Жанр: Электронное издание
Bersen04
... опять ушла от Игоря, и почему такая бледная, и что у тебя
случилось?.. Врать Полина умела, конечно, неплохо, но у мамы был глаз-алмаз, и
настроение своих детей она чувствовала не хуже какого-нибудь сейсмографа.
В общем, правильно было уйти от него после аборта, а не до. Она вообще теперь все
делала только правильно.
В сарай, где оставалась неоконченная мозаика, Полина не заглянула до своего ухода ни
разу. Да, собственно, и времени не было. Уже назавтра после того разговора - и после
всего, что происходило между ними на золотой постели, но об этом Полина старалась не
вспоминать, - уже назавтра она сбегала по адресу, который ей дала молодая врачиха, и
сдала анализы. А ещё через день все было сделано в лучшем виде, как та же самая врачиха
и пообещала.
Деньги на аборт, копейка в копейку, Полина взяла у Игоря, он дал без звука, она тоже
не жаждала с ним беседовать... В общем, все получилось быстро, четко и без лишних
соплей.
Но то, как все это было... Это и прокручивалось сейчас у неё под веками нон-стопом,
как мучительное кино.
Она забыла предупредить врача, который делал УЗИ, чтобы не говорил ей ничего
ненужного. Да она, собственно, и не предполагала, что он зачем-то надумается сообщать
ей: дескать, мальчик у вас, вот, взгляните, на экране уже заметно...
Потом, по дороге в операционную, она как назло наткнулась взглядом на столик,
который стоял у самой двери, и на медицинские лоточки, стоящие на этом столике. Чем
это таким темным и густым они наполнены, эти лоточки, Полина поняла не сразу, а когда
сдуру пригляделась и поняла, то чуть в обморок не грохнулась.
- Не бойся, детка, не бойся, - сказала, подхватывая её под руку, пожилая медсестра. -
Теперь не прежние времена бесплатные, за деньги-то наркоз хороший даем. Кольнем в
ручку - и уснешь, не то что мы когда-то мучились.
Если бы Полина знала, что наркозом называется калипсол, она, может, ещё подумала
бы. Правда, чего тут было думать, все равно ведь не передумала бы. Но хоть
подготовилась бы к тому, что ей предстояло... Как действует калипсол, во всяком случае,
на нее, она знала прекрасно.
Полину никогда не интересовали наркотики. Травку она не курила просто потому, что
не курила вообще, удивляя этим любую компанию, в которую попадала.
"Что поделаешь, у меня другие пороки", - так она обычно отвечала на удивленные
расспросы.
А что-нибудь покруче травки... Вот калипсол она однажды и попробовала - "укололась
для прикола", как Дашка это называла. Полине было восемнадцать лет, и попробовать
что-нибудь такое надо было по той же причине, по которой надо было избавиться от
своей дурацкой невинности.
Неизвестно, может быть, кто-то действительно испытывал от калипсола то, что
называлось веселым словом "глюки", но то, что испытала она, называлось совсем подругому:
смертный страх. То есть это она уже потом осознала, на следующий день, когда
слегка пришла в себя. Что вот эти босховские - да нет, куда там Босху! - эти неописуемые,
не имеющие облика, но являющие собою абсолютный, беспримесный ужас существа,
которые выползали прямо из стен и оплетали её как-то даже не снаружи, а изнутри, - что
это и есть то самое, что называется адом. Не черти, не смешные сковородки, вообще не
физическое мученье, а сознание того, что весь ты принадлежишь ужасу, что проснуться,
стряхнуть его с себя невозможно, и что это не кончится ни-ког-да...
Примерно то же самое происходило с нею и теперь, когда её "кольнули в ручку" и
широкоплечий врач в длинном клеенчатом фартуке подступился к ней со своими
блестящими инструментами. Боли действительно не чувствовалось, только какая-то
мощная вибрация во всем теле, но видения, в которые Полина погрузилась, были для неё
куда хуже боли.
- Чего ж ты кричишь, чего ты кричишь-то, детка! - как сквозь вату, слышала она голос
медсестры. - Разве чувствуется что? Ох, набалованные вы теперь, ох и набалованные!..
Медсестра, конечно, была права. Больно почти не было - ну, только потом, когда
Полина отходила от наркоза на чистенькой кровати, - но эту боль уже смешно было бы не
потерпеть. И видения отступили, как только её переложили на каталку и отвезли в палату.
И до Сокола она добралась почти нормально, только один раз закружилась голова в
метро, да и то, к счастью, не на эскалаторе.
И Игорь не вышел из своей комнаты под крышей, и ей не пришлось снова увидеть его
острый и быстрый взгляд... Впрочем, такой его взгляд она видела ведь только один раз, во
время того разговора, а потом взгляд у него стал обычный - ясный, рассеянный,
обращенный внутрь себя. Но Полина уже знала, что эта ясная рассеянность его взгляда -
вранье, обычное удобное для жизни вранье, которое выдумывает для себя каждый
человек, который не хочет грузиться чужими проблемами, а наоборот, хочет нагрузить
кого-нибудь собою.
"Понимала же, главное, все же про него понимала! - с ненавистью к себе думала она. -
Самой же смешно было - Гампопа, Ринпоче... Так нет, объяснение в любви, видите ли, во
всей этой фигне померещилось!"
Она ненавидела именно себя. За то, что позволила себе себя же обманывать, когда все
было ясно как дважды два, за то, что сказала: "Ты мой хороший", - и положила голову ему
на плечо, и зажмурилась от счастья... Вот и хлебай теперь свое счастье полными
ложками! Надо было не расслабляться.
Полина открыла глаза, но темнота не отступила, и она поняла, что пролежала так, с
закрытыми глазами, не час и не два и что сумерки на улице уже не синие, почти дневные,
а настоящие, вечерние.
Было тридцать первое декабря.
"Уже часов девять, наверное, - подумала она, водя рукой по стене в поисках
выключателя от бра. - Пойду, а то сейчас призывные звонки начнутся".
Впервые в жизни ожидание Нового года не означало для неё праздника. О том, чтобы
не только сам Новый год, но вот именно его ожидание было для детей праздником,
родители заботились всегда. Ева, та вообще лет до двенадцати верила в Деда Мороза, и
никто её, конечно, не разубеждал. Наоборот, родители тайком забирали с балкона
оставленное ею для Деда Мороза письмо, в котором старательно перечислялись
ожидаемые подарки, а потом охали и ахали: "Неужели уже забрал? Так быстро? Ну,
теперь точно все успеет купить!"
Полина, правда, в Деда Мороза не верила с тех пор, как себя вообще помнила, а
помнила она себя очень рано, но все равно чуть ли не весь декабрь проводила в смешном
состоянии, которое нельзя было назвать иначе, чем ожиданием счастья. Любой декабрь,
кроме этого.
Обычно она встречала Новый год с родителями, ради чистоты традиции, но в пять
минут первого исчезала: всегда находились более интересные варианты праздника, чем
сиденье перед телевизором в домашнем кругу.
О том, что сегодня она никуда не собирается и вот именно просидит всю ночь перед
телевизором, Полина родителям не сообщила. Зачем их пугать, и так уже поглядывают на
неё с тревогой, не понимая, что на этот раз означает её водворение дома. То есть не дома,
а в гарсоньерке.
Папа даже интересовался осторожно:
- А мозаикой ты что, уже не занимаешься?
И она еле сдерживала слезы.
Этот Новый год собирались встречать у родителей и Ева с Артемом.
"Бедные! - сочувствовала им Полина. - Теперь уж вдвоем не поворкуешь, деваться-то
некуда. Родители, конечно, не сильно достают, а все-таки... Хоть Юрке с Женей повезло!"
Женя обладала редкостным умением организовать и свою, и Юрину жизнь так, как они
сами считали нужным, а не так, как диктовали им обстоятельства. То есть Юра-то и
раньше жил так, как сам считал правильным, но без Жени вся его жизнь напоминала при
этом смесь горячей точки с операционной. А Женя подчиняла
любые обстоятельства своей спокойной воле как-то незаметно для Юры, без суеты и без
того, что бабушка Эмилия когда-то называла "хипеж", - и обстоятельства складывались
вокруг неё гармоничным узором.
Правда, нынешней новогодней ночью Юра дежурил у себя в Склифе, так что Женино
умение влиять на обстоятельства было на этот раз ни к чему. Но к этому она тоже
относилась спокойно и скандалов на тему: "Надо хоть немного пожить для себя", - не
устраивала. Женя и скандал - это вообще были две вещи несовместные, даже удивительно,
телезвезда все-таки!
Полина краем уха слышала от мамы, что встречать Новый год Женя будет не с ними, а
где, они не знают, но, наверное, в каком-то закрытом клубе, в котором она состоит, у неё
даже золотая карточка есть, та, с которой Ванюшка играется. Ее мама, актриса Театра на
Малой Бронной, уехала в Египет, а папа, наверное, встречает праздник в другой своей
семье, или вообще с молодой любовницей, раз дочку не зовет, кто их знает, бизнесменов,
как там у них принято...
Ко всему, что считала нужным делать её невестка, Надя относилась с подчернутовежливой
отстраненностью. Конечно, Женя это чувствовала и отвечала свекрови тем же:
холодноватой, ровной, без восторгов, доброжелательностью.
Поэтому никаких советов относительно встречи Нового года Гриневы Жене не давали.
У нас по-другому было, но раз Юра не против, чтобы его красавица-жена, пока он
работает, блистала где-то в богемной компании, то нам-то, старикам, какое дело?
Против её брат или не против, Полина, например, не знала. Раньше ей даже интересно
было бы: неужели он совсем не ревнует? Юрка, конечно, и сам мужчина хоть куда, но всетаки...
А теперь ей было все равно. Она не испытывала интереса даже к тому, что делает Юра.
Она вообще ни к чему не испытывала не то что интереса, но даже легкого любопытства.
Полина наконец включила свет. Огромные, похожие на шкаф бабушкины напольные
часы давно уже не били, но время показывали с точностью до секунды, хотя возраста
были почтенного - лет ста, не меньше. Женя все собиралась вызвать мастера, который
починил бы и бой, но не успела. А теперь гарсоньерка была продана и все равно
предстояло перевозить вещи.
Часы показывали одиннадцать.
"Ого! - Полина даже встрепенулась. - Вот это отключка приключилась! Как это
родственники телефон не оборвали?"
Но тут она вспомнила, что сама же отключила телефон и сама же сказала родителям,
что уходит к подружке, у которой никакого телефона нету, и чтобы они не волновались: в
девять часов она будет дома под елочкой, как благовоспитанная Снегурочка.
Ей просто не хотелось провести целый день в домашней предпраздничной суете,
поэтому она всех и обманула. А теперь они, конечно, волнуются, и придется поспешить,
чтобы их успокоить.
Полина представила, что происходит сейчас в родительской квартире. Особенно папа,
наверное, нервничает - то и дело встает из-за стола, за которым все уже провожают
старый год, подходит к окну, отодвигает занавеску, вглядывается в заснеженный двор...
Валентин Юрьевич очень редко проявлял свои чувства напрямую, в этом смысле Юра был
в него, но Полина всегда знала: папа волнуется за неё гораздо больше, чем мама, и гораздо
хуже умеет скрыть свое волнение.
"А Нюшка, наверное, кота читать учит, - подумала она. - Спать-то наверняка не лег,
как же, взрослый!"
Неделю назад Ванечка вдруг научился хорошо говорить, несказанно обрадовав
бабушку, которая волновалась, что внук в свои два года говорить совсем не умеет, даже
буквы плохо произносит, а вот Полинка в полтора уже "Мойдодыра" наизусть
декламировала. Конечно, папа его тоже не из говорливых, но все-таки неспокойно:
Ванечкину маму, кореянку Олю, никто, кроме Юры, в глаза не видел, и мало ли... Вон,
ребенок без единой прививки был, разве так можно?
И тут - такой подарок: и "р" выговаривает, и вообще болтает без умолку, внятно, чисто,
даже стихи стал рассказывать!
Особенно охотно Ванечка выговаривал строчку из "Сказки о царе Салтане": "По
равнинам Окияна едет флот царя Салтана". Почему именно эту, никто не понимал, но он
повторял её раз по десять подряд, а потом наконец спросил тетю-учительницу:
- Ева, а что такое "равнины"?
Получив исчерпывающий ответ, любопытный ребенок успокоился и занялся своим
обожаемым Егорушкой - начал учить его читать, прижимая безропотного кота носом к
разноцветным буквицам в книжке со сказками Пушкина.
В общем, в родительском доме, конечно, царила сейчас обычная праздничная радость,
и надо было идти туда, хотя сама Полина ничего похожего на радость не ощущала.
Она уже погасила в комнате свет, вышла в прихожую, надела свою короткую,
расшитую бисером дубленку и взяла сумку с подарками, когда во входную дверь
позвонили.
"Решили на всякий случай проверить", - вздрогнув от неожиданности, подумала
Полина и крикнула:
- Пап, я уже иду! Я на секундочку за подарками забежала!
Второпях она повернула крутелочку на замке слишком резко, и крутелочка осталась у
неё в руках.
- Бли-ин!.. - сердито воскликнула Полина, распахивая дверь.
Распахнула - и испуганно отшатнулась от порога. Отшатнулась, потом пригляделась - и
даже ногой топнула от злости:
- Ой, е-елки-палки! И чего ж тебя именно сегодня нелегкая принесла?!
Глава 10
Первого января Полина проснулась часов в двенадцать, да и то только потому, что
солнце било ей прямо в лицо.
Она открыла глаза, сморщилась от яркого света, чихнула и взглянула на спящего рядом
Ванечку. Тот тоже открыл глаза и тут же спросил:
- Полинка, ты под елочку уже лазила?
- Не успела еще, - улыбнулась она. - Сейчас полезу.
- Я, я первый! - завопил племянник, скатываясь с разложенного дивана, на котором
спал в эту ночь вместе с младшей тетей. - Это... Полин, это что?.. - с придыханием
спросил он, заметив стоящий под высокой разлапистой елкой подарок.
Подарок представлял собою целую коллекцию игрушечных музыкальных
инструментов: маленькие цимбалы с молоточками, детская гитара, дудочка... Была здесь
даже шарманка, а украшением коллекции являлся барабан - настоящий, не маленький.
Еще за неделю до Нового года, увидев приобретенный Юрой подарок, Надя ахнула:
- Он же днем и ночью барабанить будет, нас же соседи из дому выселят!
Но Ванечка не схватился за барабанные палочки, а осторожно потрогал все
инструменты по очереди, подул в дудочку, легонько ударил молоточком по цимбалам...
На лице его застыл такой восторг и вместе с тем такое глубокое внимание, что Полина
сказала:
- Ну, Нюшка, на следующий год тебе Дед Мороз, наверное, настоящее пианино
подарит.
- Как же пианино в форточку залезет? - заинтересовался Ванечка. - Пианино большое,
мы его с Женей видели в том доме, где музыка.
Вероятно, имелась в виду консерватория, куда Женя водила его на детские воскресные
концерты.
- Мы окно откроем, - успокоила племянника Полина. - Или даже балкон. Через балкон
залезет.
Наверное, все проснулись давно, потому что уже успели поесть и теперь пили чай за
раздвинутым кухонным столом. Папа читал газету - откуда она взялась в праздник? - мама
разливала чай в парадные бабушкины чашки "с хвостиками", Ева просто сидела, подперев
руками подбородок и чему-то улыбаясь, Артем открыл было холодильник и зачепнул чтото
большой ложкой прямо из салатницы, но застеснялся тещи и быстро холодильник
закрыл... В общем, наблюдалась идиллия первого новогоднего утра.
- Что это вы такие все благостные? Чай пьете... А похмелиться? - напомнила Полина. -
Давай, Темка, доставай закусь!
Она всегда смеялась над идиллиями и не упускала случая внести в них нотку здорового
ехидства. Сейчас ей было весело, и ехидство поэтому казалось особенно уместным.
Похмеляться ей вообще-то не хотелось, а хотелось только попить минералочки, потому
что во рту сушило после ночного возлияния. Но, несмотря на папин протест, она все-таки
выпила рюмку водки, настоянной на ореховых перегородках - уж дразниться, так по
полной программе! - закусила селедкой под шубой, заодно плюхнув огромный майонезносвекольный
пласт и на Артемову тарелку, во мгновение ока проглотила кусок
умопомрачительного маминого холодца и три пирожка с капустой.
- Что это ты ешь как не в себя? - удивилась мама и тут же спохватилась: - Ты кушай,
Полиночка, кушай, ещё пирожок возьми! Те, что круглые, те с мясом, а треугольные с
рыбой. Наконец-то аппетит у тебя прорезался!
"И правда, - удивилась и Полина, - давно мне так есть не хотелось. Хорошо, что
наготовили много, ещё дня три можно доедать, тем более, я же только под утро до стола
дорвалась".
И тут она наконец вспомнила, как провела эту новогоднюю ночь, и чуть не
поперхнулась пирожком.
- Ну? - спросила Полина, сжимая в руке отломанную от замка крутелочку.
- Что - ну?
- Ничего. Входи, раз явился.
Она отступила от порога, и гость вошел в квартиру. То есть не гость, а хозяин...
Сказать, что Полина была ему не рада, это значило ничего не сказать.
Но он, судя по всему, о её радости и не беспокоился - не здороваясь, не раздеваясь и не
снимая обуви, прошел в комнату. Свет при этом в комнате не зажегся, и в темноте что-то
с грохотом упало. Наверное, этот никем не жданный хозяин сшиб легкий рукодельный
столик, под столешницей которого вместо ниток и иголок всегда, сколько Полина себя
помнила, хранились бабушкины и дедушкины любовные письма...
И тут ей стало так жалко этого столика, который он походя сшиб, и так противно стало
оттого, что это все-таки произошло - в их гарсоньерке будет жить какой-то чужой,
совершенно всему здесь чужой человек, - что она чуть не заплакала. Хотя чего столик-то
было жалеть, мебель-то, слава Богу, не продана.
В сердцах захлопнув входную дверь, она тоже вошла в комнату и зажгла свет.
Гость-хозяин сидел на кровати, поставив между грязными сапогами какой-то нелепый
допотопный чемодан, и смотрел на хозяйку-гостью так безучастно, как будто она была
неодушевленным предметом. Столик и в самом деле лежал на полу, перевязанная
выцветшей лентой пачка писем валялась рядом с откинувшейся столешницей.
- Сапоги снимать надо, когда в дом входишь, - зло бросила Полина, поднимая упавший
столик. - Хотя чего тебе о полах беспокоиться, ты тут все равно сразу евроремонт
забацаешь... И на кровати нечего рассиживаться, покрывало, между прочим, перуанское,
ручной работы, не про тебя!
В его глазах не появилось ни капли обиды или хотя бы недоумения. Он молча поднялся
с кровати и остался стоять посередине комнаты, словно ожидая, что Полина сейчас
уберет покрывало и можно будет сесть снова. Но покрывало она убирать, конечно, не
стала. Что ему потом, прямо на постель разрешить усесться, что ли? Вот в этом
идиотском грязно-желто-белом кожухе?
- На стул садись, - буркнула она. - Кресло узкое, ты в него не поместишься.
Он снял кожух и сел не на легкое ореховое креслице, а на стул рядом с письменным
столом - тоже бабушкиным, широким, красного дерева, за которым Юра так любил сидеть
заполночь над своими медицинскими записями... Все здесь было родное, полное
воспоминаний, только этот огромного роста тип был чужим и потому враждебным.
Если бы не этот рост, Полина его, пожалуй, и не узнала бы. Главным образом из-за
кошмарной бороды, которую он зачем-то отрастил и которая делала его похожим на
Бармалея. Голова у него была рыжая - во всяком случае, раньше, не зря же они с котом
были поэтому тезками, - а борода почему-то оказалась черная и до того густая, что
половины лица вообще не было видно под нею.
"Как у старовера какого", - хмыкнула про себя Полина, а вслух сказала:
- Ты другого времени не мог выбрать, чтобы во владение недвижимостью вступать?
Новый год через полчаса! Тебе что, податься некуда было? - И, не дождавшись ответа,
заявила: - Ну и торчи тут, как шкаф, раз больше делать нечего!
Она крутнулась на пятке, скрипнув по паркету галошей на красном валенке, и, не глядя
больше на шкафообразного товарища, выбежала в прихожую.
И только тут сообразила, что гордо покинуть квартиру ей не удастся.
Дверному замку было лет тридцать, не меньше. Это был хороший накладной замок -
кажется, он назывался английским, но бабушка привезла его из Берлина, когда ездила
туда на кинофестиваль. Бабушка Эмилия вообще все необходимое, как она это называла,
для человеческой жизни старалась привозить из-за границы, куда как известный киновед
ездила довольно часто, особенно по сравнению с обычным советским человеком, который
дальше Эстонии на Запад вообще не выезжал.
Но, видно, и надежный берлинский замок когда-нибудь должен был все-таки
сломаться. Непонятно только, почему это неизбежное событие должно было произойти
именно в последние полчаса перед Новым годом, и почему он должен был сломаться так,
чтобы его вообще невозможно было открыть.
Полина приставила к замку отломанную крутелочку и постучала по ней ладонью,
чтобы она как-нибудь прилепилась на место. Крутелочка прилепляться не желала. Тогда
Полина включила не только верхний свет, но и узкую длинную лампу над зеркалом,
присмотрелась к замку повнимательнее и убедилась в том, что без крутелочки отпереть
его невозможно.
Сердито стукнув по двери кулаком, она вернулась в комнату и потребовала:
- Пошли, поможешь дверь открыть. Должна же от тебя быть хоть какая-нибудь польза.
Бородатый товарищ поднялся со стула и, опять же слова не говоря, вышел вслед за
Полиной в прихожую. Там он наконец нарушил молчание:
- Дай отвертку, если есть.
Есть ли в гарсоньерке отвертка, Полина понятия не имела, и очень могло оказаться,
что всякие полезные инструменты имеются только в родительской квартире. Но время
поджимало, поэтому она мгновенно распахнула все, что распахивалось, выдвинула все,
что выдвигалось, и обнаружила отвертку в ящичке под телевизором, вместе с иголками,
нитками и ножницами. Ножницы она тоже на всякий случай вынесла в прихожую.
Впрочем, не помогли и они. Поковырявшись в замке минуты три, товарищ объявил:
- Стержень внутри сломался, отверткой его не повернуть. Надо замок менять.
- Что же мне теперь, тут сидеть, пока хозяин замок не соизволит поменять?! - ахнула
Полина и сердито спросила: - Ну можешь ты хоть что-нибудь сделать?
- Могу дверь выбить.
Он пожал широченными плечами, и Полина рассердилась ещё больше.
- Молодец какой! Между прочим, какой ты ни есть хозяин, а вещи здесь мои. И лично я
не собираюсь квартиру без двери до завтра сторожить. Да и завтра... Слесаря-то до
Старого Нового года небось не реанимируешь!
- Тогда позови кого-нибудь, чтобы снаружи ключом открыл.
- Да? - недоверчиво переспросила она. - Думаешь, откроется?
- Снаружи ключом откроется.
- Как же я кого позову?.. - недоуменно протянула Полина и вдруг рассмеялась.
- Ты чего? - спросил он.
Это был первый вопрос, который он задал, глядя на неё с высоты своего пугающего
роста, и, забыв на минуту, что разговаривать с ним она вообще-то не собиралась, Полина
объяснила:
- Да вспомнила, как один писательский начальник спьяну в своем кабинете заснул. Ну,
в конторе этой, которая при совке была, в Союзе писателей. Бабушка Юрке рассказывала,
а он потом мне.
- И что? - В его голосе мелькнуло что-то похожее на интерес.
- Ничего, проснулся среди ночи, стал дверь дергать, а дверь снаружи заперта. Он под
столом спал, вахтер его и не заметил, когда здание обходил. Так и просидел до утра, пока
народ на службу не потянулся.
- Смешно.
Он и в самом деле усмехнулся, и Полина почему-то обиделась на эту его
снисходительную усмешку.
- Смешно не это, а то, что ему когда сказали: "Что ж вы так, телефон ведь есть", - он
знаешь что ответил? "А как же телефоном дверь откроешь?"
Кажется, он улыбнулся; впрочем, разглядеть улыбку в его кромешной бороде было
трудновато.
- Ладно, - спохватилась Полина, - некогда тут с тобой веселиться.
Она представила, что сейчас придется звонить родителям и просить, чтобы открыли
снаружи дверь, вот только пусть сначала подойдут под окно, она им ключи бросит, а то
ключей ведь у них нету... И все это за пятнадцать минут до Нового года!
Но что оставалось делать? Не сидеть же тут с этим унылым типом.
Полина сунула руку в карман дубленки, потом в карман юбки, потом перерыла сумку с
подарками, потом зачем-то потопала ногой, как будто ключи могли как-нибудь
провалиться в валенок. Ключей не было на полочке у зеркала, не было на полу под
зеркалом, не было на столе в комнате... Их не было нигде.
- Да что ж за невезуха такая! - чуть не плача, воскликнула она. - Ну здесь же они где-то,
как-то же я сюда зашла, не дверь же, в самом деле, выбивала! - Она остановилась
посередине комнаты и, сжав руку в кулак, громко попросила: - Черт-черт, поиграй и
отдай!
Так всегда говорила черниговская бабушка Поля, и маленькой Полинке ужасно
нравилось это заклинание, тем более что она не раз убеждалась в его эффективности.
Стоило высказать эту нехитрую просьбу, и потерянный предмет чаще всего отыскивался.
Но, видно, черт в эту ночь тоже праздновал Новый год: ключи не отыскались.
Полина плюхнулась на край кровати, с которой только что согнала непрошенного
гостя, и от злости принялась грызть прядку своих рыжих волос; мама так и не смогла
отучить её от этой дурной детской привычки.
- А у тебя-то! - вдруг вспомнила она. - У тебя-то ключи тоже есть, я же тебе сама
Юркины отдала, когда мы документы на квартиру оформили!
- Я их потерял.
- Идиот! - Полина стукнула себя кулаком по колену. - Правда, и я не лучше... Ну вот что
теперь делать? - сердито спросила она - неизвестно кого, себя или своего товарища по
несчастью.
Хотя ему-то какое несчастье? Раз приперся сюда в новогоднюю ночь, значит, его-то
никто не ждет за накрытым столом!
Видимо, он все-таки решил, что вопрос задан ему.
- Если ни у кого больше ключей нету, то теперь что же? Встречай Новый год, потом
службу спасения вызовешь.
- Встреча-ай! - передразнила Полина. - Ты, я смотрю, мастер советы давать, и один
другого ценнее. Да сядь ты хоть, что ли! - вконец рассердилась она. - Маячишь под
потолком, зла на тебя не хватает. Обидно же, - немного другим тоном объяснила она,
сообразив, что срывать на нем злость в общем-то бессмысленно. - Новый год же, а я тут
по своей же милости зависла... То есть по твоей милости, - немедленно уточнила она.
- Почему по моей?
Теперь уже даже сквозь бороду было заметно, что он улыбнулся. Правда, очень коротко
и как-то совсем не весело.
Проигнорировав его глупый вопрос, Полина вздохнула:
- Ладно, давай встречать. Зна
...Закладка в соц.сетях
