Жанр: Электронное издание
Bersen04
...юдо. - Про кабана на вертеле я сказала фигурально.
- Удовольствие от богатства в том, чтобы фигуральные выражения превращать в
буквальные, - ответил он. - Приятного аппетита, Полина.
"Да он прям Ларошфуко!" - весело подумала она, глядя, как официант ловко отрезает
от глыбы мяса поджаристый, истекающий розовым соком кусок и кладет ей на тарелку.
Поела она с аппетитом, потому что действительно проголодалась, и кофе выпила с
удовольствием - здесь варили отличный кофе - но в бильярд играть отказалась, потому
что ей вдруг все это так надоело, что просто хоть плачь. И буквальное мясо, и алмазные
понты, и сам Платон с его каменными лицевыми мускулами...
- Вы поиграйте в бильярд, если хотите, - сказала она. - А я пойду, мне домой пора.
Спасибо за обед, Платон Федотович.
- Я действительно останусь, - кивнул он. - У меня здесь назначена ещё одна встреча.
"Наверное, остатки бриллиантов надо раздать", - подумала Полина.
- Вас отвезет мой шофер, - сказал Платон. - Уже темно, незачем молодой девушке
ходить одной по улицам.
- Может, молодую девушку муж ждет, - заметила Полина.
- Думаю, мужа у вас нет, - ответил он. - Полина, так не забудьте про мое предложение.
- Не забуду, не забуду, - пробормотала она, собираясь вот именно забыть про его
предложение, и чем скорее, тем лучше.
Было в нем - и в предложении, и в самом Платоне - что-то... отдельное от нее, что ли.
Она не могла объяснить, что это, и ещё меньше могла объяснить, почему это так, но ни
малейшего желания продолжать знакомство у неё не было.
От шофера Полина все-таки улизнула - ещё не хватало! - и медленно пошла по
запутанным переулкам Полянки, соображая, как выйти к метро.
"Егор, наверное, не вернулся еще, - подумала она, разглядев наконец за поворотом
книжный магазин, стоящий у самой станции. - Приду, а его нет... А может, уже и
вернулся? Который час, интересно?"
Она вдруг, впервые за этот неожиданный вечер, представила, как войдет под арку во
двор, увидит свет в окнах гарсоньерки, и это будет значить, что Георгий уже дома, и
почему же ему не быть дома, он ведь поехал за вещами в Чертаново тогда же, когда она
поехала в галерею, они вместе вышли из дому...
И, представив себе неяркий свет в окнах - только этот свет, больше ничего! - Полина
почувствовала, как мгновенно, словно от сильного ветра, слетают с неё все впечатления,
все желания этого дня, кроме одного-единственного желания: чтобы он был дома и, когда
она войдет, стоял на пороге комнаты, закрывая плечами дверной проем, и смотрел на неё
светлеющими глазами так, как будто он все это время лежал где-то на дне озера, а теперь
вот медленно выныривает...
Глава 12
Глюк нажала на все педали, и вокруг её концептуальной лошадиной акции
организовался максимально возможный ажиотаж. Даже телевизионщики приехали на
открытие, не говоря о фотографах, которые деловито сновали по залам и блистали
вспышками.
Телевизионщики, впрочем, поработали недолго. Поснимали, опросили нескольких
художников, в том числе и Полину, о смысле их произведений и исчезли, предоставив
публике развлекаться и выпивать без присмотра телекамер.
Полину всегда удивляло какое-то странное, необъяснимое несоответствие между той
значительностью, которая чувствовалась в словах "выставка", или "акция", или,
например, "вернисаж", и той незначительностью, с которой все эти события происходили
в действительности. Просто слонялись по залу какие-то люди, вид у них был более или
менее заинтересованный, и Полине всегда казалось, что они просто вытаскивают,
выжимают из себя интерес к происходящему, а на самом деле никакого интереса - точнее,
душевного подъема - не испытывают.
Даже когда однажды в качестве главного экспоната выставлялись маленькие баночки с
дерьмом различных животных, - даже тогда все было, на её взгляд, как-то натужно. Хотя
тогда, по крайней мере, было смешно, потому что публика вслух угадывала, где дерьмо
собачье, а где лисье.
Теперь же не было и этого, и Полине быстро стало скучно.
"В действительности все не так, как на самом деле, - думала она, слоняясь по залам. -
Кто это сказал, интересно? Надо будет у Евы спросить, классик, наверное, какой-нибудь...
Соображал классик".
Но и эти мысли она выдумывала из себя как-то вяло, без интереса.
Спонсорскую помощь в устройстве фуршета она не обеспечила, да и Антонина на
открытие выставки почему-то не явилась, хотя внучек Федя присутствовал - ровно такой,
каким его и представляла Полина: тощий, нескладный, не знающий, куда девать руки...
Поэтому еда была не слишком обильная: сиротского вида бутерброды с сыром-колбасой и
молдавское вино.
Зато стояло все это не на обычных столах, а на подвесных. Это Лешка Оганезов
придумал, чтобы как-то компенсировать бедность угощения и убожество интерьера, и
получилось очень даже здорово. Столы висели на длинных собачьих цепях, цепи
крепились на железных крюках, которые были вбиты в потолок неведомо зачем и
неведомо кем, столы при этом покачивались, бутылки на них позвякивали, - в общем,
смотрелось необычно.
Побродив по залам часа два, Полина собиралась исчезнуть по-английски - совсем ей
что-то стало тоскливо. Напоследок она подошла к одному из подвесных столов и, налив
себе вина в пластиковый стаканчик, забралась на этот стол с ногами. Все равно стол был
пуст - бутерброды уже закончились, да и последние капли вина она с трудом нацедила из
нескольких бутылок.
Она смотрела на редеющую толпу, на собственную инсталляцию, проглядывающую в
соседнем зале, пила кислое вино и думала о том, что все в её жизни складывается как-то
неправильно и невпопад.
Стол под нею слегка раскачивался, и Полина даже не заметила, как эти плавные
движения стали чаще, сильнее, пока не почувствовала, что сидит словно бы не на столе, а
на качелях в парке. Она, когда была маленькая, ужасно любила кататься на таких качелях"лодочках".
Мама говорила, что в Чернигове, куда Полину возили летом, пока живы были
бабушка с дедушкой, её из-за этих "лодочек" не выманить было с детской площадки на
городском Валу. А раскачивалась она всегда так, что бабушка Поля хваталась за сердце и
говорила, что больше с этим ребенком никуда не пойдет.
Сообразив, что сейчас она почему-то раскачивается почти как на "лодочке" в детском
парке и пустые бутылки скатываются со стола на пол, Полина обернулась... И засмеялась.
- Ты что? - спросила она, хватаясь рукой за цепь, на которой висел стол. - Я же сейчас
оборвусь!
- Ничего, - ответил Георгий. - Я тебя поймаю.
- А откуда ты взялся?
- Вообще или в данный момент? - поинтересовался он.
- Вообще, - тут же ответила Полина; её вообще-то и вправду интересовало именно это.
- Я тебе потом как-нибудь объясню, - сказал он. - Ничего, что я пришел?
- Конечно, ничего, - кивнула она. - Что это ты такие глупости спрашиваешь?
- Поглупел, наверное, - согласился Георгий. - Ну, и у тебя, может, были другие планы.
- А у тебя есть на меня какие-то планы? - засмеялась Полина.
- Нет, просто я хотел... Ты же что-то здесь выставляешь. Можно мне посмотреть?
Полина снова засмеялась, глядя на Георгия. Очень уж не вязался этот вопрос со всем
его обликом. Странно было, что такой огромный человек, который так сильно, как ветер,
раскачивает её на висячем столе, спрашивает о таких простых вещах.
С тех пор как Георгий привез из Чертанова коробки со своей одеждой, выглядеть он
стал все-таки получше. Хотя Полине все равно было, что на нем надето, да и ничего
такого особенного он вообще-то не привез. Но оттого, что он переоделся из чего-то
допотопно-унылого и кургузого, что было на нем до сих пор, в джинсы и простую
клетчатую рубашку, - он стал выглядеть как будто бы чуть веселее.
Или, может, Полина просто ловила каждый знак того, что он прилаживается,
привыкает к обычной жизни? Вот, на выставку пришел, а она ведь не решалась его
пригласить. Вся эта лошадиная затея казалась ей глупой детской забавой, когда она
видела, какие у него глаза по утрам, а ночами слышала, что он не спит, и ходит по
комнате, и бесконечно курит в форточку...
Он больше не выходил ночами к ней на кухню, и её не просил посидеть у него, и уж
тем более не говорил: "Я бы тебя на руках носил..." - и она не могла поэтому спрашивать,
что с ним. Да и что было спрашивать - и так понятно.
- Любуйся! - Она королевским жестом обвела зал. - Правда, мой шедевр в соседнем
помещении.
- Так покажи, - сказал Георгий и, взяв Полину одной рукой под коленки, как ребенка,
снял её с качающегося стола.
Особенность Полининой инсталляции заключалась в том, что рассмотреть её можно
было только из одной-единственной точки. Во всех других ракурсах она выглядела как
бессмысленный набор подков, поэтому многие посетители выставки вообще проходили
мимо, видимо, считая, что ещё не доросли до подобного уровня концептуальности, и не
сильно поэтому напрягаясь.
"Интересно, догадается?" - подумала Полина, идя вслед за Георгием в соседний зал.
Он догадался сразу, как только увидел эти беспорядочно развешанные подковы, -
сделал шаг вправо, полшага влево, ещё чуть-чуть качнулся вперед-назад, отыскивая
ракурс, и сказал:
- Здорово! А почему она такая грустная?
С той единственной точки, которую он так легко отыскал, висящие на прозрачных
лесках подковы складывались в объемную фигуру лошади в натуральную величину.
Голова у неё действительно была печально опущена.
- Она не грустная, - объяснила Полина. - Просто она воду пьет. А можно сделать вот
так. - Она потянула за несколько лесок. - И тогда она будет другая.
Подковы переместились, лошадь подняла голову, словно прислушиваясь к чему-то,
потом вздрогнула, вскинулась и замерла в настороженном ожидании.
- Я эти подковы на ипподроме выклянчила, - сказала Полина.
- А как же ты их сюда дотащила? - спросил Георгий. - Смотри, сколько их, они же
тяжелые, наверное.
- Ну, как... - Она пожала плечами. - Дотащила же. Сумку взяла на колесиках, знаешь,
как у старушек на рынке.
- Почему же ты мне не сказала? - спросил он. - Я бы принес.
- Да как-то... - Полина так удивилась этим его словам, что не нашлась с ответом. - Я
думала, все это ужасная глупость, - перестав подыскивать правильный ответ, сказала она.
- Никакая не глупость - отличная лошадь, - улыбнулся Георгий. - Поздравляю.
Только сейчас Полина заметила, что он держит в руке цветы. Или он до сих пор держал
их под полой расстегнутой куртки?
- Это мне, что ли? - удивилась она.
- А кому же? - Георгий вложил цветы прямо в её ладонь. - Тебе и лошади.
Цветы были такие необычные, что, может быть, именно поэтому Полина не сразу их
заметила. Они были высокие, на твердых стеблях, а венчики у них были зелено-розовые и
напоминали капусту, только ещё не совсем свернувшуюся в кочан.
- Смешные какие, - сказала Полина, рассматривая цветы. - То есть, в смысле, красивые,
- спохватилась она.
Все-таки ведь он специально для неё их принес, и купил явно не в подземном
переходе, там таких точно не продают, значит, и купил тоже специально, а она сразу -
смешные!
- Конечно, смешные, - подтвердил Георгий. - Это же капуста.
- Ну да? - не поверила Полина. - А мне вообще-то тоже сразу так и показалось, только я
подумала, что это у меня зрение такое извращенное. Не приспособленное к восприятию
чистой красоты! - засмеялась она. - А разве бывают капустные цветы?
- Наверное, не бывают, - сказал Георгий. - Но есть же. Я подумал, тебе могут
понравиться.
- Мне понравились, - кивнула Полина. - Просто ужас как понравились!
Ей стало так весело, так легко! Она уже не могла представить, что всего десять минут
назад сидела на столе среди пустых бутылок и думала о таких патетических вещах, как
бессмысленность собственной жизни.
- Ну, не буду тебе мешать, - сказал Георгий.
Интонация у него все же была чуть-чуть вопросительная.
- А я уж понадеялась, что ты меня домой проводишь, - хмыкнула Полина. - А то метель,
тьма-тьмущая и уличные разбойники.
- Я так и хотел, - кивнул он. - Но подумал, у тебя ещё дела или ты хочешь остаться.
- Нет у меня никаких дел, - сказала она. - И ничего я не хочу.
- Совсем ничего?
Не могла же она сказать, что хочет только идти с ним по Москве, и лучше пешком,
чтобы подольше, и прийти домой, и чтобы он не ушел спать, вежливо пожелав ей
спокойной ночи, а хотя бы посидел с нею за столом и, может быть, опять взял бы её за
руку, что-то рассказывая...
- Пойдем, - сказала Полина. - Может, погуляем немного? Я вина перепила, голова
болит, - соврала она.
Было холодно, но метели никакой не было. Снег тихо лежал на земле и не таял, и тьма
была не такая уж и тьмущая, потому что старые особняки на Полянке были подсвечены, и
разбойников не наблюдалось.
- Но только капуста замерзнет, пока мы гулять будем, - с сожалением заметила
Полина. - Жалко её.
- Давай я её пока обратно под куртку засуну, - предложил Георгий. - А ты не
замерзнешь?
- А что, меня тоже под куртку засунешь? - засмеялась Полина.
Она вдруг представила, как это было бы хорошо: стать такой маленькой, чтобы
уместиться у него под курткой между капустными цветами, сидеть там у его груди,
прижавшись щекой к клеточке на его рубашке, раскачиваться в такт его шагам и слушать,
как сердце у него бьется... Она так ясно все это представила, что даже головой потрясла,
прогоняя навязчивое видение.
Куртка у него была просторная, синяя парка с капюшоном, он в ней казался ещё
больше, чем обычно, просто как гора, и цветы легко уместились под нею.
Они вышли на Большую Ордынку, прошли вдоль решетки темного двора.
- А здесь Ардовы жили, знаешь? - сказала Полина. - У них Ахматова останавливалась,
когда в Москву приезжала, и моя бабушка к ней сюда ходила, она тоже на Большой
Ордынке жила. Здесь, представляешь, был салон! - сообщила она. - Не великосветский,
конечно, а наоборот, человеческий, но все равно - прям как в книжках. Бабушка Миля
рассказывала, она своими ушами слышала, как Пастернак у Ардовых стихи читал, и
переводы тоже. - Полина чувствовала, что Георгий слушает внимательно, и поэтому
болтала без умолку. К тому же ей хотелось скрыть смятение, которое охватило её, когда
она представила, как прячется у него под курткой вместе с капустой. - Пастернак
переводил Бараташвили, это грузинский был такой поэт, я однажды прочитала для
любопытства, и мне, знаешь, ужасно его стихи понравились, "Синий цвет" называются, я
к ним даже иллюстрации нарисовала, они на Юру похожи, стихи эти, - одним духом
выпалила она. - Внешне все очень сдержанно, а внутри - сердце сплошное.
- У тебя хороший брат. Очень за тебя волновался, - сказал Георгий.
- Что ты меня одним пальцем прихлопнешь? - вспомнила Полина. - Не обращай
внимания.
- Он больше не волнуется. А я в этой ардовской квартире тоже был однажды. Она
сейчас вроде бы не музейная, и не знаю, салон там или нет, но в ней иногда вечера всякие
устраивают, и меня одна поэтесса приглашала стихи её послушать. Я коммуналку
расселял, в которой поэтесса эта жила, тоже рядом здесь, на Ордынке, вот она и
пригласила. Но стихи оказались плохие, - улыбнулся Георгий. - Такие, знаешь, которые
многие девушки пишут, чтоб посуду не мыть.
- Я тоже посуду терпеть не могу мыть, - фыркнула Полина.
- Но ты не многие, - снова улыбнулся Георгий и напомнил: - Да ведь ты и стихов не
пишешь, забыла? Я вообще Замоскворечье люблю. - Он тут же перевел разговор на другое,
наверное, решив, что Полина обиделась, хотя она и не подумала обижаться: она и сама
считала, что толку от неё в жизни мало. - Я здесь Москву первый раз по-настоящему
почувствовал и сразу полюбил. Даже сам не знаю, почему вдруг именно здесь, я её ведь и
до этого всю исходил... Но любовь же всегда вдруг бывает. Если по Балчугу идти, то там
есть точка, с которой Кремль как-то так виден, что нельзя не полюбить, - объяснил он. -
Вот как твою лошадь. Я шел, шел, настроение было поганое, день такой серый, и вдруг до
этой точки, видимо, и дошел. Остановился, как будто лбом уткнулся. - Даже в неярком
свете фонарей и в снежных отблесках стало видно, как светлеют у него глаза. - Небо
серое, Москва-река серая, а купола на всех соборах сияют, и так, знаешь, как будто
изнутри. Ну, а я и тогда от всяких этих световых игр сам не свой становился. Так и встал,
как столб, с открытым ртом.
- У столбов ртов не бывает, - напомнила Полина.
Она случайно ляпнула эту глупость и сразу подумала, что Георгий, может быть,
обидится. Но он не обиделся.
- Только этим от столба и отличался, - согласился он. - Я бы тебе сейчас эту точку
показал, но сейчас так не получится - свет не тот. А ты, когда замерзнешь, скажи, мы
тогда машину поймаем и домой поедем, - без перехода добавил он. - А то я про всякое
такое долго могу рассказывать.
- Ну и рассказывай! - засмеялась Полина. - Только, по-моему, ты сам замерз, у тебя
губы синие, как куртка.
- Это ерунда, - сказал он и почему-то вспомнил: - Хорошая какая твоя лошадь! А я,
когда маленький был, мечтал научиться рисовать корову. Мне казалось, что это труднее,
чем лошадь, но я, правда, и лошадь не умел рисовать.
- Корову действительно труднее, - кивнула Полина. - Это все художники знают.
- А ты умеешь корову рисовать? - спросил он. - Нарисуешь, когда домой придем?
- Прямо сразу как придем? - снова засмеялась Полина. - Ну, нарисую, раз тебе так
срочно.
- Тогда поехали домой, - сказал Георгий. - Ты, Полин, совсем замерзла, зря не
признаешься. У тебя нос красный, как твои валенки. Поехали, поехали, а то капуста
завянет. Прошла голова?
- Какая голова? - удивилась Полина. - А!.. Ну да, прошла. Вернее, промерзла.
- Ну что, рисовать корову? - спросила Полина, как только они разделись в прихожей и
вдвоем вошли в кухню.
Она налила воды в бабушкину кобальтовую вазу с отбитым краешком и поставила в неё
капустные цветы, незаметно прикоснувшись ладонью к венчикам. Цветы согрелись у
Георгия под курткой, и Полине показалось, что они дышат его теплом.
- Давай, - кивнул Георгий, щелкая переключателем микроволновки. - И лошадь тоже.
- А лошадь-то зачем? - улыбнулась она.
- Затем же, зачем и корову, - объяснил Георгий.
- Понятно, - с серьезным видом кивнула Полина. - Ну вот, это у нас будет коро-ова... -
Она быстро, несколькими линиями, обозначила контур. - А это к ней подошла ло-ошадь...
Поздоровались они, поцеловались - чмок-чмок! - и давай про всякие глупости болтать.
Кто где траву вкусную видел, с цветами... С чингисханчиками и мышиными кармашками,
- добавила она; Георгий еле заметно улыбнулся. - Кто где воду из речки пил... Слушай,
неужели тебе на моих корову с лошадью интересно смотреть? - спросила она.
- Просто ты рисуешь хорошо, - ответил Георгий. - Завораживающе. Я, понимаешь,
вообще не представляю, как это получается, поэтому мне на твою руку - это все равно что
на огонь смотреть, или как вода течет. Да и еда не разогрелась еще, так что рисуй, рисуй.
- Чтоб посуду не мыть? - засмеялась Полина. - Ну, наслаждайся моим божественным
мастерством, раз так. Сам напросился!
Пока в микроволновке медленно крутилось что-то большое и золотистое, она успела
изобразить корову и лошадь во всех подробностях, сама не замечая, как это делает,
потому что рисовала невнимательно - больше поглядывала на то, как Георгий смотрит на
её руку. Он смотрел совсем иначе, чем в ту ночь, когда сжимал её, рассказывая, а потом
отпустил. Тогда в его взгляде была сначала боль, потом недоумение, а сейчас... Сейчас
Полина видела, что он хочет взять её за руку совсем по-другому, совсем не так, как тогда,
и ждала, чтобы это поскорее произошло.
Звяканье таймера микроволновки раздалось одновременно со звонком в дверь. Полина
даже вздрогнула - показалось, что это таймер так разливается.
- Ты не открывай просто так, спроси, кто там! - сказала она, когда Георгий поднялся с
табуретки. - Никто же не должен прийти... Или это к тебе?
- Не знаю, - пожал он плечами. - Ко мне вроде бы рано.
Полина хотела спросить, кто же это должен к нему прийти и зачем, если половина
двенадцатого ночи - это рано, но Георгий уже вышел в прихожую.
- Гринева Полина тут проживает? - раздалось оттуда, и Полина выглянула из кухни.
- Ну, предположим, - кивнула она. - И что?
- А то, что посылочка вам, только доплатить придется, девушка, - заявил стоящий на
пороге человечек.
Он выглядел почти как гном - маленький, словно ребенок, но с сердитым взрослым
лицом. Пушистая ушанка была надвинута на лоб, под этой слишком большой шапкой
виднелся только острый, то и дело, шмыгающий носик.
- Какая ещё посылочка? - удивилась Полина.
- Так вот же. - Человечек кивнул вправо и выдвинул из-за дверного косяка что-то
огромное, в половину его роста, завернутое в блестящую бумагу. - Только доплатить
придется, - повторил он.
- Доплатим, доплатим, - сказал Георгий. - А не бомба это? От кого посылка-то?
- Это уж девушке лучше знать, от кого, - пожал плечами человечек. - И какая ещё
бомба? Мы служба доставки, все как в аптеке, вот, пожалуйста, документик могу
предъявить. Только нам адрес другой указали, в Первом Казачьем, это уж мы по своей
инициативе сюда доставили, потому как адресатка, сказали, час назад ушла. Так что
доплатить придется.
- Сколько? - спросил Георгий, протягивая руку к своей куртке, висящей у двери на
круглой дубовой вешалке.
- Так в квитанции все указано! - обрадовался посыльный.
Судя по этой радости и по тому, как упорно он повторял про "доплатить", никакая
доплата ему была не положена и квитанция была липовая. Но, конечно, не из-за этого
Полина почувствовала, что при взгляде на огромный блестящий предмет, поставленный
посыльным у её ног, ей становится не по себе...
- Зачем ты заплатил? - спохватилась она, когда Георгий уже закрыл дверь. - Я бы
сама...
- А что это все-таки? - спросил он. - Дай-ка я разверну.
- Может, мне ещё под стол залезть? - рассердилась она. - Что я, банкирша, чтобы мне
бомбы присылали?
Она дернула за розовую ленточку, которой была обвязана эта странная посылка,
серебряная бумага с шуршанием упала...
- Цветы какие-то, - удивленно сказала Полина. - Что за глупость?
- Почему глупость? - пожал плечами Георгий. - У тебя же выставка сегодня открылась,
вот и цветы. Там, наверное, записка какая-нибудь есть, поищи.
Он ушел на кухню, а Полина наклонилась над цветами, высматривая среди них
записку. Найти что-либо оказалось трудновато, потому что цветов было штук сто, не
меньше, и все розы, да ещё розовые. Они торчали в огромной корзине, обвязанной такой
же шелковой ленточкой, как и упаковочная фольга.
- Как на могилу, еловых веточек только не хватает! - сердито воскликнула Полина, с
трудом поднимая корзину, чтобы перенести её на кухню. В прихожей было темновато, да
ей и не хотелось рассматривать всю эту роскошь в одиночестве, словно тайком.
Она поставила корзину на табуретку. Георгий присел на подоконник и смотрел, как
она ворошит цветы.
- К ручке привязано, - сказал он.
Полина оторвала от корзинной ручки небольшой черный мешочек, развязала его
зубами - он был затянут сверху витым золоченым шнуром - и вытащила из него визитную
карточку.
- Ой, бли-ин!.. - воскликнула она, глянув на визитку. - Еще не хватало!
В мешочке ещё что-то осталось, и Полина вытряхнула его прямо на стол. По столу
покатилось разноцветное яйцо - завернутый в фольгу шоколадный киндер-сюрприз.
- Как в кино! - сердито буркнула Полина, подхватывая шоколадное яйцо у самого края
стола. - Лучше б колбасы купил для народа, чем передо мной выпендриваться! Ну что ты
так смотришь? - расстроенно спросила она.
- Как? - Голос у него был спокойный.
- Так! Как будто я на содержании у... купца Калашникова!
- Купца Калашникова давно убили, по-моему. - Он наконец улыбнулся, и у Полины
отлегло от сердца. Она готова была удавить чертова Платона с его идиотскими
подарками. - Ты любишь киндер-сюрпризы? - спросил Георгий.
- Что я, совсем дура, по-твоему? - вздохнула она. - Гусят-поросят собираю?
- Не совсем, - кивнул Георгий. - Курица готова, Полин. Может, поедим?
- Поедим, - торопливо согласилась она. - Потом чаю попьем. Видишь, сладости
прислали!
Пока Георгий доставал из печки курицу, она машинально развернула киндер-сюрприз,
разломила шоколад, вынула пластмассовый футлярчик, открыла... На ладонь ей выкатился
сверкающий камешек - и в глаза сразу ударил сноп разноцветных огоньков, как будто она
выпустила на волю радугу.
- Мама дорогая... - пробормотала Полина.
- Ты что? - спросил Георгий, оборачиваясь.
Он обернулся на секунду раньше, чем она успела опустить руку в бездонный карман
своей юбки. Юбка была сшита из разноцветных лоскутков кожи, в её огромном
накладном кармане прекрасно умещались карандаши, ластики, кусочки смальты и даже
шпатели.
Бриллиант - круглый, диаметром примерно с фильтр от сигареты - сверкал у неё на
ладони. Полине хотелось, чтобы он лучше уж прожег ей ладонь и провалился бы куданибудь
подальше. Не заметить его было невозможно.
Конечно, Георгий его заметил.
- Подожди с шоколадом, - сказал он, отводя глаза. - Аппетит испортишь.
Полина бросила бриллиант в карман и, чуть не плача, предложила:
- Давай я хоть разрежу её, что ли. А то совсем уже...
- Что - совсем? - усмехнулся Георгий. - Думаешь, мне трудно курицу разрезать? Я
сейчас уезжаю, Полина, - сказал он. - Ты извини, что я тебя с выставки раньше времени
выдернул. Просто я подумал, что надо тебя предупредить, а когда ты вернешься, не знал.
- А... куда ты едешь? - растерянно спросила она.
Собственно, ей хотелось спросить не столько о том, куда он едет, сколько о том, когда
вернется. Господи, до чего же глупо все получилось!
- Я сам не знаю, - ответил Георгий. - Вадим попросил, чтобы я куда-то с ним поехал. И
зачем бы я стал спрашивать - куда, на сколько? Все равно ведь поеду. Ешь, а то остынет.
Аппетит у Полины пропал совершенно; впрочем, она не помнила, был ли он вообще.
Она
помнила только, что ещё какие-нибудь полчаса назад глаза у Георгия были светлые,
карие, и смотрел он на неё совсем по-другому, и совсем другой у него был голос... Теперь
глаза были какие-то серые, словно в них разом встали какие-то
...Закладка в соц.сетях
