Жанр: Философия
Избранное
...я "Возлюби ближнего твоего, как самого себя". В действительности
иудео-христианские нормы братской любви коренным образом
отличаются от этики справедливости. Любить ближнего - значит чувствовать
ответственность за него и ощущать себя единым с ним, в то
время как этика справедливости означает не чувство ответственности
и единства, а далекие, отчужденные отношения; она предполагает уважение
прав ближнего, но не любовь к нему. Не случайно золотое правило
стало в наше время самой распространенной религиозной максимой; это
оттого, что при толковании в смысле этики справедливости оно всем
понятно, и все охотно ему следуют. Но практика любви должна начинаться
с осознания различия между справедливостью и любовью. ,
Здесь, однако, возникает важный вопрос. Если все устройство нашего
общества и нашей экономики основано на том, что каждый ищет выгоды
для себя, если его руководящим принципом является эгоцентризм, смягченный
лишь этическим принципом справедливости, то как может человек
заниматься делами, жить и действовать в рамках существующего
общественного строя и в то же время по-настоящему любить? Разве
последнее не означает, что нужно отказаться от всех мирских интересов
и разделить жизнь бедняков? Христианские монахи и такие люди, как
Лев Толстой, Альберт Швейцер и Симона Вей, подняли этот вопрос
и ответили на него решительным образом. Есть еще и другие, разделяющие
мнение о принципиальной несовместимости любви с обычной
мирской жизнью в нашем обществе. Они приходят к выводу, что говорить
о любви сегодня - значит лишь участвовать во всеобщем обмане;
они заявляют, что в сегодняшнем мире любить может только мученик
или сумасшедший, а значит, весь разговор о любви не более чем
проповедь. Эта вполне приемлемая, заслуживающая уважения точка
зрения с готовностью предоставляет рационалистическое объяснение
цинизму. В самом деле, ее безоговорочно разделяет средний человек,
который думает: "Я не против того, чтобы быть хорошим христианином,
но если бы я относился к этому серьезно, то мне пришлось бы
голодать". И "радикально настроенные", и средние люди представляют
собой автоматы, неспособные любить, и разница между ними лишь
в том, что последние этого не понимают, в то время как первые это
знают и считают этот факт "исторической необходимостью".
Я убежден, что признание абсолютной несовместимости любви
и "нормальной" жизни справедливо только в отвлеченном смысле.
Принцип, на котором основано капиталистическое общество, и принцип
' В английском тексте - activity, что означает не только "деятельность", но
и "активность".- Прим. перев.
' Ср. работу Герберта Маркузе "Социальные предпосылки психоаналитического
ревизионизма".
любви несовместимы. Но современное общество, взятое конкретно,
представляет собой многогранное явление. Продавец ненужного товара,
например, не может экономически существовать без лжи; опытный же
рабочий, химик или врач - может. Точно так же фермер, рабочий,
учитель и многие бизнесмены могут попытаться любить, не переставая
существовать экономически. Даже признав, что принцип капитализма
несовместим с принципом любви; нужно согласиться с тем, что "капитализм"
по сути представляет собой сложную и постоянно меняющуюся
структуру, допускающую все же достаточно "не-конформизма" и свободы
личности.
Я не хочу этим сказать, однако, что существующий порядок должен
продолжаться бесконечно и что нужно в то же время надеяться на
осуществление идеала любви к ближнему. Люди, способные любить при
существующем социальном строе, встречаются неизменно в виде исключения;
в современном западном обществе любви, как правило, отводится
последнее место. Не столько из-за того, что возникновению
любви мешают многочисленные другие дела, сколько из-за того, что дух
общества, сосредоточенного вокруг производства и жаждущего только
потребления, таков, что только "не-конформист" может противостоять
этому духу. Тот, кто серьезно относится к любви как к решению
проблемы человеческого существования, должен в этом случае прийти
к выводу, что, для того чтобы любовь стала социальным, а не глубоко
индивидуалистическим явлением, которое отодвигается обществом на
задний план, необходимы важные и радикальные изменения в нашей
социальной структуре. В рамках этой книги можно лишь указать на
общее направление таких изменений '. Во главе нашего общества стоит
управленческая бюрократия, профессиональные политики; люди действуют
под влиянием массового внушения, их цель и самоцель - больше
произвести и больше потребить. Всякая деятельность подчинена
экономическим целям, средства стали целями; человек стал автоматом
- сытым и одетым, но лишенным всякого интереса к своим специфически
человеческим качествам и функциям. Если человек способен
любить, он должен занять свое верховное место. Не он должен служить
экономической машине, а она ему. Он должен быть наделен способностью
разделять скорее переживание и труд, нежели в лучшем случае
прибыль. Общество .должно быть устроено так, чтобы социальная,
"любящая" сущность человека была неотделима от его жизни в обществе,
составляла с ней одно целое. Если верно, что любовь, как я попытался
показать, является единственно-здравым и адекватным решением
проблемы человеческого существования, то всякое общество, которое
так или иначе ограничивает развитие любви, неизбежно рано или поздно
погибнет, придя в противоречие с основными потребностями человеческой
природы. Разговор о любви - не только проповедь. По той простой
причине, что это разговор о наивысшей и реальной потребности, присущей
каждому человеку. И то, что эта потребность скрыта, не значит, что
она не существует. Анализ природы любви показывает, что любовь, как
правило, отсутствует; социальные условия, явившиеся причиной этого,
заслуживают осуждения. Вера в любовь, возможную как общесоциальное,
а не исключительно индивидуальное явление, есть разумная вера,
в основе которой - отражение самой сокровенной сущности человека.
ЗАБЫТЫЙ ЯЗЫК
Введение в науку понимания снов, сказок и мифов
В своей книге "Здоровое общество" я попытался рассмотреть этот вопрос
подробно.
ОТ АВТОРА
В основе этой книги - цикл лекций, которые я читал как вводный курс
аспирантам Института психиатрии Уильяма Уайта и старшекурсникам
Беннингтонского колледжа. Соответственно, книга адресована студентам,
изучающим психиатрию и психологию, а также всем, кто интересуется
этими науками. Как видно из подзаголовка, это - введение в науку
понимания языка символов; поэтому я не стал останавливаться на.
многих более сложных вопросах из этой области - это не согласовывалось
бы с вводным характером книги. Так, например,, я рассматриваю
теорию Фрейда лишь в той мере, в какой. она раскрыта в его работе
"Толкование сновидений", без учета более сложных концепций, разработанных
в его последующих сочинениях; я также не пытаюсь рассматривать
те аспекты языка символов, которые, несмотря на их важность
для Исчерпывающего понимания затрагиваемых проблем, все же
носят более общий характер. ' .
Эти вопросы я буду рассматривать позже, в следующей книге *.
Я намеренно использовал слово understanding (понимание) вместо более
привычного interpretation (толкование, разгадка)-. Если, как я постараюсь
показать, язык символов по праву может считаться настоящим языком,
в действительности - единственным универсальным языком из всех,
когда-либо созданных человеком,- то вопрос заключается именно в том,
чтобы понимать его, а не разгадывать, как если бы это был какой-то
искусственный тайный код. Я думаю, что такое понимание важно для
каждого, кто хочет глубже познать себя; а не только для психотерапевта,
который намерен лечить психические расстройства. Поэтому я считаю,
что пониманию языка символов нужно учить в школах и колледжах точно
так же, как там изучаются другие иностранные языки. Эта книга и призвана,
в частности, способствовать осуществлению этой идеи.
Я признателен д-ру Эдуарду Тауберу, прочитавшему рукопись, за
полезные замечания и советы.
Я хочу поблагодарить д-ра Рут Аншен, издателя книги "Семья, ее
роль и функции", а также издательство Harper Brothers за разрешение
привести здесь мою статью "Миф об Эдипе и Эдипов комплекс".
Я также благодарю издателей, любезно позволивших воспользоваться
отрывками из следующих публикаций:
Excerpts from the Modern Library Edition of Plato. The Republic, trans. by
B. Jowett; "Oedipus at Colonus" and "Antigone", trans. by R. C. Jebb from
The Complete. Greek Drama; The Basic Writings of Sigmund Freud, trans. and
edited by A. A. Brill; excerpts from Ralph L.; Wood, The World of Dreams;
excerpts from The Interpretation of Dreams by Sigmund Freud; excerpts from
Summa Theologica by Thomas Aquinas, translated by the Fathers of the
English Dominican Province; excerpt from Kant, The Dreams of a Spirit Seer,
trans. by E. F. Goerwitz; excerpts from Ralph Waldo Emerson, Lectures and
Biographical Sketches; excerpts, from Piato, Phaedo, trans. by B. Jowett;
excerpts from The Works of Aristotle, trans. under the editorship of W. D.
Ross; excerpts from Lucretius, De Rerum Natura, trans. by W. H. D. Rouse;
excerpts from C. J. Jung, Psychology and Religion; excerpts from Henri
Bergson, Dreams, trans. by E. E. Slosson; excerpts from The Trial by Franz
Kafka, trans. by E. 1. Muir.
Непонятый сон подобен нераспечатанному
письму.
Талмуд.
Сон снимает одежды обстоятельств, вооружает
нас пугающей свободой, и всякое желание спешит
обернуться действием. Опытный человек читает
свои сны, чтобы познать себя; возможно, он
понимает их и не до конца, но улавливает суть.
Эмерсон
I. ВВЕДЕНИЕ
Если верно, 'что умный человек- это прежде всего тот, кто способен
удивляться, то это утверждение - печальный комментарий по поводу
ума современного человека. При всех достоинствах нашей высокой
грамотности и всеобщего образования мы утратили этот дар - способность
удивляться. Считается, что все уже известно - если не нам самим,
то какому-нибудь специалисту, которому полагается знать то, чего не
знаем мы. В самом деле, удивляться неловко, это считается признаком
низкого интеллекта. Даже дети удивляются редко или, по крайней мере,
стараются этого не показывать; с возрастом эта способность постепенно
утрачивается совсем. Мы думаем, что важнее всего найти правильный
ответ, а задать правильный вопрос не так существенно.
Возможно, такая установка отчасти объясняет, почему сновидения,
одно из наиболее загадочных явлений нашей жизни, так мало нас удивляют
и ставят перед нами так мало вопросов. Все мы .видим сны; не понимая
своих снов, мы тем не менее ведем себя так, как будто с нами не происходит
ничего странного, по крайней мере по сравнению с логичными и целенаправленными
действиями, которые мы совершаем в состоянии бодрствования.
Когда мы бодрствуем, мы активны и рассудительны, мы готовы
прилагать усилия, чтобы достичь своих целей и. если понадобится,
защитить себя. Мы действуем и наблюдаем; мы смотрим на вещи со
стороны, с точки зрения возможности использовать их и манипулировать
ими, хотя, возможно, мы видим их не такими, каковы они на самом
деле. Но у нас часто не хватает воображения, и очень редко, за исключением
детей и поэтических натур, наше Воображение способно пойти
дальше простого повторения сюжетов и ситуаций, являющихся частью
нашего опыта. Мы ведем себя адекватно, но в каком-то смысле неинтересно.
Сферу наблюдаемого днем мы называем "реальностью" и гордимся
тем, что мы "реалисты" и разумно оперируем этой реальностью.
Во сне мы как бы бодрствуем, находясь в иной форме существования.
Мы видим сны, создаем в своем воображении истории, никогда не
происходившие наяву и порой даже ни на что не похожие. Порой мы
" видим себя героями, порой негодяями; иногда нам являются прекрасные
видения, и мы испытываем ощущение счастья; часто нас охватывает
жуткий страх. Но какова бы ни была наша роль, это наш сон, мы его
авторы, мы создали этот сюжет.
Большинство сновидений имеет одну общую особенность: они не
следуют законам логики, которым подчинено наше бодрствующее сознание.
Категории времени и пространства теряют свое значение-. Мы
видим живыми людей, которые уже умерли; мы являемся свидетелями
событий, случившихся много лет назад. Два события, происходящие
одновременно во сне, возможно, наяву не могли бы иметь место в одно
и то же время. Так же.мало.мы обращаем внимания на законы пространства.
Мы без труда мгновенно перемещаемся на, дальнее расстояние или
можем находиться, одновременно в двух местах; во сне два разных
человека могут соединиться в одном лице, и один человек может внезапно
превратиться в другого. .Во сне мы поистине творим мир, где утрачивают
власть ограничения времени и .пространства, которые определяют
нашу деятельность в состоянии бодрствования.
Для сновидений характерна еще одна необычная особенность. Мы
думаем о событиях и людях, о которых много лет не вспоминали
и наяву, может быть, так бы и не вспомнили. Во сне они вдруг предстают
старыми знакомыми, о которых мы часто думаем. В той, другой,
ночной жизни мы словно открываем какой-то огромный запас опыта
и воспоминаний, о существовании которого и не подозревали днем.
Несмотря на все эти странности, сны кажутся нам реальностью, как
и все, что происходит с нами во время бодрствования. Во сне не бывает
"как будто". Сновидение - это настоящая жизнь, настолько реальная,
что возникают два Вопроса: что есть реальность? откуда мы знаем, .что
то, что нам снится,- нереально, а то, что мы испытываем во время
бодрствования,- реально? .Эту мысль очень удачно выразил один китайский
поэт: "Прошлой ночью мне снилось, что я бабочка, и теперь я не
знаю, то ли я человек, которому приснилось, что он бабочка, то ли
я бабочка, которой снится, что она человек".
Когда мы просыпаемся, все эти яркие, яа1вые переживания, испытанные
ночью, не просто исчезают, но порой-даже припоминаются с большим
трудом. Большинство снов забывается начисто: мы даже не помним,
что во сне жили в этом другом мире. Некоторые сны мы еще
смутно помним в момент пробуждения, но уже в следующую секунду
они безвозвратно уходят из памяти. Лишь немногие из сновидений
действительно запоминаются, именно их мы имеем в виду, когда говорим:
"Мне приснился сон". Нас словно посещают добрые или злые духи,
которые на рассвете внезапно исчезают, и мы почти не помним, что они
здесь были, и не помним, как мы были поглощены общением с ними.
Но, пожалуй, самое удивительное --это то, что порождения нашего
спящего ума похожи на древнейшие творения человека - мифы.
Сейчас мифы едва ли вызывают у вас удивление. Если они стали
респектабельными, составив часть нашей религии, мы относимся к ним
с положенным уважением - впрочем, лишь внешним - как к почтенной
традиции; если же .они не освящены традицией, то мы считаем их
отражением детского уровня мышления непросвещенных древних людей,
не знавших-наук. Так или иначе, игнорируя, презирая или почитая
мифы, мы считаем их принадлежностью некоего совершенно чуждого
нашему мышлению мира. Тем не менее факт остается фактом: большинство
сновидений имеют много общего с мифами как по форме, так и по
содержанию, и мы сами, считая мифы странными и чуждыми днем,
ночью обретаем способность к мифотворчеству.
Как и во сне, в мифе происходят драматические события, невозможные
в мире, где правят законы времени и пространства: герой покидает
свой дом и свой край, чтобы спасти мир', или бежит от своего предназначения
и живет в желудке огромной рыбы; он умирает и' воскресает;
сказочная птица сгорает и вновь возникает из пепла, еще прекраснее,
чем была. ,
Разумеется, разные люди создают разные мифы, точно так же как
разные люди видят разные сны. Но, несмотря на эти различия, у всех
мифов и всех сновидений есть нечто общее: они все "написаны" на одном
языке - языке символов.
Мифы вавилонян, индейцев, египтян, евреев, греков созданы на том
же языке, что и мифы народов ашанти и трук. Сны какого-нибудь
современного жителя Нью-Йорка или Парижа похожи на те, которые,
по свидетельствам, снились людям, жившим несколько тысячелетий
назад в Афинах или Иерусалиме. Сновидения древних и современных
людей созданы на том же языке, что и мифы, авторы которых жили на
заре истории.
Язык символов - это такой язык, с помощью которого внутренние
переживания, чувства и мысли приобретают форму явственно осязаемых
событий внешнего мира. Это язык, логика которого отлична от той, по
чьим законам мы живем в дневное время; логика, в которой главенствующими
категориями являются не время и пространство, а интенсивность
и ассоциативность. Это единственный универсальный язык, изобретенный
человечеством, единый для всех культур во всей истории. Это
язык со своей собственной грамматикой и синтаксисом, который нужно
понимать, если хочешь понять смысл мифов, сказок и снов.
Но современный человек уже не помнит этот язык. Правда, лишь
тогда, когда бодрствует. Важно ли понимать его не только во сне?
Для людей прошлого, живших в развитых цивилизациях как Востока,
так и Запада, ответ на этот вопрос был однозначным. Для них сны
и мифы были важнейшим выражением души, и неспособность понимать
их приравнивалась к неграмотности. И только в последние несколько
столетий существования западной культуры эта установка изменилась.
В лучшем случае мифы считались наивным порождением непросвещенного
ума, созданным задолго до того, как человек совершил великие
открытия законов природы и познал некоторые секреты ее мастерства.
Со снами дело обстоит еще хуже. С позиций современной просвещенности
они считаются абсолютной бессмыслицей, недостойной внимания
взрослого человека, который занят такими важными вещами, как создание
машин, и который считает себя "реалистом", поскольку ничего не
видит, кроме реальных вещей, которые можно использовать в своих
целях; современный человек - это реалист, придумавший отдельное
слово для каждого типа автомобиля, но лишь одно слово "любовь",
чтобы выразить самые разнообразные душевные переживания.
Если бы все наши сны были приятными фантазиями, в которых
исполнялись бы наши заветные желания, мы, может быть, относились
бы к ним с большей приязнью. Но многие из них вызывают состояние
тревоги; часто это кошмары, и, пробудившись, мы с радостью осознаем,
что все это было лишь во сне. Порой и другие, не кошмарные сны
нарушают наш покой - из-за того, что не соответствуют тому четкому
представлению, которое мы имеем о себе во время бодрствования. Во
сне мы ненавидим людей, которых, как нам кажется, любим наяву, или
любим тех, к кому, казалось бы, никогда не проявляли интереса. Во сне
мы полны амбиций, тогда как наяву убеждены в своей скромности, нам
снится, .что мы склоняемся перед кем-то и кому-то подчиняемся, хотя
наяву так гордимся своей независимостью. Но хуже всего то, что мы не
понимаем своих снов, тогда как наяву мы уверены, что способны понять
что угодно, стоит лишь подумать. Столкнувшись с таким неопровержимым
доказательством ограниченности нашего сознания, мы избегаем
противоречия, заявив, что сны - это бессмыслица.
В последние несколько десятилетий в отношении к мифам и снам
произошли глубокие изменения. Толчком для этих перемен в значительной
степени послужили работы Фрейда. Начав с конкретной цели помочь
больным, страдающим неврозами, понять причины своей болезни,
Фрейд стал изуЧать сновидения как универсальное явление человеческой
жизни, характерное как для больных, так и для здоровых людей. Он
увидел, что сны существенно не отличаются от мифов и сказок, что
понять язык первых - значит понять язык вторых. И антропологи '
сосредоточились на исследовании мифов. Мифы собирались и изучались,
и некоторым первопроходцам в этой области, например Бахофену,
удалось пролить новый свет .на древнейшую историю человека.
Но наука о мифах и снах переживает еще пору младенчества. Она
страдает от различных ограничений. С одной стороны, это определенный
догматизм и консерватизм, порожденный притязаниями различных
школ психоанализа на единственно верное понимание языка символов.
При этом мы перестаем видеть многосторонний характер языка символов
и пытаемся вместить его в прокрустово ложе единственного
способа мышления.
С другой стороны, толкование снов по-прежнему считается уделом
психиатра, лечащего неврозы. Я же считаю, что язык символов - это
иностранный язык, которым должен владеть каждый. Умение понимать
этот язык позволяет соприкоснуться с одним из важнейших источников
мудрости - мифом, соприкоснуться с глубинными уровнями нашей
собственной личности. Фактически это помогает нам, проникнуть в специфический
человеческий пласт духовной жизни, общий для всего человечества
как по содержанию, так и по форме.
В Талмуде скачано: "Неразгаданный сон подобен нераспечатанному
письму". В самом деле, и сны, и мифы - важные средства связи, идущие
от нас к нам же. Если мы не понимаем языка, на котором они созданы,
мимо нас проходит многое из того, что мы знаем и рассказываем самим
себе в те часы, когда не заняты действиями с внешним миром.
' Термин "антропология" употребляется на Западе в более широком смысле,
чем у нас: им охватывается не только изучение происхождения и физического
строения человека, но изучение обычаев и верований.- Прим. перев.
II. ПРИРОДА ЯЗЫКА СИМВОЛОВ
Допустим, вы хотите объяснить кому-то, чем отличается на вкус белое
вино от красного. На первый взгляд это очень просто. Вы очень хорошо
представляете себе это отличие; так почему же должно быть нелегко
объяснить это другому? Тем не менее оказывается невероятно трудно
выразить это ощущаемое на вкус отличие словами. И вы, скорее всего,
в конце концов скажете: "Послушай, я не могу тебе это объяснить.
Лучше попробуй красное вино, а потом белое, и сам поймешь, в чем
разница". Вы без труда найдете слова, чтобы объяснить устройство
любой сложнейшей машины, но слова покажутся бесполезными, если
понадобится описать простое вкусовое ощущение.
Не сталкиваемся ли мы с такой же трудностью, когда пытаемся
объяснить, что мы чувствуем? Возьмем, например, состояние, когда мы
испытываем чувство потерянности, опустошенности, когда все представляется
в сером цвете, мир пугает, хотя на самом деле никакой опасности
нет. Вам хочется рассказать о вашем состоянии другу, но вы вновь
и вновь ловите себя на том, что с трудом подбираете слова, и в конце
концов видите, что ничего, из сказанного вами не годится для того
чтобы передать многочисленные оттенки вашего состояния. Ночью вам
снится сон. Вы видите себя на окраине какого-то большого города перед
самым рассветом, улицы пустынны, ездят лишь молочные фургоны,
дома выглядят убого, все вокруг чужое, вам не на чем. добраться до
знакомых мест, откуда вы, должно быть, сюда попали. Когда вы просыпаетесь
и вспоминаете свой сон, вы вдруг осознаете, что во сне испытывали
именно это чувство потерянности и серости, о котором накануне
пытались рассказать своему другу. Перед вами предстала всего лишь
картина, и вы наблюдали ее менее секунды. И все же эта картина гораздо
живее и точнее передает ваше состояние, чем рассказ о нем. Картина,
которую вы видите во сне, есть символ того, что вы чувствуете.
Что такое символ? Символ часто определяют как "нечто, являющееся
обозначением чего-то другого". Это определение кажется довольно
неудачным, но тем не менее оно приемлемо, если речь идет о символах,
связанных с ощущениями: зрительными и слуховыми, обонятельными,
осязательными, обозначающими "нечто", выражающее наше внутреннее
состояние, чувство или мысль. Такой символ - это нечто, находящееся
вне нас и символизирующее нечто внутри нас. Язык символов - это
язык, посредством которого мы выражаем наше внутреннее состояние
так, как если бы оно было чувственным восприятием, как если бы оно
было чем-то таким, что мы делаем, или чем-то, что делается с нами
в окружающем материальном мире. Язык символов - это язык, в котором
внешний мир есть символ внутреннего мира, символ души и разума.
Если считать, что символ есть "нечто, обозначающее нечто другое",
возникает принципиальный вопрос: "В чем заключается специфическая
взаимосвязь между символом и тем, что он символизирует?"
Отвечая на этот вопрос, можно выделить три типа символов: условные,
случайные и универсальные. Из них только последние два типа
выражают внутренние состояния так, как если бы они представляли
собой нечто, воспринимаемое органами чувств, и только они содержат
в себе элементы языка символов. Сейчас это станет понятно.
Условные символы - наиболее известный тип символов, поскольку
мы используем их в повседневном языке. Если мы видим слово "стол"
или слышим "стол", буквы с-т-о-л обозначают нечто другое. Они обозначают
предмет - стол,- который можно увидеть, потрогать и использовать.
Какая связь между словом "стол" и предметом "стол"? Есть
ли между Ними какая-либо внутренняя связь? Очевидно, нет. Сам предмет
не имеет ничего общего со звуковым комплексом "стол", и единственной
причиной того, что это слово символизирует этот предмет,
является условное соглашение называть этот предмет вот этим именем.
Мы узнаем об этой связи в детстве, когда постоянно слышим это слово
в связи с этим предметом, и в конце концов у нас формируется устойчивая
ассоциация, 'и мы не задумываясь отыскиваем для этого предмета
нужное название.
В то же время есть слова, вызывающие не только условные ассоциации.
Когда мы, например, говорим "фу-у", то движением губ как бы
быстро разгоняем воздух. Так мы с помощью рта выражаем отвращение.
Таким быстрым рассеиванием воздуха мы имитируем, и этим самым
выражаем свое желание отогнать что-то от себя, избавиться от чего-то.
Здесь, как и в некоторых других случаях, символ внутренне связан
с чувством, которое он символизирует. Но даже если предположить, что
первоначально происхождение многих или даже всех слов отражало
некую подобную внутреннюю связь между символом и тем, что он
символизирует, когда мы овладеваем языком, большинство слов уж
...Поділитися у соцмережах
