Жанр: Электронное издание
Bersen04
...гляда на мир. Правда, один человек, к которому он почему-то
проникся мгновенным доверием, предупредил его однажды о том, что лет через десять
такое страстное отношение к выпивке приведет к глубоким запоям, но Георгий ему всетаки
не поверил. Он был здоров, крепок и вполне себя контролировал, с чего бы вдруг
запои?
И поэтому он совершенно не понимал, почему здесь, в Чечне, его ни разу не потянуло
выпить, хотя бы для того чтобы снять стресс, из которого здешняя жизнь вся, собственно,
и состояла. А может, ничего особенного в этом и не было - просто срабатывал инстинкт
самосохранения.
Георгий больше удивлялся, что инстинкт не срабатывает, например, у этих двух
старлеев. Сидят себе, пьют средь бела дня, а начнись какая заваруха, что они будут
делать? Один вообще пришел к артиллеристам в гости из взвода прикрытия, но, похоже,
совершенно не беспокоится о том, что его солдаты остались без командира.
Правда, офицеров, которые беспокоились бы о солдатах, Георгий вообще мог здесь
пересчитать по пальцам одной руки. И это была ещё одна частичка ужаса в общей картине
войны - ужаса и иррациональной бессмыслицы.
А он-то ещё посмеивался над многочисленными дуростями своей собственной
армейской службы на дальневосточной ракетной точке! Ну, пили-то офицеры и там, и
пили по-черному, изнывая от тоски в глухой тайге. Но такого, чтобы солдатам неделями
не привозили еду, предоставляя им ловить окрестных собак, - такого все-таки не было...
Валерины атаки на медсестру продвигались хоть и верно, но медленно, к тому же она,
хихикая с одним телевизионщиком, то и дело бросала любопытные взгляды на другого...
Георгию надоело отворачиваться от этих её откровенных взглядов и слушать пьяный треп.
Он взял камеру и вышел на улицу.
Оказалось, что сделал он это невовремя. Дождь собирался давно, но хлынул как раз в
ту минуту, когда он дошел от офицерской палатки до блиндажа. Ближние пологие горы
сразу затянуло белой пеленой, дальние, высокие и прекрасные, вообще исчезли за
сплошной стеной дождя. Скорее всего, этот летний ливень должен был закончиться так
же мгновенно, как начался, но не под открытым же небом было этого дожидаться.
Георгий сбросил с себя куртку, накрыл ею камеру и заскочил в солдатскую палатку.
Это даже хорошо оказалось, что пошел дождь: пока на улицу все равно было носа не
высунуть и о съемке думать не приходилось, он успел со всеми перезнакомиться. Он
вообще легко сходился с людьми, хотя не был записным балагуром, не рассказывал
анекдотов и не кивал сочувственно, выслушивая армейские байки.
Наверное, просто оправдывалась примета - рыжим везет - вот ему и везло, во всяком
случае, в человеческом расположении.
Солдаты были в основном из деревень или из маленьких городков, и это Георгия не
удивляло. Он прожил в Москве всего три года, но два из них провел, можно сказать, в
самой гуще московской жизни - в расселении коммуналок. И это оказалось для него
таким опытом, которого он не приобрел бы, пожалуй, и за двадцать лет.
За это очень плотное время он узнал не только скрытую за стенами квартир жизнь
Москвы - он узнал её силу, и страсть, и требовательность, и благодарность, и жестокость.
И теперь прекрасно понимал: москвичей в Чечне найдешь не больше, чем на московских
же стройках, или в дворниках, или среди рабочих какого-нибудь завода...
Легко было объяснить это тем, что "московские больно много об себе понимают".
Именно так это объяснял Валера Речников, любивший подчеркнуть свое уральское,
посконное, деревенское происхождение, и именно так это объясняли солдаты, с
которыми Георгий сидел сейчас в палатке, и это тоже было правдой... Или нет - это было
расхожей истиной, а значит, полуправдой.
Почему люди в Москве иначе относятся к жизни - резче, жестче, с честной до цинизма
проницательностью, - Георгий не мог объяснить в двух словах. Так же, как не мог
объяснить постороннему человеку, что и жесткость, и цинизм - это ещё не все, что есть в
Москве, что есть и другое... Для того чтобы понять, в чем же состоит это неназываемое
"другое", надо было пройти по всей той дорожке, по которой прошел он сам. Но, главное,
чтобы понять Москву, надо было её полюбить, и тоже так, как он её полюбил - сразу и
вопреки всему.
Но какой глупостью было бы объяснять все это здесь, в рваной палатке, измученным
голодом, страхом и вшами солдатам! Большей глупостью было только спорить спьяну о
том, кто лучше, русские или чеченцы.
- Ее, может, и вообще нету, Москвы, - сказал вдруг один, самый чахлый солдат, в
галоше вместо правого сапога.
Все дружно заржали.
- А куда ж она делась, Гриня? - спросил другой, тоже худой, но крепкий и жилистый.
- Да никуда, наверно, - пробормотал Гриня. - Но как-то не верится...
- Это у тебя, Гринь, крыша едет. Дембельнешься - к психотерапевту сходи, -
посоветовал жилистый, и все снова захохотали.
Георгий не думал, что у него едет крыша, но готов был согласиться с Гриней. Москва
казалась отсюда такой же нереальной, как имена итальянских прожекторов - "Джотто",
"Леонардо", "Рембрандт"...
Дождь действительно кончился быстро, и хлопцы поочередно вылезли из палатки. Они
больше не обращали внимания на Георгия - ну, ходит верзила с камерой, и пусть себе
ходит, - поэтому он мог снимать их незаметно, как и хотел.
Он ходил между ними, снимал, смотрел - и ему было стыдно и горько.
Зенитная батарея только что передислоцировалась на стратегическую высотку над
селом, и жизнь ещё не была налажена. Не были налажены, видимо, и сами зенитки. Во
всяком случае, первогодок Гриня был занят тем, что напильником вытачивал из какой-то
железки боек для одной из них.
- Второй уже напильник налысо об шпонку стираю, зенитке тридцать лет же, - говорил
он при этом, и говорил даже не Георгию, а то ли себе, то ли вообще никому - в
пространство. - Сначала из гвоздей сделал боек, на пару выстрелов только хватило, потом
шпонку нашел, а чего мне, ждать, пока боек привезут? Быстрее нас тут всех как зайцев
перещелкают.
Он смотрел в камеру, но не обращал на неё внимания, а Георгий не столько слушал его
слова, сколько ловил крупным планом Гринины глаза. Тот говорил обыденным тоном, но
то, что стояло при этом в его глазах, не было обыденностью, не было и страхом - оно
вообще не имело названия. Георгий знал, от чего появляется в душе и в глазах это чувство:
от того, что ты оказываешься один на один с совершенно к тебе враждебным миром и
понимаешь, что никому, кроме себя самого, ты не нужен, а потом пропускаешь тот
момент, в который становишься не нужен уже и себе самому...
Он почувствовал, что у него дрожат руки, и остановил эту дрожь только усилием воли,
потому что боялся испортить кадр.
Но вместе с тем мысль его работала быстро, четко, и все его силы были сейчас
соединены в одной точке, которую он ясно видел в визир. Впервые за два месяца он
почувствовал тот восторг - все-таки восторг, несмотря ни на что! - который уже считал
для себя невозможным.
И все, что он видел здесь до сих пор, мгновенно притянулось к этой самой главной
точке, как к сильному магниту. Георгий вспомнил глаза детей, играющих на развалинах, и
глаза грозненских собак, совсем недавно домашних, а теперь бродячих. Их, может быть,
никто не ел в городе, но, конечно, никто и не кормил, они никому не были нужны, их
собачий мир из-за этого перевернулся, и в глазах у них стояла та же тоска, что и в глазах
этого никому не нужного, но зачем-то пригнанного сюда из Лебедяни мальчишки.
Об этом ничего нельзя было сказать, любые слова звучали пошло, но Георгию и не
надо было говорить. Он чувствовал, что на пленке остается именно то, чего не скажешь
словами.
Он снова вышел на улицу уже ночью, часов в двенадцать. В офицерской палатке
частью пили, частью спали. Валеры с медсестрой там уже не было.
Дождь начинался и прекращался за день ещё раза два, а к ночи небо совсем очистилось
от облаков и казалось, что оно мокрое, и звезды на нем мокрые, и огромная тревожная
темно-золотая луна.
Георгий вырос в маленьком городе между степью и морем, простор был у него в самой
груди - так же, как сердце. Но такого простора, как здесь, усиленного видом гор вблизи и
вдалеке, он никогда прежде не знал.
И он стоял под мокрым чистым небом, по щиколотку в грязи, весь в этом просторе, и
как сердце чувствовал в себе стыд, горечь и восторг.
Глава 2
Ночная метель давно утихла, небо было чистым, и солнце светило празднично, как
будто понимало, что наступил Новый год, и снег покрывал землю и деревья так же
празднично, и наперебой с солнцем слепил глаза, рождая чувство беспричинного счастья.
В гарсоньерке стояла полная, ничем не нарушаемая тишина.
"И правда, что ли, в окно он вылез?" - удивленно подумала Полина.
Но, заглянув в комнату, она убедилась, что ничего экзотического её гость не совершил:
он просто спал. Причем создавалось впечатление, что всю ночь и полдня он не только не
просыпался, но даже не шевелился. Во всяком случае, он был по-прежнему укрыт с
головой, и только присмотревшись, можно было определить, что он все-таки дышит под
ватным одеялом.
"О мужчинах беспокоиться - полной дурой надо быть, - полусердито, полувесело
подумала Полина. - Они себя, любимых, и так не забудут! Ты им сострадаешь непомерно,
с едой торопишься, а они себе дрыхнут как ни в чем не бывало".
Тарелку с холодцом надо было, конечно, поставить в холодильник. Неизвестно,
сколько ещё проспит владелец жилья, а будить его Полина не собиралась.
Она открыла холодильник - и ахнула, и тут же расхохоталась. Ключи от гарсоньерки, её
ключи с бабушкиным брелочком в виде пронзенного серебряной стрелой гранатового
сердца, спокойно лежали на верхней полке рядом с пустой масленкой.
"Ну точно, я же, когда с подарками вчера утром пришла, сразу холодильник открыла! -
вспомнила Полина. - Есть же хотела... Тогда, значит, ключи сюда и сунула. Неплохо с
ними черт поиграл!"
Наверное, смеялась она звонко - в комнате заскрипела кровать.
- Пробудился? - громко спросила она, не выглядывая из кухни. - Петушок пропел давно,
добрые люди уже в новом году похмеляются!
- Я сейчас, - раздался хриплый голос из комнаты. - Подожди, я только...
- Можешь очеловечиваться спокойно, - хмыкнула Полина. - Мне тебя видеть не к спеху.
Уснул он в половине первого ночи, сейчас было два часа дня, и нетрудно было
догадаться, какой у него видок после двенадцати с лишним часов непрерывного сна.
Когда Георгий наконец появился на кухне, видок у него был немногим лучше, чем
представляла себе Полина, хотя в ванной он пробыл довольно долго и его бармалейская
борода была мокрая.
Он покрутил головой, почему-то поежился и сел за стол, не обращая внимания на
стоящую перед ним тарелку с пирожками и салатницу с оливье.
- Доброе утро, - напомнила о себе Полина.
- Да, - как-то вяло спохватился он, - доброе.
И опять замолчал, не проявляя ни малейшего интереса ни к собеседнице, ни даже к
еде.
"Ну и хорошо, - подумала Полина. - Он лишнего не говорит, и мне, значит, не
обязательно".
Она решила сразу же взять быка за рога и выяснить то единственное, что её сейчас
интересовало. А будет он при этом есть или смотреть в одну точку, это, в конце концов,
неважно.
- Какие планы? - спросила она, наблюдая, как Георгий придвигает к себе пирожки и
безучастно, по-прежнему не глядя на тарелку, берет один, жует.
"Все они одинаковые, - подумала она при виде этого, слишком хорошо знакомого,
рассеянного поедания того, что поставлено перед носом. - Нет, с ними точно можно не
церемониться!"
- Никаких. - Он пожал плечами; дырочка на его тесной и вылинявшей,
неопределенного цвета футболке стала от этого больше, потому что на здоровенном плече
сразу разошелся шов. - А что, нужны планы?
- Мне твои планы уж точно не нужны, - усмехнулась Полина. - Мне свои надо
скорректировать. - И, не дождавшись хоть какого-нибудь вопроса, объяснила: - Жить мне
негде, понятно?
- Почему? - тупо удивился он.
- По кочану! - сердито ответила Полина. - Потому что я в гарсоньерке жила, пока тебя
не принесла нелегкая, а теперь, выходит, жить-то мне и негде.
Она боялась, что он сейчас скажет то единственно разумное, что сказал бы на его
месте каждый: чтобы она жила в чертановской квартире, на которую поменяла
гарсоньерку. Но он ничего разумного, к счастью, не сказал. И, порадовавшись такой явной
его заторможенности, Полина быстро предложила:
- Можем договориться: я тебе мебель и прочие принадлежности - постель там, посуду -
вроде как бы в аренду сдаю, а ты меня за это временно на постой пускаешь. Ты как?
Она замерла, боясь, что он наконец выйдет из ступора и отреагирует так, как должен
реагировать нормальный человек: покрутит пальцем у виска или попросту пошлет её
подальше, не особенно стесняясь в выражениях. Но, на её счастье, ступор у него был,
похоже, глубокий.
- Как хочешь. - Он опять пожал плечами. Полина как завороженная следила за дыркой
на его футболке. - Я могу и на кухне спать.
- Нет уж, на кухне я, - быстро возразила она: следовало ковать железо, пока оно не
опомнилось! - Диван здесь не раздвигается, ты на нем не поместишься, хоть пополам
сложись. Да и к еде поближе. Я и тебя могу едой обеспечивать, - торопливо добавила она,
подумав, что уж как-нибудь уговорит маму взять его на довольствие, лишь бы удалась её
афера.
На слово "еда" он наконец-то отреагировал - недоуменно взглянул на пирожки. И тут
же так смутился, что этого невозможно было не заметить, хотя из-за бороды трудно было
понять, в чем проявляется смущение.
- Спасибо, - сказал Георгий. - Что-то я совсем... Ем, ем - и не соображаю, что это я
делаю.
- Да, соображать ты стал туго, - согласилась Полина. - Холодец будешь?
Судя по всему, путь к сердцу мужчины действительно лежал через желудок, и она
решила воспользоваться этим незамысловатым, проторенным миллионами женщин
путем. Правда, сердце мужчины её при этом не интересовало, но договориться с ним надо
было во что бы то ни стало. Полина просто не представляла, что будет делать, если с ним
не договорится!
Первое же новогоднее утро в родительской квартире убедило её в том, что жить в этом
идиллическом бедламе она не сможет, хоть стреляй. Да для неё и просто не хватало
места, хотя, конечно, родители обиделись бы, если бы она им такое сказала. В детской
расположились Ева с Артемом - вот уж кто точно заслуживал сострадания! - в спальне,
понятно, родители, в гостиной - телевизор, Ванечкины игрушки с книжками, да почти
каждый день и сам Ванечка... И на кухне тоже не разживешься, потому что для кормления
такой оравы маме придется проводить там слишком много времени. В общем, вопрос
стоял попросту, по-гамлетовски, быть или не быть, и для его положительного решения
Полина была готова на многое, хотя, правда, все-таки не на что угодно.
"Пристроюсь куда-нибудь к компьютеру, денег заработаю, там видно будет, может,
квартиру удастся снять или хоть чердак какой, типа Глюкова. А пока здесь перекантуюсь,
- рассуждала она. - Да и для Юрки ведь лучше. Так ему сначала отсюда всю мебель, все
вещи в Чертаново перетаскивать, потом из Чертанова ещё куда-то, а так я время потяну,
пока Женя квартиру обменяет, и никаких лишних перевозок. Да и квартира эта
чертановская - бр-р, подумать тошно!"
Она вспомнила панельную многоэтажку в ста верстах от метро, которую еле нашла
среди других точно таких же унылых строений, и воняющий мочой подъезд, и
обшарпанную дверь квартиры, и саму квартиру, похожую на темный трамвайный вагон, и
особенно почему-то тусклое зеркало в прихожей... На зеркале было что-то написано
помадой, Полина разобрала только "не любишь", как в пошлом сериале, и ей почудилась
в этом такая неизбывная тоска, что не захотелось и разбирать, что же там ещё написано.
Выменять-то она эту квартиру выменяла, потому что иначе не получить было
необходимую разницу для уплаты Темкиного долга, но жить в ней... Нет уж, лучше она на
кухне поживет! И, кстати, может быть, сумеет внушить хозяину светлую мысль о том, что
неплохо бы ему самому перебраться пока в Чертаново.
- Ну, живут же люди в коммуналках, - слегка заискивающим тоном произнесла Полина,
исподлобья глядя на Георгия. - Бывает, неделями вообще друг другу на глаза не
попадаются...
"Займется же он чем-нибудь, пойдет куда-нибудь, - подумала она при этом. - Не станет
же сутки напролет дома сидеть".
- Полина, живи где хочешь, - сказал он. - Мне все равно.
- Вот и отлично! - обрадовалась она. - В общем, я на кухне располагаюсь, а ты бери все,
что тебе надо, а...
- Ничего мне не надо. - Он как-то болезненно поморщился, как будто она предложила
ему что-то оскорбительное, и потер плечо, словно бы брезгливо. - Я тебя не трогаю, и ты
меня не трогай.
"Обыкновенное хамло, - подумала Полина. - Ну и наплевать, мне с ним детей не
крестить. - И тут же решила: - Зайдет он у меня на кухню без расписания, как же! Поел - и
будь здоров, небось с голоду не помрешь. А чай, если хочет, в промежутках может и в
комнате греть, я сама ему чайник электрический принесу!"
Но говорить всего этого она Георгию не стала: мало ли, вдруг передумает. Следовало
закрепиться на завоеванных позициях, а уж потом качать права и строить планы.
А планы на будущую кухонную жизнь у Полины, как ни странно, складывались
обширные. Потому-то ей было и не до обид на Георгия, и вообще не до него.
Эти планы родились новогодней ночью, здесь же, на кухне, когда она пила в
одиночестве абрикосовый самогон и не понимала, откуда взялось ощущение
беспричинного счастья.
Впервые за последний месяц Полина подумала о мозаике, и, что особенно
удивительно, подумала без боли в сердце. Просто поняла: ей хочется вернуться к этому
занятию, и хочется так сильно, что знакомый зуд появляется в кончиках пальцев. Правда,
у неё не было теперь ни инструментов, ни материалов, но это уже казалось ей делом
десятым.
"Продаются же они и в Москве где-нибудь, кусачки-молоточки, - думала Полина. - Не
только же во Флоренции".
Нетрудно было, правда, догадаться, что хорошие инструменты стоят хороших денег. Но
и эта проблема неожиданно решилась, и тоже в новогоднюю ночь.
- Ты себе сама купи в подарок что хочешь, - сказал папа, вручая явившейся наконец
домой непутевой дочке конверт из золотой фольги. - Выросла ты, Полинка, нам уже и не
понять, что тебе надо...
Что ей надо, Полина часто и сама не понимала, но на этот раз, благодарно и виновато
чмокнув папу, она подумала только об одном: "Значит, не просто так я опять про мозаику
вспомнила!"
Она точно знала: когда жизнь вот так вот, незаметно, но определенно помогает ей в
том, о чем она только-только успела подумать, можно не сомневаться - подумала она
правильно.
"Много места ведь не надо, можно совсем маленькие фрагменты сначала сделать, -
размышляла она, глядя в спину выходящему из кухни Георгию. - А потом их в одну
мозаику сложить".
Где она собирается складывать эту мозаику, что это вообще за мозаика будет, - этого
она не знала. Но знала зато, что каждый день её жизни наконец приобретает тот
единственный смысл, который только и казался ей человеческой жизни достойным.
И стоило ли, в таком случае, переживать о мелких житейских неудобствах вроде житья
на кухне, через стенку с этим мрачным черно-рыжим Бармалеем!
Более бестолковую войну, чем эта, трудно было себе представить.
"В Афгане же недавно воевали, - зло думал Георгий, вспоминая, какой ужас в его
детстве вызывала у матери афганская война, на которую, не ровен час, могли когданибудь
забрать сыночка. - Неужели совсем ничему не научились?"
Но похоже было, что вот именно ничему. Во всяком случае, идея брать Грозный в
новогоднюю ночь, двинув по городским улицам танки, относилась к числу тех идей,
которые не имеют ничего общего ни со стратегией, ни с тактикой, ни просто со здравым
смыслом.
Среди армейских командиров, которых ему пришлось здесь встретить, попадались и
"афганцы", но что-то не было заметно, чтобы их опыт использовался шире, чем для
выработки мелких практических навыков.
- Ты, когда на броне едешь, - сказал Георгию один такой полковник, - одну ногу в люк
опускай, а другую снаружи держи.
- Зачем? - удивился Георгий.
Ездить на броне БТРа ему, конечно, приходилось. Как приходилось ездить здесь на
всем, что двигалось, иначе он просто ничего не снял бы, кроме штаба на Ханкале.
Поэтому ко всем практическим советам такого рода он относился со вниманием, даже
если они казались ему странноватыми.
Время, когда он не воспринимал никаких советов, потому что был охвачен постоянным
липким страхом - вот сейчас подорвется на мине, попадет под пулю снайпера или под
случайную очередь пьяного солдата, - прошло довольно быстро. Не сказать, что теперь
страха совсем не было, все-таки Георгий понимал, что является отличной мишенью -
огромный, с камерой на плече - но теперь этот страх стал каким-то обыденным, что ли.
Это даже не страх был, а что-то похожее на привычку - такую же, как привычка, снимая в
темноте, заклеивать пластырем красный огонек камеры, чтобы его не приняли за огонек
снайперской винтовки.
- Затем, что если снайпер начнет работать, может, успеешь внутрь нырнуть. А если,
наоборот, подрыв - есть шанс, что только одну ногу оторвет. Мы в Афгане всегда так
делали, - объяснил полковник.
С полковником пришлось всю ночь глушить спирт, потому что утром он обещал
доставить Георгия с Валерой в Веденское ущелье. Там было полно и боевиков, и
федералов, и неизвестно было, кто там вообще главный, но попасть туда хотелось, потому
что их чеченская командировка подходила к концу: кончались деньги и кончались
кассеты.
Главным образом из-за этих драгоценных цифровых кассет напряжение между
Георгием и Валерой достигло в последнее время критической точки.
- Ты, Турчин, не "Амаркорд" сюда приехал снимать, - злился Речников. - И сильно-то
Феллини из себя не строй.
- Феллини режиссер был, а я оператор, - напоминал Георгий.
Наверное, в этом уточнении Валера слышал какой-то упрек в свой адрес, потому что
злился ещё больше.
- То, что словами не назовешь, мы и в другом месте заснимем, - бросил он. - А то, что и
назовешь, и продашь, между прочим - только здесь. Знаешь, сколько немцы ребятам из
"ВоенТВ" за ту пленку заплатили, на которой трупы трактором в траншею стаскивают?
- Мы же вроде на англичан работаем. - Георгий уже еле сдерживался.
- Немцы, англичане - какая хрен разница? Сенсация, она и в Африке сенсация, и
денежек стоит хороших.
Валера смотрел набычившись, и видно было, что его уже заклинило и он решил
переломить упорство своего оператора во что бы то ни стало.
- Трупами экран завалить - большого ума не надо, - пожал плечами Георгий, подумав:
"А сердца так и вовсе никакого не надо".
- А мне, знаешь ли, и не до большого ума! - хмыкнул Речников. - Тебе-то что, ты себе
жилье в Москве обеспечил, деньги тоже. Вернешься - опять по маклерским делам будешь
шуровать. А мне что делать, жениться и к теще в примаки идти?
Георгий понимал, что спорить с Валерой бесполезно. И не только потому, что вообще
бесполезно убеждать взрослого человека в том, в чем его не убедила жизнь, но и потому,
что Речников - человек совершенно закрытый. Внешне это никак не проявлялось,
наоборот, Валера был общителен, разговорчив, не дурак выпить и приударить за
женщинами. Но, проводя с ним рядом сутки напролет, Георгий просто физически
чувствовал: Валера носит бронежилет словно не на себе, а у себя внутри. И все то, что для
него самого образует неизвестную и неназываемую, но главную составляющую жизни,
через эту внутреннюю Валерину броню просто не пробивается.
Сначала Георгия это удивляло. Он не понимал, как такое может быть, чтобы даже
чиновницы из жилуправлений, с которыми ему постоянно приходилось общаться по
маклерским делам, были более открыты жизни или хотя бы просто более любопытны, чем
режиссер Речников. Потом он с этим свыкся, и в какой-то момент ему это стало даже
безразлично. Но потом, после съемок на зенитной батарее, когда Георгий наконец
почувствовал во всем, что он здесь увидел, то самое главное, что невозможно назвать
словами, но можно остановить камерой, - после этого ему стало не все равно, на что
тратить кассеты.
Он понял, как надо снимать обычные, обыденные кадры войны и зыбкого военного
мира, чтобы сразу становилось понятно: вот это - страх, а это - злоба, а это - хитрость, а
это - печаль, а это - ещё какое-то чувство, которое каждый знает в себе, хотя и не каждый
осознает. Он понял, как сделать, чтобы на пленке действия и чувства словно
сталкивались, противореча друг другу и этим друг друга усиливая.
От этого мгновенно пришедшего понимания все события и ситуации, которые
попадали в объектив "Дивикама", словно промывались живой водой и приобретали
другой масштаб - становились крупными и разительно точными.
И как он мог ради чьих бы то ни было амбиций, а тем более ради денег, предать вот это
свое понимание, которое он получил то ли как дар, то ли как награду?
Но объяснять такие вещи Валере было бесполезно. Вон, попытался было объяснить - и
пожалуйста, тот уже повторяет его фразу "то, что словами не назовешь" издевательским
тоном.
- По-твоему, мало мы здесь сенсаций наснимали? - усмехнулся Георгий. - На
Нюрнбергский процесс хватит.
- Да, это проблема... - Кажется, Валера все-таки решил в последние дни не обострять
отношения: все равно ведь скоро в Москву, а там он легко поставит на место своего
оператора. - Обшмонают хорошенько - и плакали наши кассеты, фиг мы их в Москву
вывезем. Ну, ничего, - подмигнул он, - я тоже не лаптем щи хлебаю. Я тут со спасателями
Красного Креста скорешился, у них "КамАЗ" свой, "уазик". Мы не самолетом полетим, а
им на хвост упадем. До Слепцовска с ними доедем, а в Ингушетии уж полегче будет,
прошмыгнем как-нибудь. Короче, вернемся из Ведено - и пора в путь-дорогу.
"Вот тебе и путь, вот тебе и дорога", - мрачно думал Георгий, глядя в окно на полетнему
пыльную, но чистую сельскую улицу.
В голову, как всегда в минуты опасности, лезли в основном какие-то незначительные
подробности. Например,
...Закладка в соц.сетях
