Жанр: Электронное издание
Bersen04
...о было бы перестелить постель, но Полина не представляла, как это сделать, -
как приподнять его или перевернуть, такого огромного. Да она и боялась его
переворачивать: вдруг опять пойдет кровь?
Она достала из шкафа чистое полотенце и стала осторожно вытирать Георгию шею,
грудь, живот... Вдруг он вздохнул - даже не вздохнул, а, ей показалось, всхлипнул,
горестно и как-то жалобно. Полина быстро наклонилась к нему и тихо спросила:
- Что, Егорушка?
Он, конечно, не ответил. Она провела ладонью по его щеке, и он вдруг повернул голову
- так, что её ладонь оказалась у него под щекой, - и потерся щекой о её ладонь...
"Он же спит, - подумала Полина. - Просто спит, ничего не соображает, что делает...
Что ему снится, интересно?"
Но руку она не отняла и сидела на краю кровати, боясь пошевелиться, чтобы его не
потревожить.
Глава 5
Камеру у него отобрали сразу же, как только боевики вырвались за пределы села и за
пределы шквального огня, который, впрочем, оказался не настолько шквальным, чтобы им
не удалось уйти.
Да камера все равно уже была бесполезна. Кассета в ней кончилась ещё в сарае, когда
Георгий через окошко снимал последние кадры идущего на улице боя.
Он не сразу решился включить камеру: в голове раскаленным гвоздем сидела мысль о
том, что сейчас он будет снимать свои последние минуты. И даже минуты после своих
последних минут - он уже будет лежать мертвый, как Валера, а камера ещё будет работать
у него в руках... Он представлял себе это так ясно, как будто это уже произошло, и долго
не решался включить камеру. Но потом все-таки включил и снимал до тех пор, пока не
кончилась кассета.
А ранили его, когда уже вырвались из-под огня и оказались в негустом светлом лесу,
который начинался у края села и тянулся до самых гор, и покрывал горы. Вылетела
откуда-то пуля, шальная, дурацкая, ударила в плечо, и Георгий упал, скорчившись, на
траву.
- Вставай! - Тот самый бородатый командир, который сначала руководил всей этой
операцией, непонятно, удачной для боевиков или неудачной, а потом заставил Георгия
уходить вместе с отрядом, - ткнул его ногой в бок. - Не встанешь - пристрелю на месте.
Ну!
В том, что он выполнит свое обещание, сомневаться не приходилось. Георгий тяжело
поднялся и, зажимая рукой рану, спотыкаясь, поплелся вперед.
- Быстрей, быстрей шевелись! - Бородатый ударил его в спину прикладом автомата. -
Тормозить нас будешь - тоже пристрелю.
Они шли через лес долго. Или просто показалось, что долго, потому что кровь текла не
переставая и мутилось в голове? Потом наконец остановились, но, похоже, только для
короткой передышки - боевики просто упали на землю под деревьями, переводя дыхание.
- Перевяжи его, Рамазан, - небрежно бросил командир. - А то сдохнет.
- Зачем он тебе? - поморщился Рамазан - молодой, тоже заросший до самых глаз, но не
бородой, а короткой черной щетиной. - Сейчас не до него.
- Ничего, пригодится, - широко улыбнулся бородатый. - Если все-таки не сдохнет, в
горы продадим. Здоровый, за него много возьмем.
- Он кто такой? - поинтересовался Рамазан, резкими, но точными движениями
перебинтовывая Георгию плечо. Бинт ложился туго, и Георгий не удержался от стона. -
Заткнись. - Рамазан ткнул его носком сапога в колено и повторил: - Ты кто такой? ФСБ?
Зачем камерой снимал?
- Оператор, - прохрипел Георгий.
- Ладно, это мы потом выясним, какой ты оператор, - добродушным тоном сказал
командир и коротко, без замаха, ударил Георгия кулаком в скулу. - Рамазан, пленки его у
тебя?
- У Вахи. В мешке, - ответил Рамазан, кивая на рюкзак, в котором Георгий держал
отснятые кассеты.
Этот рюкзак он таскал за собою повсюду вместе с камерой. Оставлять кассеты на
хранение было некому, да он и не оставил бы их даже самому надежному человеку.
Отснятый материал и правда напоминал компромат о преступлениях против
человечности, и если бы кассеты попали в соответствующие руки, то с ними можно было
бы проститься навсегда. А ничто не было ему дороже, чем эти кассеты...
- Все, отдохнули, пора, - скомандовал бородатый. - Теперь глаза ему завяжи, -
распорядился он. - И наручники одень.
- Думаешь, убежит? - хохотнул Рамазан, но приказ выполнил.
Куда они шли дальше, этого Георгий уже не видел. К наручникам привязали веревку и
за неё тащили его вперед, подгоняя сзади пинками. И сколько это длилось, он тоже не
понимал. Может, час, может, пять часов... Он чувствовал только, что идет по бездорожью
и то спускается вниз, то, наоборот, круто взбирается вверх. Несколько раз он падал, но
сразу поднимался, потому что слышал, как над ним лязгает затвор автомата.
Когда они наконец куда-то пришли, ни наручники, ни повязку с глаз не сняли. Просто
привязали веревку к дереву, и Георгий услышал голос Рамазана - или Вахи? - черт их
знает:
- Слушай, если убежать попробуешь, сухожилия подрежу, дальше на карачках
поползешь. Понял, да? Ну, отдыхай.
Георгий упал на заросшую травой и покрытую прелой, прошлогодней ещё листвой
землю и мгновенно заснул - вернее, провалился в забытье.
Все, что происходило с ним в следующие недели и месяцы, так сильно напоминало
кошмарный сон, что он и в самом деле перестал понимать, что с ним происходит: спит
он, бодрствует, бредит? Тем более что и ранение оказалось хотя и сквозным, но
мучительным - поднялась температура, голова постоянно кружилась, и вдобавок он
ухитрился простудиться. Он ведь вообще легко простуживался - южный, степной, даже за
время, прожитое в Москве, не привыкший к холодам человек... В Чечне, правда, холодов
пока не было, но ночевки на голой земле сказались немедленно.
Поэтому, когда Георгий понял, что его наконец куда-то привели, он почувствовал
только облегчение. Хотя то место, где он очутился, ничего хорошего ему не обещало.
Наверное, это был лагерь в горном лесу. Георгий успел его увидеть только мельком,
как только сняли с глаз повязку, но ему показалось, что боевиков здесь много. Потом его
столкнули в траншею и, пройдя по ней метров двадцать, он оказался в землянке, потом - в
яме, которая находилась в углу этой землянки, потом - в длинном лазе, по которому
пришлось ползти, и наконец - в следующей яме, отделявшейся от лаза решеткой. Видимо,
это и был конец пути, потому что отсюда двинуться было уже некуда. В том числе и вверх
- высоты эта подземная тюрьма оказалась такой, что выпрямиться в ней не мог бы и
совсем невысокий человек, и уж точно не мог этого сделать Георгий: на его двухметровый
рост она рассчитана не была, хотя в ней можно было даже вытянуть ноги, если лечь на
матрас в углу.
"У нас с Ниной в Чертаново тоже матрас вместо кровати был", - медленно, как-то
бесчувственно подумал он, садясь на это сырое, склизкое ложе.
И тут же почувствовал, что весь матрас под ним шевелится. Он был полон червей или
каких-то жуков - наощупь Георгий не понял, а тьма в яме была такая, что разглядеть чтолибо
не представлялось возможным. Да и что толку было разглядывать?
Он сполз с матраса и лег прямо на землю, подтянув колени к подбородку и стараясь не
шевелить левой рукой, чтобы не разбередить только-только переставшую кровоточить
рану.
Если бы не молодость и крепкое, несмотря на простуды, здоровье, конечно, он всего
этого не выдержал бы. Да спасло ещё и то, что все-таки стояло лето, притом сухое, без
дождей, и поэтому земля была не слишком сырая.
Первая яма через неделю сменилась второй, потом третьей. Все они были
одинаковыми, все были наилучшим образом приспособлены только для того, чтобы
умереть, но он почему-то не умирал.
Только одна из его тюрем отличалась от других. Сначала Георгий даже вздохнул с
облегчением, когда после очередного пешего перехода его заставили спуститься в нее.
Эта яма была забетонирована; видимо, его привели в те места, которые были обустроены
для содержания пленников капитально, не наспех. Ну конечно, ведь наверху были
слышны голоса, блеянье овец, лай собак - шла обычная сельская жизнь.
Георгий спустился по железной лесенке, над ним захлопнулся люк, и он услышал, что
на люк сверху навалили ещё и бетонную плиту, которая, когда он спускался, лежала
рядом. Он почти обрадовался железу и бетону: все-таки была надежда, что здесь окажется
поменьше червей и жуков, которые просто кишмя кишели в земляных ямах.
Но, как вскоре выяснилось, радовался он напрасно. Через несколько часов Георгий с
удивлением почувствовал старческую одышку - прежде он даже не знал, что это такое! - а
к вечеру понял, что вот-вот задохнется. Пот лился по его телу ручьями, воздуха не хватало,
он словно бы видел себя со стороны или откуда-то сверху - лежит, скрючившись, с синим
лицом, хватается за горло...
Он пришел в себя уже наверху, на воздухе, очнувшись от того, что все его тело сводило
судорогой.
- Очухался? - весело спросил молодой мужской голос. - Теперь расскажешь, кто ты
такой?
- Думаешь, я ещё не все рассказал? - ничего перед собою не видя, прохрипел Георгий. -
Все почки отбили своими расспросами.
- Почки! - засмеялся тот. - Это мы тебя, скажем так, ещё не спрашивали... Теперь
спросим. Хватит валяться, пошли.
Очередной допрос, происходивший на этот раз не в землянке, а в чистой комнате с
коврами, не удивил его и не напугал. Все чувства, которые были соотносимы со страхом,
за время плена у него атрофировались - Георгий понимал, что не по великой его
смелости, а просто потому, что он был уверен: живым отсюда все равно не выберется.
Даже если его сменяющие друг друга охранники поймут, что он не работал на ФСБ или на
военную разведку, и не расстреляют его сами, все равно: продадут, в самом деле, в горы, а
там, на строительстве дорог и прочих необходимых боевикам сооружений, русские
пленные - об этом он слышал ещё во время своей операторской работы - долго не живут.
Да к тому же сухой, до боли в груди, кашель, да слабость, которая с каждым днем
увеличивалась... В общем, думать о будущем с надеждой уже не приходилось, а значит,
можно было особенно не бояться и того, что происходило в настоящем.
Поэтому он, как заведенный, неизвестно в который раз отвечал на одни и те же
идиотские вопросы и смотрел на допрашивающих с полным равнодушием.
- Ты пойми, - объяснял ему рыжий, как он сам, чеченец с веселым голосом и с такими
же веселыми молодыми глазами, - мы тебе, скажем так, помочь хотим. Ты нам скажи, кто
за тебя заплатит, мы свяжемся, сообщим... Плохо тебе так будет?
- Хорошо, - тупо отвечал Георгий. - Только никто за меня не заплатит, некому и
сообщать.
- Такой молодой, такой способный - так много на камеру наснимал, да! - и так мало
себя ценишь, - качал головой веселый чеченец. - Вот я знаю, если со мной плохое
случится, весь мой тейп деньги соберет и за меня заплатит. Меня высоко ценят - я себя
тоже высоко ценю. А ты себя не ценишь, совсем не ценишь.
Он цокал языком и пожимал плечами с подчеркнутым недоумением. Георгий смотрел
ему в глаза и молчал. Он действительно уже объяснил все, что мог; добавить было нечего.
Теперь он с неопровержимой ясностью понимал, какой опасной авантюрой была их с
Валерой поездка. Конечно, у них были все необходимые для работы в Чечне документы, и
военные оказывали им хоть и не слишком рьяное, но содействие или, по крайней мере, не
мешали, и те, "кому следует", наверняка их проверили, хотя и не очень контролировали в
общем бардаке этой дурацкой войны, - но при этом они работали все же на собственный
страх и риск. Видимо, это и была плата за дорогую камеру "Дивикам" и за будущую
мировую славу...
Вообще-то Георгий догадался об этом ещё раньше, общаясь с журналистами,
работающими в Чечне. Но только теперь, в плену, он полностью утвердился в своей
догадке: англичане потому и заключили с ними такой восхитительный контракт, что не
собирались нести за них никакой ответственности. Неизвестно, почему Валера не
проверил это у тех юристов, с которыми советовался в Москве, но Георгий ясно помнил:
ситуация вроде той, в которую он попал сейчас, в контракте не значилась точно. И вряд
ли английские работодатели, с которыми он даже не был знаком, стали бы платить за
него бешеный выкуп из личного сочувствия. Он слышал, что западные страны выкуп в
подобных случаях вообще не платят, чтобы чеченцам неповадно было развивать такой
выгодный бизнес.
Он был полностью предоставлен сам себе. Но к этому он как раз привык с ранней
своей юности, а вот к тому, что ничего не может сделать даже для самого себя, - к этому
привыкнуть было невозможно. Но это теперь стало так и не обещало измениться.
Вообще-то он и не собирался привыкать к своей беспомощности - он просто не думал о
ней, потому что в таких размышлениях не было смысла. Да, его никогда в жизни не били,
потому что он всегда был высокий, широкоплечий, даже в детстве, и никто просто не
решался его задирать, а сам он не мог трогать тех, кто слабее, то есть практически всех...
А теперь его били постоянно, просто от нечего делать, даже не с целью что-то узнать -
они наверняка и сами понимали, что скрывать ему нечего, - и ответить на удары было
невозможно. Ну, и что толку было думать о постоянном унижении? Он понимал, что ужас
происшедшего с ним все-таки не в этом...
Ужас был в том, что мать останется одна, и виноват в этом только он сам, со своей
дурацкой безоглядностью.
Георгий никогда не думал о матери так много, как сейчас, в этих сменяющих друг
друга ямах. И дело было не только в том, что прежде его жизнь, довольно разнообразная,
не оставляла времени для таких размышлений. Просто он с самого начала своей юности
знал: жизнь, которой живет его мама - полная тихой и постоянной опаски, - эта жизнь не
для него. Отец погиб, когда Георгию было четыре года: вышел в море на сейнере,
случился шторм... Георгий его почти не помнил, только знал от матери, что отец не
боялся ничего и с ним можно было ничего не бояться.
- Весь ты в него пошел, Егорушка, - вздыхала мама. - И ростом, и характером... Все тебе
тесно, все тебя тянет куда-то, и страха у тебя ни к чему нету.
У нее, наоборот, страх был главным жизненным чувством. То есть почти главным -
сразу после любви к нему. Даже не страх, а вот именно осторожная опаска, которой
Георгий никогда не понимал и из-за которой его жизнь шла совсем отдельно от её жизни.
Но какая разница, как шла его жизнь! У него не было никого, кроме матери, он любил
её и все в ней любил - и эту её опаску, и готовность довольствоваться малым, и то, что
только она звала его Егорушкой, так просто переиначивая его чересчур торжественное
имя, которое каждый переиначивал по-своему...
Он знал, что смысл её жизни заключается только в нем, - и, получается, он сам
повернул свою жизнь так, чтобы её жизнь потеряла смысл.
"Все-таки не сразу она забеспокоится, - тоскливо размышлял он, сидя в очередной
своей тюрьме, на этот раз в обычном погребе деревенского дома. - Я же ей позвонил как
раз перед Ведено..."
Георгий звонил матери редко. И потому, что звонить из Чечни было почти
невозможно, только когда выручали западные корреспонденты, у которых имелась
спутниковая связь, и потому, что он вообще не сказал ей, куда едет. Соврал, что за
границу, по делам, поэтому и передает ей в Таганрог с оказией все свои деньги, чтобы не
оставлять в пустой квартире, и не надо, мам, беспокоиться, за границу теперь легко
ездить, не то что раньше, ничего особенного в этом нету, только звонить оттуда дорого, не
смогу часто... Конечно, она все равно наверняка беспокоилась, но и она ведь привыкла к
его отдельности от нее, к его непонятной ей жизни.
"Может, она и не узнает ничего, - думал он, невидящим взглядом обводя мешки с
картошкой, какие-то ящики, которыми был заставлен этот просторный, по-хозяйски
обустроенный погреб. - Решит, что я просто забыл её, своими делами занялся, не до неё
стало. Ну, бывает же так у кого-нибудь, может, она и не догадается..."
Но эти мысли уж точно были такими, какие бывают у страуса, когда он засовывает
голову в песок. Георгий прекрасно понимал, что мама ни за что не подумает, будто он
просто забыл ее... А что она подумает - об этом сам он думать боялся.
От этих мыслей дух его пришел в такой упадок, что и силы уходили быстро, как вода в
крупный песок. К тому же его почти не кормили, предоставляя питаться сырой
картошкой, и начались осенние заморозки, и рана то и дело открывалась, а кашель теперь
совпадал с дыханием...
К середине октября, к своему двадцать пятому дню рождения, Георгий точно знал, что
доживет в лучшем случае до зимы. Только не очень понимал, зачем ему этот
бессмысленный "лучший случай".
- Ты зачем его сюда привел?
- А что с ним было делать? Магомед сказал, у нас зачистка будет, нельзя русского
держать. А к вам не доберутся, сам знаешь.
- А ты не знаешь, что с ними делают? Пули жалко?
- Могли труп найти, яма свежая. Смотри, он здоровый какой, подлечишь, продашь. Он
на камеру снимал, пленок целый мешок. Магомед сказал, можешь себе взять.
- Зачем мне его пленки, у меня тут что, кино? Отдай обратно Магомеду. Здоровый! Он
подохнет через три дня, не видишь, да? И кто за такого заплатит, вы с Магомедом его от
жадности держали, а мне теперь...
Дальше разговор пошел на чеченском, и Георгий перестал его понимать. Впрочем,
нетрудно было догадаться, о чем спорят двое рослых мужчин, которых он видел только
как смутные подрагивающие пятна. Торгуются, кто его застрелит и кто будет возиться с
закапыванием трупа, и где закопать труп, чтобы, в случае неожиданной зачистки, не было
претензий к местной администрации.
Ему все это было совершенно безразлично. Он не вслушивался в разговор, мечтая
только о том, чтобы снова потерять сознание, как все время терял его по дороге в это
дальнее горное село, и больше не приходить в сознание никогда.
- Сильно кашляет. А если туберкулезом больной? - услышал Георгий; собеседники
опять почему-то перешли на русский, да все здесь вообще хорошо говорили по-русски,
почти без акцента. - Как его вместе с тем держать? Заразит того, ты будешь отвечать, да?
За того мне Руслан голову отрежет.
- Ну, как хочешь! Магомед сказал - я тебе его привел. Что хочешь, то с ним и делай,
хоть живого закопай.
"Вот и договорились", - вяло подумал Георгий, наконец проваливаясь в пустоту.
Сначала он увидел белый потолок - такой чистый, будто его побелили только что и ни
одна пылинка не успела сесть на эту яркую, до голубизны, побелку.
"Я умер? - медленно, удивленно подумал Георгий. - И где я?"
Сознание возвращалось к нему как-то натужно, словно бы со скрипом, и так же
натужно он начинал соображать, что загробная жизнь не может быть так реальна, как
этот потолок со следами свежей побелки.
Он попытался привстать, чтобы оглядеться, но привстать не смог и лишь повернул
голову.
Чистым оказался не только потолок, но и вся комната - маленькая, с белыми же
стенами. В противоположном углу стояла ещё одна кровать, на ней лежал, отвернувшись,
какой-то человек. Вдруг он зашевелился, и Георгий сразу закрыл глаза. Голова кружилась,
он не мог сообразить, где находится, и поэтому не хотел никого видеть.
Слух у него за последние месяцы, проведенные в основном в темноте, обострился до
предела, поэтому он и не глядя понимал, что происходит в комнате. Вот человек встал с
кровати, подошел к нему, постоял, вздохнул, пошел куда-то в сторону - ага, к двери -
начал стучать.
Через минуту лязгнул засов и дверь, скрипнув, открылась.
- Что опять? - раздался низкий мужской голос.
- Укол пора делать, - ответил другой голос, совсем молодой.
- Ты как доктор стал, - хмыкнул первый. - Вообще как медсестра! Зачем ему укол, он
все равно не выживет.
- Не твое дело, - сердито ответил второй. - Кто за уколы платит, ты, что ли?
- Нехорошо, Саша, такой молодой, а такой корыстный, - засмеялся мужчина. - Жизнь за
деньги не купишь.
- Да что ты говоришь? - усмехнулся молодой. - Так, может, сказать отцу, чтоб не
покупал?
- Можешь сказать, - буркнул низкоголосый. - Только тогда не обижайся, что мы тебя
убьем.
- Не убьете, не убьете. - Кажется, молодой улыбнулся. - Бескорыстные вы мои! Ладно,
Малик, хватит философствовать, тащи шприц.
Георгий удивился повелительности интонаций, которые звучали в этом молодом
голосе. За время плена он успел хорошо усвоить несложные правила, которых невозможно
было не придерживаться, и первым из этих правил было: не злить охрану. Похоже, что
Малик был именно охранником, а этот, второй... Кем был второй, говоривший с
охранником тоном наследного принца, это было непонятно.
Пока охранник закрывал дверь, потом открывал её снова - наверное, передавал шприц,
- Георгий осторожно приоткрыл глаза.
И увидел светловолосого парня, склонившегося над ним.
- Ну, наконец-то! - весело сказал тот. - Я уж думал, и правда не выживешь, а ты
молодец.
- Ты кто? - с трудом выговорил Георгий; голос возвращался медленнее, чем сознание.
- Я-то Саша, - ответил парень, - а вот ты кто?
- Никто, - пробормотал Георгий и тут же закашлялся.
Он совсем не хотел обидеть этого неожиданного человека - просто вдруг понял, что не
может вспомнить свое имя...
- Как Одиссей, - засмеялся Саша. - Да ты не бойся, я же не Полифем!
- Я не боюсь.
Его невозможно было бояться. Он смотрел прямо и спокойно, глаза у него были совсем
светлые, близко поставленные, и все лицо было отмечено каким-то ясным,
доброжелательным вниманием.
- Ты можешь на бок повернуться? - спросил Саша. - А то в ногу неудобно колоть, а я и
совсем не умею, наставил тебе синяков... Повернись, а?
Георгий перевернулся на бок - с трудом, но вместе с тем с каким-то непонятным
облегчением.
- Очень больно получается? - спросил Саша. Укол он сделал совсем не больно, а
может, Георгий просто разучился реагировать на такие мелочи. - Я вообще боялся - читал,
что можно случайно пузырек воздуха ввести, и все, смерть.
- Это если в вену, - сказал Георгий, снова ложась на спину. - И совсем не больно,
спасибо тебе.
- Не за что. - Саша улыбнулся. - Хорошо, что ты не умер.
- Ты думаешь, хорошо?
Георгий тоже невольно улыбнулся, глядя в эти светлые глаза.
- Конечно, - убежденно ответил Саша. - По-моему, жизнь все-таки должна быть
длиннее, чем горе.
К тому времени, когда Георгий проснулся, Полина уже успела сбегать в магазин за
лимоном и к родителям - за съедобной едой. Сама она питалась у них, поэтому в
холодильнике гарсоньерки, кроме Георгиевой колбасы, вообще ничего не нашлось, а
колбаса явно была неподходящей пищей для больного.
Она ждала, когда он проснется, и прислушивалась к шорохам в комнате, и даже дверь
не закрывала, но все-таки пропустила этот момент и чуть не вскрикнула, когда он
появился на пороге кухни - такой огромный, что закрыл собою весь дверной проем.
- Напугал тебя, да? - спросил Георгий. Он стоял, прислонившись к притолоке, и видно
было, что у него кружится голова: взгляд был какой-то ошеломленный. - Это ты меня
перевязала?
- От меня как раз дождешься! - хмыкнула Полина. - Это я Юрку вызвала, брата. Я и
перевязывать не умею, и, тем более, крови боюсь.
- Полин, ты прости меня... - Взгляд у Георгия был не только ошеломленный, но и
расстроенный, и она вдруг поняла, что впервые в глазах у него светится хоть какое-то
чувство. Кстати, ей наконец удалось разглядеть, какого они цвета: светло-карего. - Это,
понимаешь, как-то очень уж быстро случилось. Просыпаюсь, чувствую, плечо горит,
голова плывет, хотел встать - и все, отключился. Сейчас смотрю: лежу перевязанный,
постель в пятнах, покрывало, я в ванную заглядывал, тоже все в крови... Прости, а?
- Далось тебе это покрывало! - рассердилась Полина. - Ты для того встал, чтобы насчет
покрывала поубиваться?
- Чтобы перед тобой извиниться.
- Тогда ложись обратно, - скомандовала Полина. - Извиняться и лежа можно.
Ей было смешно, что он, такой огромный, так безропотно слушается её, такую вовсе не
огромную - ей казалось, что даже если она подпрыгнет, то не достанет рукой до его
макушки. А может, просто ей было весело оттого, что он наконец пришел в себя, хотя его
ещё водит от стенки к стенке, когда он идет из кухни в комнату.
- Юрка велел тебе чай с лимоном дать, - сказала Полина, садясь на ореховое креслице,
которое она подтащила к кровати. - Но, может, ты сначала поешь?
- Как скажешь. - Он все-таки смотрел смущенно: наверное, продолжал расстраиваться
из-за покрывала и из-за всего произошедшего беспокойства. - Только я вообще-то не
очень хочу...
- Но хотя бы бульон надо выпить. Через "не хочу", - с важным видом заявила она;
Георгий еле заметно улыбнулся. - Это мама сказала, а она в таких делах разбирается. Ты
не думай, бульон не из кубика, мама же не я, кубики не признает.
- Полин, это ты не думай... Ну, насчет всего этого, - сказал Георгий. - Ты, наверное,
решила, что я бандит, да? Это не потому... Можно, я тебе потом объясню, а? - попросил
он. - Просто мне сейчас совсем не хочется об этом говорить.
По его лицу мелькнула тень, глаза сразу словно дымом заволокло, и они стали не
карие, а дымно-серые.
- Не хочется - не говори, - легко согласилась Полина. - Хлебай бульон, я пока чай
заварю.
Пока он пил бульон, полулежа на высокой бабушкиной подушке, Полина заварила чай,
поставила на рукодельный столик вазочку с яблочным вареньем и придвинула столик к
кровати.
- Вид у тебя благостный, - сказала она, глядя, как Георгий допивает бульон из
огромной ярко-красной чашки-бульонницы. - Значит, жить будешь. Ты чего смеешься?
- Потому что ты смешная.
- Это я в лечебных целях, - объяснила Полина. - А так-то я очень даже элегическая.
Знаешь, с томной грустиночкой во очах, как все мужчины обожают. Теперь чай, -
распорядилась она, забирая у него бульонницу. - У тебя как, язвы желудка нету? Тогда я
тебе весь лимон выдавлю, а то Юрка сказал, что у тебя организм ослабленный.
- Да я сам могу выдавить, Полин, - сказал Георгий. - Ничего я не ослабленный. Смотри,
рот открываю, жую, глотаю. Вкусное какое варенье, - заметил он. - Прозрачное...
- Это тоже мама варит, я такого ничего не умею, - сообщила Полина. - Называется
"яблочный рай".
- Ух ты! - восхитился Георгий.
- Кстати, твой
...Закладка в соц.сетях
