самодостаточного формализма (символизма), с
одной стороны, и тотального эмпиризма, с другой. (Контраст
еще не означает конфликта. Достаточно упомянуть
вполне эмпирическое применение математики и
символической логики в электронной промышленности).
В отношении существующего универсума дискурса
и поведения непротиворечивость и неспособность к
трансцендированию является общим знаменателем. Тотальный
эмпиризм обнаруживает свою идеологическую
функцию в современной философии. Что касается этой
функции, мы рассмотрим некоторые аспекты лингвистического
анализа в следующей главе. Цель данного
обсуждения - подготовить почву для попытки указать
те препятствия, которые не позволяют этому эмпиризму
реально соприкоснуться с действительностью и установить
(или скорее восстановить) понятия, способные
разрушить эти препятствия.
7. Триумф позитивного мышления:
одномерная философия.
Целью переопределения мышления, помогающего координированию
мыслительных операций с операциями
в социальной действительности, является терапия. Если
мышление пытаются излечить от преступания концептуальных
рамок, которые либо чисто аксиоматичны
(логика, математика), либо соразмерны существующему
универсуму дискурса и поведения, то тем самым его
пределом делают уровень самой действительности. Таким
образом, лингвистический анализ претендует на
излечение мышления и речи от смешения метафизических
понятий - от "призраков" менее зрелого и менее
научного прошлого, которые все еще появляются в
сознании, хотя не ясно, что они обозначают и что объясняют.
Акцент приходится на терапевтическую функцию
философского анализа - исправление ненормального
поведения в мышлении и речи, устранение неясностей,
иллюзий и странностей или по крайней мере их обнаружение.
В главе 4 я рассматривал терапевтический эмпиризм
социологии, проявляющийся в выявлении и исправлении
ненормального поведения на промышленных предприятиях,
каковая процедура предполагала исключение
критических понятий, способных соотнести такое поведение
с обществом в целом. В силу этого ограничения
II. Одномерное мышление
теоретическая процедура превращается в непосредственно
практическую. Она создает методы улучшенного
управления, более безопасного планирования, повышенной
эффеетивности и более точного расчета. Осуществляемый
путем исправления и улучшения, этот анализ
находит свое завершение в утверждении; эмпиризм
обнаруживает себя как позитивное мышление.
Философский анализ не предполагает, в сущности,
такого непосредственного применения. В отличие от
форм реализации социологии и психологии, терапевтический
подход к мышлению остается академическим.
Разумеется, точное мышление, освобождение от метафизических
призраков и бессмысленных понятий вполне
может быть принято как самоцель. Более того, лечение
мышления в лингвистическом анализе является
его собственным делом и его собственным правом. Его
идеологический характер не должен быть предопределен
соотнесением борьбы против концептуального трансцендирования
за пределы существующего универсума
дискурса с борьбой против политического трансцендирования
за пределы существующего общества.
Как всякая философия, заслуживающая своего имени,
лингвистический анализ сам говорит о себе и определяет
свой собственный подход к действительности.
Предметом своего главного интереса он провозглашает
разоблачение трансцендирующих понятий и ограничивает
пространство своей референции обыденным словоупотреблением
и разнообразием преобладающих форм
поведения. С помощью этих характеристик он описывает
свое место в философской традиции - а именно,
на противоположном полюсе по отношению к тем спо224
7. Триумф позитивного мышления: одномерная философия
собам мышления, которые выработали свои понятия в
напряженном противоречии с господствующим универсумом
дискурса и поведения.
С точки зрения установившегося универсума такие
противостоящие способы мышления представляют собой
негативное мышление. "Сила негативного" - вот
принцип, который направляет развитие понятий, так
что противоречие становится определяющим качеством
Разума (Гегель). Причем последнее не ограничивается
определенным типом рационализма; оно также было
важнейшим элементом в эмпирической традиции. Эмпиризм
вовсе не обязательно позитивен; его подход к
существующей действительности зависит от конкретного
измерения опыта, которое действует как источник
знания и как базовое пространство референции. Например,
сенсуализм и материализм кажутся per se негативными
по отношению к обществу, в котором первостепенные
инстинктивные и материальные потребности
остаются неудовлетворенными. Напротив, эмпиризм лингвистического
анализа движется в рамках, которые не
допускают такого противоречия - ограничение, налагаемое
на себя преобладающим поведенческим универсумом,
способствует тому, что позитивная установка
становится внутренне ему присущей. Забывая о том,
что подход философа должен быть строго нейтральным,
анализ, заранее связавший себя обязательствами, капитулирует
перед силой позитивного мышления.
Прежде чем показать идеологический характер лингвистического
анализа, я должен попытаться объяснить
мою по видимости произвольную и пренебрежительную
игру с терминами "позитивный" и "позитивизм" с
II. Одномерное мышление
помощью короткого комментария по поводу их происхождения.
Со времени его первого употребления, по
всей вероятности, в сен-симонистском направлении, термин
"позитивизм" обозначал (1) обоснование когнитивного
мышления данными опыта; (2) ориентацию
когнитивного мышления на физические науки как модель
достоверности и точности; (3) веру в то, что прогресс
знания зависит от этой ориентации. Следовательно,
позитивизм - это борьба против любой метафизики,
трансцендентализма и идеализма как обскурантистских
и регрессивных способов мышления. В той степени, в
какой данная действительность научно познается и преобразовывается,
в той степени, в какой общество становится
индустриальным и технологическим, позитивизм
находит в обществе средство для реализации (и
обоснования) своих понятий - гармонии между теорией
и практикой, истиной и фактами. Философское
мышление превращается в аффирмативное (affirmative)
мышление; философская критика критикует внутри социальных
рамок и клеймит непозитивные понятия как
всего лишь спекуляцию, мечты и фантазии'.
Универсум дискурса и поведения, начинающий заявлять
о себе в позитивизме Сен-Симона,- это универсум
технологической действительности. В нем мир1
Конформистская установка позитивизма по отношению к радикально
нонконформистским способам мышления впервые проявилась, возможно,
в позитивистском осуждении Фурье. Сам Фурье (в La Fausse
Industne, 1835, vol.I, p. 409) увидел во всеобщей коммерциализации
буржуазного общества плод "нашего прогресса в рационализме и позитивизме".
Цитируется по Andre Lalande, Vocabuknre Technique et Critique
de fa Philosophic, (Paris, Presses Universitaires de France, 1956) p. 792. 0
различных коннотацнях термина "позитивный" в новой социальной
науке и в оппозиции к "негативному" см. Doctrine de Scant-Simon, ed.
Bourgle and Halevy (Paris, Riviere, 1924), p. 181 f.
7. Триумф позитивного мышления: одномерная философия
объект трансформируется в средство. Многое из того,
что все еще находится за пределами инструментального
мира - непобежденная, слепая природа - теперь вполне
по силам научно-техническому прогрессу. Некогда
представлявшее собой подлинное поле рациональной
мысли, метафизическое измерение становится иррациональным
и ненаучным. Разум, опираясь на свои собственные
воплощения, отвергает трансценденцию.
На более поздней стадии развития современного позитивизма
научно-технический прогресс перестает быть
мотивацией этого отталкивания; однако противоречие
мышления не становится менее острым, ибо философия
предписывает его себе как собственный метод. Современность
прилагает огромные усилия для того, чтобы
создать границы для философии и ее истины, даже
сами философы утверждают скромные возможности и
неэффективность философии. Действительность становится
для нее неприкосновенной; ей привито отвращение
к преступанию границ.
Презрительное отношение Остина к альтернативам
обыденного словоупотребления и дискредитация им того,
что мы "выдумываем, сидя вечером в креслах";
уверения Витгенштейна, что философия "оставляет все
как есть" - такие утверждения' демонстрируют, на мой
взгляд, академический садо-мазохизм, самоуничижение
и самоосуждение тех интеллектуалов, чья работа не
1 Подобные декларации см. в Ernest Gellner, Words And Things (Boston,
Beacon Press, 1959), p. 100, 256 ff. Суждение о том, что философия оставляет
все как есть, может быть верно в контексте тезиса Маркса о Фейербахе
(где он в то же время опровергает это) или как самохарактеристика
неопозитивизма, но это неверно в отношении философской
мысли вообще.
II. Одномерное мышление
дает выхода в научных, технических или подобных
достижениях. Эти утверждения о скромности и зависимости
как будто возвращают нам юмовское настроение
справедливого удовлетворения ограниченностью разума,
которая, будучи однажды признанной и принятой,
оберегает человека от бесполезных интеллектуальных
приключений, но позволяет ему уверенно ориентироваться
в данной окружающей обстановке. Но если Юм,
развенчивая субстанции, боролся с могущественной идеологией,
то его последователи сегодня трудятся для
интеллектуального оправдания того, что для общества
давно уже не в новинку - а именно, дискредитации
для альтернативных способов мышления, противоречащих
утвердившемуся универсуму дискурса.
Заслуживает анализа стиль, посредством которого
представляет себя этот философский бихевиоризм. Он
как бы колеблется между двумя полюсами - изрекающего
авторитета и беззаботной общительности. Обе
тенденции неразличимо слились в беспрестанном употреблении
Витгенштейном императива с интимным или
снисходительным *du^ ("ты")^ или в начальной главе
работы Гильберта Райля "Понятие ума", где за представлением
"декартовского мифа" как "официальной
I Philosophical Investigations (New York: Macrnillan, 1960): "Und deine
Sknipel sind Missverst^ndnisse. Deine Fragen beziehen sich auf Wurter..."
(S. 49). "Denk doch einmal gamicht an das Verstehen als 'seelichen
Vorgang'l - Denn das ist die Redeweise, die dich verwirrt. Sondem frage
dich..." (S. 61). "Oberlege dir folgenden Fall..." (S. 62) и тд.*
* "И твои сомнения суть [всего лишь] недоразумения. Источник
твоих вопросов - в словах..." "Перестань думать о понимании как о
душевном процессе! Ведь это просто способ выражения; вот что тебя
запутывает. В противном случае я спрошу тебя..." "Обдумай-ка следующий
случай..." (нем.).
7. Триумф позитивного мышления: одномерная философия
доктрины" об отношении тела и сознания следует предварительная
демонстрация его "абсурдности", заставляющая
вспомнить Джона Доу, Ричарда Роу и то, что
они говорили о "Рядовом Налогоплательщике".
Повсюду в работах представителей лингвистического
анализа мы видим эту фамильярность уличного прохожего,
чья речь играет ведущую роль в лингвистической
философии. Непринужденность же необходима, поскольку
она с самого начала исключает высокопарный
лексикон "метафизики"; не оставляя пространства для
интеллектуального нонконформизма, она высмеивает
тех, кто пытается мыслить. Язык Джона Доу и Ричарда
Роу - это язык человека с улицы, язык, выражающий
его поведение и, следовательно, символ конкретности.
Однако он также символ ложной конкретности. Язык,
который доставляет большую часть материала для анализа,-
это очищенный язык, очищенный не только от
"неортодоксального" лексикона, но и от средств выражения
любого другого содержания, кроме того, которым
общество снабдило своих членов. Философ лингвистического
направления застает этот язык как свершившийся
факт и, принимая его в таком обедненном
виде, изолирует его от того, что в нем не выражено,
хотя и входит в существующий универсум дискурса
как элемент и фактор значения.
Выказывая уважение к преобладающему разнообразию
значений и употреблений, к власти и здравому
смыслу повседневной речи, в то же самое время не допуская
(как посторонний материал) в анализ того, что
такая речь говорит об обществе, которому она принадлежит,
лингвистическая философия еще раз подавляет
II. Одномерное мышление
то, что непрерывно подавляется в этом универсуме дискурса
и поведения. Таким образом, лингвистический
анализ абстрагируется от того, .что обнаруживает узус
обыденного языка,- от калечения человека и природы.
Авторитет философии дает благословение силам, которые
создают этот универсум.
Более того, слишком часто оказывается, что ана."из
направляется даже не обыденным языком, но скорее
раздутыми в их значении языковыми атомами, бессмысленными
обрывками речи, которые звучат как разговор
ребенка, вроде "Сейчас это кажется мне похожим
на человека, который ест мак", "Он видел малиновку",
"У меня была шляпа". Витгенштейн тратит массу проницательности
и места на анализ высказывания "Моя
метла стоит в углу". Как характерный пример, я процитирую
изложение анализа из работы Дж. Остина
"Другие сознания"':
Можно различать два довольно отличающихся вида колебания.
(а) Возьмем случай, где мы пробуем что-нибудь на вкус.
Мы можем сказать: "Я просто не знаю, что это: я никогда
раньше не пробовал ничего подобного... Нет, это бесполезно:
чем больше я думаю об этом, тем больше теряюсь:
это совершенно индивидуально и ни на что не похоже,
это абсолютно уникально для моего опыта!" Это иллюстрация
случая, когда я не могу найти ничего в моем
прошлом опыте, с чем можно было бы сравнить данный
случай: я уверен, что не пробовал раньше ничего, что
^ Logic and Language, Second Series, ed. A. Flew (Oxford, Blackwell,
1959), p. 137 f. (примечания Остина опускаются). Здесь философия
также демонстрирует свою приверженность повседневному употреблению
путем использования разговорных сокращений обыденной речи типа:
"Don't...", "isn't..."
7. Триумф позитивного мышления: одномерная философия
было бы ощутимо похоже на это, что позволяло бы
воспользоваться тем же описанием. Этот случай, хотя и
достаточно характерный, незаметно переходит в более
общий тип, когда я не вполне уверен, или лишь относительно
уверен, или практически уверен, что это вкус,
скажем, лаврового листа. Во всех подобных случаях я
пытаюсь определить данный случай путем поиска в моем
прошлом опыте чего-либо похожего, какого-либо сходства,
в силу которого он заслуживает с большей или
меньшей определенностью описания тем же самым словом,
более или менее удачно.
(Ь) Второй случай иного рода, хотя и вполне естественно
объединяется с первым. Здесь моя задача заключается
в том, чтобы смаковать данное ощущение, всматриваться
в него, добиваться яркого ощущения. Я не уверен, что
это действительно вкус ананаса: не может ли это быть
что-то вроде него, привкус, острота, недостаточно острое,
приторность, вполне характерная для ананаса? Нет ли
здесь своеобразного оттенка зеленого, который исключал
бы розово-лиловый и вряд ли подошел бы гелиотропному?
А может быть, это несколько странно: мне нужно
приглядеться внимательнее, осмотреть еще и еще: может
быть, здесь просто несколько неестественное мерцание,
так что это не совсем похоже на обыкновенную воду.
В том, что мы на самом деле чувствуем, есть недостаток
остроты, который должен быть исправлен не мышлением,
или не просто мышлением, а острой проницательностью,
сенсорной способностью различения (хотя, разумеется,
это верно, что продумывание других и более отчетливо
проговоренных случаев нашего прошлого опыта может
помочь и помогает нашей способности различения).
Чему можно возразить в этом анализе? Его вряд ли
можно превзойти по точности и ясности - он верен.
Но это все, и я утверждаю, что этого не только .недостаточно,
но это разрушительно для философского
II. Одномерное мышление
мышления и критического мышления как такового.
С точки зрения философии возникают два вопроса:
(1) может ли объяснение понятий (или слов) ориентироваться
на действительный универсум обыденного
дискурса и находить в нем свое завершение?
(2) являются ли точность и ясность самоцелью, или
же они служат другим целям?
Я отвечаю утвердительно на первый вопрос в том,
что касается его первой части. Самые банальные речевые
примеры могут, именно вследствие их банальности,
прояснять эмпирический мир в его действительности
и служить для объяснения нашего мышления и высказываний
о нем - как в анализе группы людей, ожидающих
автобус у Сартра, или в анализе ежедневных
газет, проведенном Карпом Краусом. Такие анализы
объясняют, почему они трансцендируют непосредственную
конкретность ситуации и ее выражение. Они трансцендируют
ее в направлении движущих сил, которые
создают эту ситуацию и поведение говорящих (или
молчащих) людей в этой ситуации. (В только что процитированных
примерах эти трансцендентные факторы
прослеживаются вплоть до общественного разделения
труда.) Таким образом, анализ не завершается в универсуме
обыденного дискурса, он идет дальше и открывает
качественно иной универсум, понятия которого могут
даже противоречить обыденному.
Приведу другую иллюстрацию: такие предложения,
как "моя метла стоит в углу", можно было бы встретить
в гегелевской Логике, но там они были бы разоблачаемы
как неуместные или даже ложные примеры. Они были
бы признаны ненужным хламом, подлежащим преодо232
7. Триумф позитивного мышления: одномерная философия
лению дискурсом, который в своих понятиях, стиле и
синтаксисе принадлежит иному порядку,- дискурсом,
для которого отнюдь не "ясно, что каждое предложение
в нашем языке - "норма именно в том виде, в каком
оно есть""'. В этом случае верно скорее совершенно
противоположное - а именно, что каждое предложение
гак же мало "в норме", как и мир, для которого этот
язык служит средством обшения.
Едва ли не мазохистская редукция речи к простой
и общепринятой превратилась в программу: "если слова
"язык", "опыт", "мир" имеют применение, то оно должно
быть таким же простым, как применение слов "стол",
"лампа", "дверь""^. Мы должны "придерживаться предметов
повседневного мышления, а не блуждать без пути
и воображать, что мы должны описывать крайние тонкости..^
- как будто это единственная альтернатива
и как будто термин "крайние тонкости" в меньшей
степени подходит для витгенштейновских игр с языком,
чем для кантовской Критики чистого разума. Мышление
(или по крайней мере его выражение) не просто
втискивается в рамки общеупотребительного языка, но
ему также предписывается не спрашивать и не искать
решений за пределами того, что уже есть. "Проблемы
решаются не посредством добывания новой информации,
а путем упорядочения того, что мы уже знаем"^
Мнимая нищета философии, всеми своими понятиями
привязанной к данному положению дел, не способна
* Wittgenstein, Philosophical Inoestigations. loc.cit., p. 45.
2 lUd., p. 44.
3 lhd., p. 46.
* ltnd., p. 47.
9 Одшяиряыв челомг 23"J
П. Одномерное мышление
поверить в возможность нового опыта. Отсюда полное
подчинение власти фактов - только лингвистических
фактов, разумеется, но общество говорит на этом языке,
и нам ведено повиноваться. Запреты строги и авторитарны:
"Философия ни в коем случае не может
вмешиваться в практическое употребление языка"^ "И
мы не можем выдвигать какую-либо теорию. В наших
рассуждениях не должно быть ничего гипотетического.
Мы должны устранить всякое объяснение, поставив на
его место только описание"^.
Можно спросить, что же остается от философии?
Что остается от мышления, разумения, если отвергается
все гипотетическое и всякое объяснение? Однако на
карту поставлены не определение или достоинство философии,
но скорее шанс сохранить и защитить право,
потребность думать и высказываться в понятиях, отличных
от обыденно употребляемых, значение, рациональность
и значимость которых проистекает именно
от их отличия. Это затрагивает распространение новой
идеологии, которая берется описывать происходящее
(и подразумеваемое), устраняя при этом понятия, способные
к пониманию происходящего (и подразумеваемого).
Начнем с того, что между универсумом повседневного
мышления и языка, с одной стороны, и универсумом
философского мышления и языка, с другой,
существует неустранимое различие. В нормальных обстоятельствах
обыденный язык - это прежде всего язык
поведения - практический инструмент. Когда кто-ли1
ltnd., р. 49.
2 Und., p. 47.
7. Триумф позитивного мышления: одномерная философия
бо действительно говорит "Моя метла стоит в углу",
он, вероятно, имеет в виду, что кто-то другой, действительно
спросивший о метле, намеревается там ее
взять или оставить, будет удовлетворен или рассержен.
В любом случае это предложение выполнило свою функцию,
вызвав поведенческую реакцию: "следствие стирает
причину; цель поглотила средство"'.
Напротив, если в философском тексте или дискурсе
субъектом суждения становится слово "субстанция",
"идея", "человек", "отчуждение", не происходит и не
подразумевается никакой трансформации значения в
поведенческую реакцию. Слово остается как бы неосуществленным
- кроме как в мышлении, где оно может
дать толчок другим мыслям. И только через длинный
ряд опосредований внутри исторического континуума
суждение может войти в практику, формируя и направляя
ее. Но даже и тогда оно остается неосуществленным
- только высокомерие абсолютного идеализма настаивает
на тезисе о конечном тождестве мышления и
его объекта. Таким образом, те слова, с которыми имеет
дело философия, вряд ли когда-либо смогут войти в
употребление "такое же простое... как употребление
слов "стол", "лампа", "дверь"".
Таким образом, внутри универсума обыденного дискурса
точность и ясность недостижимы для философии.
Философские понятия осваивают то измерение факта и
значения, которое придает смысл атомизированным фразам
или словам обыденного дискурса "извне", показывая
1 П. Валери, Поэзия и абстрактная мысль//П. Валери, 06 искусстве,
М., 1993, с. 330.
9- 235
II. Одномерное мышление
существенность этого "вне" для понимания обыденного
дискурса. Или если сам этот универсум становится
предметом философского анализа, язык философии становится
"метаязыком"'. Даже там, где он оперирует
простыми понятиями обыденного дискурса, он сохраняет
свой антагонистический характер. Переводя установившийся
опытный контекст значения в контекст
его действительности, он абстрагируется от непосредственной
конкретности ради того, чтобы достичь истинной
конкретности.
При рассмотрении цитированных выше примеров лингвистического
анализа с этой позиции обнаруживается
спорность их значимости как предметов философского
анализа. Может ли даже самое точное и проясняющее
описание вкуса чего-то, напоминающего или не напоминающего
ананас, как-то содействовать философскому
познанию? Может ли оно каким-либо образом служить
критикой, в которой на карту поставлена проблема
условий человеческого существования, но никак не условий
медицинского или психологического тестирования
вкуса,- критикой, которая, без сомнения, не является
целью анализа Остина. Объект анализа, извлеченный
из более широкого и более плотного контекста, в котором
живет и высказывается говорящий, выводится
из всеобщей среды, формирующей и превращающей
понятия в слов
...Закладка в соц.сетях
