Жанр: Философия
Избранное
...знательном решении?
Встав на эту точку зрения, можно прийти к выводу, что любовь -
это исключительно акт воли и обет и что поэтому не имеет принципиального
значения, кто эти двое. Будет ли их брак устроен кем-то другим
или это будет их собственный выбор - поскольку брак заключен, акт
воли обеспечит продолжение их любви. При такой точке зрения не
учитывается противоречивый характер человеческой природы и эротической
любви. Мы все-Одно, и тем не менее каждый из нас -
неповторимая, уникальная сущность. Это противоречие повторяется
' См. сноску на с. 112.- Прим. перев.
138
вдвоем (фр.).
в наших взаимоотношениях с другими людьми. Поскольку мы все -
одно, мы можем любить всех одинаково - братской любовью. Но,
поскольку, мы все-таки разные, эротическая любовь требует чего-то
индивидуального, в высшей степени личностного, существующего только
между конкретными людьми, а не между всеми.
Обе точки зрения: та, по которой эротическая любовь есть строго
индивидуальная привязанность, неповторимая, присущая только двум
конкретным людям, и другая, по которой эротическая любовь есть всего
лишь акт воли,- обе они верны; или, скорее, ни одна из них не верна.
Поэтому одинаково ошибочно думать, что неудавшиеся взаимоотношения
можно легко разорвать и что эти взаимоотношения не должны
прерываться ни при каких обстоятельствах.
г) Любовь к себе
Хотя никто не возражает против применения понятия любви к различным
объектам, широко распространено мнение, что, в то время как любить
других - добродетель, любить себя - грех. Предполагается, что чем
больше я люблю себя, тем меньше я люблю других, что любовь к себе
то же самое, что "эгоизм". Эта точка зрения имеет в западном мышлении
глубокие корни. Кальвин считает любовь к себе "чумой", Фрейд описывает
любовь к себе с точки зрения психиатрии, и тем не менее смысл его
суждения тот же, что и у Кальвина. Для него любовь к себе - это то же,
что нарциссизм, либидо, направленное на самого себя. Нарциссизм — это
самая ранняя стадия человеческого развития, и человек, вернувшийся
к этой стадии, позже не способен любить; крайняя степень этого явления -
уже душевная болезнь. Фрейд считает, что любовь - проявление либидо;
либидо, направленное на других, есть любовь; либидо, направленное на
себя, есть себялюбие. Таким образом, любовь и себялюбие - взаимоисключающие
понятия в том смысле, что чем сильнее одно, тем слабее другое.
Если любить себя - плохо, значит, не быть эгоистом хорошо.
В связи с этим возникает ряд вопросов. Подтверждается ли тезис
о фундаментальном противоречии между любовью к себе и любовью
к другим психологическими наблюдениями? Есть ли любовь к себе то же
самое явление, что и эгоизм, или это противоположные явления? Далее,
действительно ли эгоизм современного человека представляет собой
заботу о самом себе как о личности со всеми возможностями ее интеллекта,
эмоций и ощущений? Не стал ли этот человек придатком своей
социально-экономической роли? Тождествен ли его эгоизм с любовью
к себе или, напротив, обусловлен как раз ее отсутствием?
' Пауль Тиллих в рецензии на мою книгу "Здоровое общество" (Pastoral
Psychology. 1955, сент.) предложил заменить термин "любовь к себе" (self-love),
как двусмысленный, на "естественное самоутверждение" (self-affirmation) или
:"парадоксальное самоприятие" (paradoxical self-acceptance). Признавая определенные
преимущества этого предложения, я все же не могу с ним согласиться.
В термине "любовь к себе" элемент противоречивости любви к-себе виден яснее.
Здесь выражено, что любовь - одна и та же установка по отношению ко всем
обьектам, включая меня самого. Не следует также забывать, что термин "любовь
к себе" в том смысле, в котором он здесь употребляется, имеет свою историю.
В Библии говорится о "любви к себе", когда предписывается возлюбить ближнего,
как самого себя. В этом же смысле говорит о любви Мейстер Экхарт.
John Calvin's Institutions of the Christian Religion (Кальвин Жан. Наставление
в христианской вере), translated by John Alien. Presbyterian Board of Christian
Education. Philadelphia, 1928. Vol. 4. Ch. 7. P. 622.
Прежде чем приступить к обсуждению психологического аспекта
эгоизма и любви к себе, следует подчеркнуть, что представление, согласно
которому понятия "любовь к другим" и "любовь к себе" исключают
друг друга, несостоятельно. Если любить своего ближнего как человека
- добродетель, то и любить себя самого тоже должно быть добродетелью,
а не пороком, поскольку я тоже человек. Невозможно такое
понятие человека, которое не включало бы меня самого. Всякая доктрина,
требующая такого исключения, оказывается внутренне противоречивой.
В библейском изречении "Возлюби ближнего твоего, как
самого себя" подразумевается, что уважение к своей собственной цельности
и неповторимости, любовь и понимание себя самого неотделимы
от уважения, любви и понимания другого человека. Любовь к самому
себе неразрывно связана с любовью ко всякому другому существу.
Мы подошли теперь к основным психологическим предпосылкам,
определяющим наши выводы. В общих чертах эти предпосылки сводятся
к следующему: не только другие, но и мы сами являемся "объектом"
наших чувств и установок; наши отношения к другим и к самим себе не
только не противоречат друг другу, но по самой сути своей связаны. Для
рассматриваемой проблемы это означает, что любовь к другим и любовь
к себе отнюдь не исключают друг друга. Напротив, любовь к самим
себе обнаруживается у всех тех, кто способен любить других.
Любовь в принципе неделима, поскольку это. касается связи между
"объектами" любви и личностью любящего. Истинная любовь есть проявление
плодотворного начала; она предполагает заботу, уважение, ответственность
и знание. Это не "аффект", в том смысле, что человек
подвергается воздействию со стороны кого-то другого ',- это активное
желание развития и счастья для любимого человека, стремление, основанное
на имеющейся у человека способности любить.
В любви к конкретному человеку реализуется и сосредоточивается
сила любви, способность любить. Главное, утверждающее начало, содержащееся
в любви, направлено на любимого человека как на воплощение
качеств, заложенных в человеческой природе. Любовь к одному
человеку предполагает любовь к человеку как таковому. То своего рода
"разделение труда", как называет это Вильям Джеймс *, когда человек
любит членов своей семьи, но не испытывает никаких чувств к "посторонним",-
признак принципиальной неспособности любить. Любовь
к людям - не абстракция, не отвлеченное чувство, которое, как часто
думают, следует за любовью к конкретному человеку, но предпосылка
последней, хотя в процессе эволюции она развилась из любви к конкретным
индивидуумам.
Отсюда следует, что мое собственное "Я" должно, быть таким же
объектом моей любви, как и другой человек. Утверждение своей собственной
жизни, своего счастья, развития, свободы основано на способности
любить, то есть на заботе, уважении, ответственности и знании. Если
индивид способен на плодотворную любовь, он любит также и себя; если
он способен любить только Других, он не способен любить вообще.
Если допустить, что любовь к себе и любовь к другим в принципе
взаимосвязаны, как тогда объяснить эгоизм, который, без сомнения,
исключает всякую подлинную заинтересованность в других? Эгоист
интересуется только собой, хочет, чтобы все было только для него,
испытывает наслаждение, только получая, но не отдавая. Он воспринимает
внешний мир только с точки зрения того, что он может из него
Англ. affect означает и "аффект" и "воздействие".- Прим. пере"
извлечь, его не интересуют потребности других, он не уважает их
достоинство и целостность. Он ничего не замечает, кроме себя; он судит
обо всех и обо всем с точки зрения полезности для себя; он в принципе не
способен любить. Разве это не доказательство того, что заинтересованность
в других и заинтересованность в себе неизбежно исключают друг
друга? Это было бы так, если бы эгоизм был равнозначен любви к себе.
Но это допущение в корне неверно; в интересующих нас вопросах оно
привело ко многим ошибочным выводам. Эгоизм и любовь к себе отнюдь
не равнозначны; более того - они противоположны. Эгоист любит себя
скорее слишком мало, чем слишком много; в действительности он себя
ненавидит. Этот недостаток заинтересованности в себе самом и заботы
о себе, который есть лишь одно из проявлений неплодотворности личности,
опустошает и фрустрирует его. Он неизбежно несчастен и лихорадочно
стремится урвать от жизни те блага, доступ к которым сам себе
закрывает. Кажется, что он заботится о себе слишком много, но на
самом деле он всего лишь делает неудачные попытки восполнить недостаток
заботы о своем подлинном "Я". Фрейд считает, что эгоист
склонен к нарциссизму; он как бы отобрал у других свою любовь
и направил ее всю на свою собственную личность. Верно, что эгоист не
способен любить других, но он не способен также любить и себя.
Разобраться в сущности эгоизма будет легче, если сравнить его
с чрезмерным беспокойством за других, проявляющимся, скажем, у не
в меру заботливой матери. На сознательном уровне она твердо уверена,
что чрезвычайно заинтересована в своем ребенке, на самом же деле она
испытывает к объекту своей озабоченности глубоко подавленную враждебность.
Она озабочена сверх меры не потому, что слишком любит ребенка,
а потому, что не любит его вовсе и вынуждена это компенсировать.
Эта теория природы эгоизма подтверждается опытом психоаналитической
работы с невротическим "альтруизмом", представляющим собой
симптом невроза, нередко наблюдающийся у людей, которые страдают
не от этого симптома, а от других, связанных с ним, таких, как депрессия,
усталость, неработоспособность, неудача в любви и т. д. Мало того, что
"альтруизм" не ощущается как симптом, часто он является компенсирующей
чертой характера, которой такие люди гордятся. Такой "альтруист"
"ничего не хочет для себя", он "живет только для других", он
гордится тем, что не придает значения своей особе. И он бывает озадачен,
обнаружив, что, несмотря на свой альтруизм, он несчастен и что он
несостоятелен в отношениях с самыми близкими людьми. Анализ показывает,
что его альтруизм является не чем-то отдельным от его симптомов,
а одним из них, и часто, в сущности, самым важным; что его
способность любить и радоваться чему бы то ни было парализована; что
он преисполнен враждебности к жизни и что за фасадом альтруизма
скрывается неуловимая, но от этого не менее сильная сконцентрированность
вокруг самого себя. Такого человека можно вылечить лишь при
условии, что и его альтруизм будет рассматриваться как симптом наряду
с другими, и тогда можно помочь ему избавиться от неплодотворности,
которая лежит в основе как его альтруизма, так и других его несчастий.
Природа альтруизма проявляется особенно ясно в его. воздействии
на других; чаще всего встречающаяся в нашей культуре форма воздействия
- это воздействие "альтруистической" матери на детей. Она думает,
что благодаря ее альтруизму дети как раз и узнают, что значит быть
любимыми, и сами, в свою очередь, научатся любить. Но воздействие,
которое оказывает ее альтруизм, отнюдь не отвечает ее ожиданиям. Ее
дети не похожи на счастливцев, убежденных, что их любят; они беспокойны,
находятся в постоянном напряжении, боятся неодобрения
матери и тревожатся, как бы не обмануть ее ожиданий. Обычно на детей
действует скрытая враждебность матери к жизни, которую они скорее
чувствуют, нежели осознают, и постепенно они сами проникаются духом
этой враждебности. В конечном счете влияние "альтруистичной", матери
не слишком отличается от влияния эгоистичной; в действительности оно
часто даже хуже, потому что альтруизм матери не позволяет детям
относиться к ней критически. Они вынуждены стараться не разочаровать
ее; под маской добродетели их учат ненавидеть жизнь. Если нам удастся
наблюдать влияние матери, которая по-настоящему любит себя, то мы
увидим, что нет более верного способа дать детям почувствовать, что
такое любовь, радость и счастье, чем любовь такой матери.
Нельзя лучше обобщить эти рассуждения о любви к себе, чем
обратившись к словам Мейстера Экхарта: "Если ты любишь себя, ты
любишь всякого другого так же, как себя. Пока ты любишь другого
меньше, чем себя, тебе не удастся любить себя по-настоящему; но если
ты любишь всех равно, и себя тоже, то ты будешь любить их как одного,-
и этот один есть и Бог, и человек. Итак, велик и праведен тот, кто, любя
себя, любит также и всех других" '.
д) Любовь к Богу
Мы уже говорили выше, что наша потребность любить основывается
на переживании отчужденности и вытекающей из него потребности
преодолеть тревогу и отчужденность в соединении. Религиозная форма
любви - то, что называется любовью к Богу,- в психологическом
смысле ничем не отличается от других ее форм. Она также возникает
из потребности преодолеть отчужденность и достичь соединения. В действительности
любовь к Богу не менее многогранна и не менее разнообразна,
чем любовь к человеку. В ней можно выделить примерно
те же разновидности.
Во всех теистических религиях - как политеистических, так и монотеистических
- Бог представляет собой наивысшую ценность, самое
желанное благо. Поэтому конкретное понимание Бога зависит от того,
в чем состоит для человека самое желанное благо. Таким образом,
чтобы понять концепцию Бога, нужно проанализировать структуру личности
верующего.
Развитие человечества (насколько мы об этом знаем) можно охарактеризовать
как выход человека из глубин матери-природы, освобождение
от уз крови и земли. На заре своей истории человек, будучи
уже отторгнут от природы, с которой он первоначально был в единстве,
тем не менее все еще верен этим первичным узам. Он обретает уверенность,
возвращаясь назад и держась за эти узы. Он все еще ощущает
себя тождественным с миром животных и растений и старается соединиться
с ним, оставаясь одним целым с миром природы. Многие
первобытные религии носят отпечаток этой стадии развития. Животное
превращается в тотем; во время самых торжественных событий и на
войне надевают маски животных; животному поклоняются, как Богу.
На более поздней стадии развития, когда умения человека достигают
уровня ремесла и художественного творчества, когда человек перестает
полностью зависеть от природы, от ее даров — найденного плода,
убитого животного,- человек делает богом изделие собственных рук.
Пер. с англ.
Это стадия поклонения идолам, сделанным из глины, серебра или
золота. Человек переносит свои силы и свое мастерство на созданные им
вещи и тем самым в отчужденной форме поклоняется своему могуществу
и своей собственности. На еще более поздней стадии он придает
богам человеческий образ. Это могло произойти, по-видимому, только
тогда, когда он более четко осознал себя и обнаружил, что человек -
высшая и достойнейшая "вещь" в мире. На этой стадии - на стадии
поклонения антропоморфным богам - развитие происходит в двух
измерениях. Одно из них отвечает мужской или женской природе богов,
другое - достигнутой человеком степени зрелости, которая определяет
природу богов и природу любви к ним.
Остановимся сначала на развитии религий от "материнских" к "отцовским".
После фундаментальных исследований, выполненных в середине
XIX в. Бахофеном и Морганом * - хотя их выводы, как правило,
отвергались академическими кругами,- не остается сомнений в том, что
патриархальному периоду в развитии религий, по крайней мере во
многих культурах, предшествовал матриархальный. На матриархальной
стадии мать - наивысшее существо. Она и богиня, и властительница
как в семье, так и в обществе. Чтобы разобраться в сущности матриархальной
религии, необходимо лишь помнить о том, что было сказано
выше о сущности материнской любви. Материнская любовь безусловна,
она всему покровительствует, все укрывает собой.; поскольку она безусловна,
ею нельзя управлять, ее нельзя завоевать. Когда она есть, тот,
кого любят, испытывает блаженство, а когда ее нет, он испытывает
чувство опустошенности, глубокого отчаяния. Поскольку мать любит
своих детей за то, что они ее дети, а не за то, что они "хорошие",
послушные, исполняют ее желания и распоряжения, материнская любовь
основана на равенстве. Все люди равны, потому что они все - дети
одной матери, потому что они все - дети матери-Земли.
Следующая стадия эволюции человечества- период патриархата.
Это единственная подробно изученная стадия, знания о которой получены
непосредственно, а не путем умозаключений и реконструкции. В этот
период мать лишается своего верховного положения, и Верховным
Существом, как в религии, так и в обществе, становится отец. По самой
своей природе отцовская любовь выдвигает требования, устанавливает
принципы и законы, и любовь отца к сыну зависит от послушания
последнего в выполнении этих требований. Отец больше всех любит
того сына, который больше всего на него похож, самого послушного,
самого подходящего для того, чтобы стать продолжателем его дела,
наследником его собственности. (Вместе с развитием патриархального
общества развивается и частная собственность.) Вследствие этого структура
патриархального общества иерархична; равенство братьев уступает
дорогу соперничеству и раздорам. Когда мы думаем об индийской,
египетской или греческой культуре или об иудео-христианской или мусульманской
религии, мы оказываемся в сердце патриархального мира
с его мужскими божествами, над которыми властвует один верховный
бог, или же все боги устранены, за исключением Единого Бога. Однако,
поскольку потребность в материнской любви в человеческом сердце
нельзя искоренить, неудивительно, что образ любящей матери никогда
полностью не исключается из пантеона. В иудейскую религию материнские
стороны Бога проникают прежде всего через различные мистические
течения. В католицизме Мать символизируется Церковью и Святой
Девой. И даже в протестантизме фигура матери не искореняется полностью,
хотя и остается в тени. Лютер провозгласил основной принцип:
никакими своими действиями человек не может заслужить любовь Бога
Любовь Бога есть Милость; религиозная установка требует верить в эту
Милость, быть ничтожным и беспомощным; в противоположность католической
доктрине, никакие добрые дела не тронут Бога и не заставят
его любить нас. Нетрудно понять, что католическая доктрина о добрых
делах является частью патриархальной картины; я. могу заслужить
любовь отца, слушаясь его, выполняя его требования. Лютеранская
Доктрина, несмотря на свой ярко выраженный патриархальный характер,
в то же время несет в себе скрытые матриархальные элементы.
Материнскую любовь нельзя заслужить; она либо есть, либо ее нет; все,
что я могу сделать,- это верить (как говорит псалмопевец: "Но ты извел
меня из чрева, вложил в меня упование у грудей матери моей" (Пс. 21:
10) и превратиться в беспомощное, слабое дитя. Но особенность веры
Лютера состоит в том, что образ матери устраняется из явной картины
и заменяется образом отца; вместо уверенности в материнской любви
преобладающей чертой этой картины становится глубокое сомнение
и безнадежная мечта о безусловной любви отца.
Мне необходимо было выяснить различия между матриархальными
и патриархальными элементами религии, чтобы показать, что характер
любви к Богу в значительной степени зависит от соотношения в религии
матриархальной и патриархальной сторон. Патриархальная сторона
побуждает меня любить Бога как отца; я считаю, что он справедлив
и строг, что он наказывает и награждает и что со временем он изберет
меня своим любимым сыном, как Бог избрал Авраама-Израиля, как
Исаак избрал Иакова, как Бог избирает свой народ. Под влиянием
матриархальной стороны в религии я люблю Бога как мать, согревающую
все своим теплом. Я верю в ее любовь, в то, что, даже если
я беден и слаб, даже если я грешен, она будет любить меня, она не
предпочтет мне никого из своих детей; что бы со мной ни случилось, она
выручит и спасет меня, она меня простит. Надо ли говорить, что моя
любовь к Богу и любовь Бога ко мне неразделимы. Если Бог - отец, то
я люблю его как отца, и он любит меня как сына. Если Бог - мать, этим
определяется и ее, и моя любовь.
Однако различие между материнскими и отцовскими аспектами
любви к Богу определяет природу этой любви лишь с одной стороны;
другим определяющим фактором является степень зрелости, достигну
тая индивидом как в его понимании Бога, так и в его любви к Богу.
С тех пор как человечество в ходе эволюции перешло от структуры
общества, сосредоточенной вокруг матери, к структуре, где в центре -
отец, развитие все более зрелой любви прослеживается главным образом
в патриархальных религиях '. В начале этого развития мы видим
деспотичного, ревнивого Бога, который считает созданного им человека
своей собственностью и имеет право делать с ним, все*, что ему будет
угодно. На этой стадии развития религии Бог изгоняет человека из
рая зато, что тот. вкусил от древа познания и поэтому мог бы сам
стать Богом; в этот период Бог решает уничтожить род человеческий,
наслав на него потоп, потому что никто из людей не смог ему угодить,
кроме его любимого сына Ноя *; в этот период Бог требует от Авраама
* убить своего единственного, любимого сына Исаака, чтобы
доказать этим актом беспредельного послушания свою любовь к Богу.
' Это справедливо прежде всего для монотеистических религий Запада. В индийских
религиях фигура матери сохраняет довольно сильное влияние - примером
может служить богиня Кали; в буддизме и даосизме понятие Бога - или
Богини - не имело существенного значения, если не устранялось вообще.
Но одновременно начинается новый период; Бог заключает завет с Ноем,
в котором он обещает больше никогда не уничтожать род человеческий,
завет, которым он себя связывает. Он связан не только
своим обещанием, он связан еще и своим собственным принципом.
справедливости и поэтому вынужден уступить просьбе Авраама пощадить
Содом, если там найдется хотя бы десять праведников. Но
развитие идет дальше простого превращения Бога из деспотичного
вождя племени в любящего отца, в отца, который связан им же самим
установленными принципами; развитие идет в направлении превращения
Бога из отца в символ его принципов - справедливости, истины
и любви. Бог -это и есть истина. Бог - это и есть справедливость.
В этом развитии Бог перестает быть личностью, человеком, отцом;
он становится символом единого первоначала, стоящего за всем многообразием
явлений, воображаемым символом цветка, произрастающего
из духовного семени внутри человека. У Бога не может быть имени.
Имя всегда обозначает вещь или нечто конечное. Как может Бог иметь
имя, если он не человек и не вещь?
Наиболее яркий пример такой эволюции дает библейский рассказ
о явлении бога Моисею. Когда Моисей говорит ему, что евреи не поверят,
что Бог послал его, пока он не назовет им имени Бога (как могли бы
идолопоклонники пЬстичь безымянного Бога, когда сама сущность идола
состоит в том, что у него есть имя?). Бог делает уступку. Он говорит
Моисею, что его Имя - "Я становлюсь тем, чем я становлюсь" (Исх. 3:
14) '. Это "становлюсь" означает, что Бог не является "существом", не
является личностью. Наиболее адекватный перевод этой фразы был бы
такой: скажи им, что "мое имя безымянно". Запрещения создавать какие
бы то ни было изображения Бога, произносить его имя всуе, а со временем
и вообще произносить его имя служат той же самой цели - освободить
человека от мысли, что Бог есть отец, что он - личность. В последующем
развитии теологии эта мысль находит продолжение в том принципе, что
Богу нельзя даже приписать никаких положительных атрибутов. Сказать
о Боге, что он мудр, силен, добр, снова означало бы, что он - личность;
самое большее, что я могу,- это сказать, чем Бог не является, найти
отрицательные атрибуты: установить, что он не имеет границ, не недобр,
не несправедлив. Чем больше я знаю о том, какими качествами Бог не
обладает, тем больше я познаю Бога.
Последовательное развитие идеи монотеизма может привести лишь
к одному выводу: не упоминать имени Бога вообще, не говорить о Боге.
Тогда Бог становится таким, каким он потенциально является в монотеистической
теологии: безымянным, единственным, невыразимым, соотносящимся
с единством, лежащим в основе универсума, основой всего
сущего; Бог становится истиной, любовью, справедливостью. Бог - это
я, поскольку я человек.
Совершенно очевидно, что именно этим развитием от антропоморфического
принципа к монотеистическому определяются все различия
' В английском тексте автора: I am becoming that which i am becoming.
По-видимому, это перевод с немецкого: Ich werde sein der Ich sein werde. Другой
возможный перевод: "Я сущий, который есть" (ср. в русском синодальном
переводе: "Я есмь Сущий"; в английском каноническом тексте: I am that I am)
В древнееврейском оригинале употреблена редко встречающаяся форма будущего
времени глагола "быть", которую разные комментаторы толкуют по-разному.-
Прим. перев.
" Ср. концепцию отрицательных атрибутов у Маймонйда в "Путеводителе
Блуждающих".
в природе любви к Богу. Бога Авраама можно любить или бояться как
отца, в котором берет верх то гнев, то снисходительность. Поскольку
Бог — отец, я - ребенок. Я еще не полностью вырос из аутистического
стремления к всеведению и всемогуществу. У меня еще недостает
объективности, чтобы осознать ограниченность моих человеческих возможностей,
мое невежество, мою беспомощность. Я все еще требую, как
ребенок, чтобы у меня был отец, который выручает меня, который
смотрит за мной, который наказывает меня; отец, который любит меня,
когда я послушен, которому приятны мои восхваления, которого сердит
мое непослушание. Совершенно очевидно, что большинство людей так
и не поднялось в развитии своей личности выше этого детского уровня,
и поэтому для большинства вера в Бога - это вера в отца, который
поможет, то есть детская иллюзия. Несмотря на то что некоторые
великие учителя чело
...Поділитися у соцмережах
