Жанр: Электронное издание
Bersen04
... стальные пластинки, и
голос был спокойный, без всяких дополнительных оттенков. Он просто сообщал о том,
что уезжает, и предлагал поесть.
Полина смотрела из окна кухни, как отъезжает от дома темная огромная машина.
Георгий сел в неё сразу, как только вышел из подъезда, и даже не поднял голову, чтобы
взглянуть на окна. Впрочем, она все равно выключила свет, как только за ним
захлопнулась дверь квартиры. Не хотела, чтобы он видел её в окне, потому что плакала.
Свет она минут через десять все же включила. Надо же хоть посуду помыть, что ли, не
стихи же вместо этого писать!
"Но приедет ведь он, - тоскливо подумала Полина. - Не навсегда же... Приедет, и все
опять так будет..."
Как - так, она не знала. Как все было, когда он был здесь? Да она вообще-то и не
пыталась понять, как все было. Ей хотелось только, чтобы он был здесь опять, а тогда
пусть все будет как угодно.
Она нащупала в кармане бриллиант, выудила его оттуда и поискала глазами мешочек,
чтобы спрятать в него дурацкий камень.
"Правду говорят, что от них одни несчастья, - сердито подумала Полина. -
Самоубийства всякие... Еще не хватало!"
Кончать жизнь самоубийством она не собиралась, зато собиралась отыскать Платона
и... Что она сделает при встрече, этого Полина пока не знала и ручаться за себя не могла.
Когда она прятала бриллиант, в мешочке ещё что-то хрустнуло.
"Ну, а это что? - вздохнула она. - Листовое золото?"
В мешочке лежало не листовое золото, а билет на самолет и записка.
"Полина, не забудьте мое предложение, - прочитала она. - Мне будет лестно, если вы
украсите стены моего дома. Билет с открытой датой, вы можете приехать в любое удобное
для вас время".
Глава 13
Лошадиную выставку выжили из дорогостоящего помещения раньше, чем предполагала
Глюк, - всего через три дня. Сердитая и расстроенная Дашка позвонила Полине часов в
восемь утра, наплевав на общую их привычку поздно вставать, и велела приехать и
разобрать инсталляцию, потому что "эти гады уже завтра каких-то пафосных дизайнеров
сюда запускают".
Полина с трудом сообразила, кто это звонит и зачем. Она уснула примерно за час до
Дашкиного звонка, и то только после того как выпила снотворное, найденное под
крышкой рукодельного столика. Наверное, то самое, что Юра принес Георгию. Она
никогда не пила снотворного, поэтому оно подействовало мгновенно - Полина
провалилась в сон, как в яму. Да она ведь этого и хотела.
Еще больше она, правда, хотела бы провалиться в сон на все то время, что не будет
Георгия, но это было, к сожалению, невозможно. Это время надо было как-то провести, и
возня с выставкой была не худшим занятием. Как, впрочем, и любая другая возня - ничто
не затрагивало теперь её душу, все было безразлично.
В первую ночь без него, хотя ей было как-то неловко - не перед ним, потому что его
ведь не было, а перед собою, - она все-таки легла спать не на кухне, а в комнате.
Удержаться от этого было просто невозможно: кровать манила так, словно сам он спал на
ней сейчас, а вовсе не уехал. Правда, Георгий собрал постель и, как можно было
догадаться по её отсутствию в ванной, отнес в прачечную. Но подушка была такая теплая,
как будто он только что поднял от неё голову, и одеяло пахло его сигаретами, хотя
сигареты ведь он курил обыкновенные, какие все курят, "Винстон", кажется... Но все
равно, когда Полина с головой накрылась одеялом, специально не надев свежий
пододеяльник, то почувствовала себя так же, как в ту ночь, когда Георгий спал на этой
кровати, положив руку ей на плечи. Ну, почти так же, потому что совсем точно так же она
без него себя чувствовать не могла.
Но уже через полчаса она поняла, что выдержать это невозможно. Невозможно было
лежать под одеялом, которое пахло его сигаретами и окутывало его теплом, невозможно
было прижиматься щекой к его подушке... Какой уж тут сон, с ума бы не сойти!
В первую ночь Полина просто перебралась к себе на кухню и до утра лежала без сна,
бессмысленно следя, как мечется по стене тень от выросшего под окном клена. Мечется,
мечется, потом бледнеет в сером позднем рассвете...
Во вторую ночь она тоже не спала, а в третью наконец нашла снотворное, из-за
которого и притащилась в галерею с раскалывающейся от боли головой.
Прежде чем разобрать свою лошадь на подковы и лески, она посмотрела на неё ещё
немного, покачиваясь с носков на пятки в той единственной точке, из которой было
видно, как лошадь пьет воду. Полина успела полюбить лошадь, пока делала её, и
полюбила ещё больше оттого, что это её легкое, почти в шутку выдуманное создание
понравилось Георгию.
Потом она отцепила лески от закрепленных под потолком реек и сложила останки
лошади в сумку на колесиках, чтобы отвезти домой. Больше девать лошадь было некуда.
Метрополитен-музею она явно была не нужна, да и никому не была нужна.
Только сейчас Полина заметила, что подковы и в самом деле тяжеловаты. Сюда она
притащила их, вообще не думая об этом: привыкла все для себя делать самостоятельно, во
всяком случае то, что относилось к её мгновенно меняющимся замыслам, за которыми
посторонний человек все равно не уследил бы.
"И зачем он мне сказал, что подковы тяжелые? - думала Полина, выходя из здания
галереи во двор. - И все вообще - зачем? Так бы я ничего такого и не знала..."
Но, думая все это вот так, отчетливо, все равно что вслух, в душе она понимала, что
совсем не хотела бы не знать "ничего такого" - его не знать...
Крещенские морозы сменились оттепелью, и двор, в котором располагалась галерея,
выглядел от этого никчемного тепла просто отвратительно. Ледяные надолбы на асфальте
перемежались грязными ручейками, мусорные контейнеры, казалось, тоже оттаяли и
потому нестерпимо воняли... А может, просто настроение у Полины было такое, что даже
розовый аромат сейчас показался бы ей вонью. Во всяком случае, корзину с розами она
отдала изумленной консьержке, потому что смотреть не могла на эти идиотские цветы.
Хорошо было бы отдать консьержке ещё и бриллиант, но такой подарок та вряд ли
приняла бы, она и от роз долго отнекивалась.
- Полина, подожди! - вдруг услышала она, уже выходя со двора на улицу, и обернулась.
Обернулась - и минуты три не могла сообразить, кто это идет к ней через двор от двери
галереи, кто останавливается рядом, смотрит сквозь узкие очки в тоненькой темной
оправе...
- Неужели я так изменился? - спросил Игорь, заметив её недоумение.
Конечно, он ничуть не изменился. Та же бритая голова, тот же взгляд - сначала слегка
рассеянный, а потом, когда он снимает запотевшие очки, чтобы их протереть, то и вовсе
беспомощный и оттого вызывающий жалость... Когда-то вызывавший жалость.
- Ты не изменился, - сказала Полина. - Просто я забыла о твоем существовании.
Привет, - из вежливости добавила она.
Забыть-то забыла, но раз он все-таки материализовался из этого волглого дня, то надо
же его хотя бы поприветствовать.
- Жаль, я не успел посмотреть твою инсталляцию, - сказал Игорь.
- С каких пор тебя это интересует? - удивилась Полина.
- А ты все ещё обижаешься на меня? - спросил он, глядя на неё глазами виноватого
ребенка.
- С чего ты взял, что я на тебя вообще когда-нибудь обижалась? - усмехнулась она.
- Но ты же ушла...
- Это не от обиды, - снова усмехнулась Полина. - Ладно! Ты куда шел?
- Да в общем никуда.
Он пожал плечами, чуть дернулась его голая шея. Игорь никогда не носил шарф и
никогда при этом не простуживался - говорил, что знает специальные практики, которые
делают простуду невозможной. Раньше Полине было интересно посмотреть, как эти его
практики скажутся во время эпидемии гриппа, но теперь её это уже не интересовало.
- Ну, тогда пока, раз никуда, - сказала она и взялась за выдвижную ручку своей сумки
на колесиках.
- Могу тебя проводить, - торопливо предложил он. - Полина, знаешь...
- Знаю, - перебила она. - Без меня дом пустой.
Она дергала заевшую ручку и ждала, чтобы он наконец ушел. Но он не ушел и даже не
стал ей ничего объяснять, как можно было бы ожидать.
- Я только что из Питера вернулся, - сказал Игорь.
- Эрмитаж посещал?
Полина невольно улыбнулась: его манера говорить то, чего от него совсем не ждешь,
тоже не претерпела изменений. Она ведь с самого начала заметила, что они
разговаривают, как Маленький Принц с летчиком, каждый о своем.
Она была в Петербурге раз десять, но больше всего запомнила первую поездку. Когда
ей, шестилетней, вдруг ужасно захотелось посмотреть "Последний день Помпеи", просто
потому что она где-то услышала, что это очень большая картина, и папа повез её в
Петербург, тогда ещё Ленинград, и заодно с "Последним днем Помпеи" показал Эрмитаж
и волшебные пригороды, и все белые ночи они не спали, а гуляли по городу, как взрослые,
и она ужасно этим гордилась, а потом, когда вернулась домой, то проспала пятнадцать
часов подряд, до смерти перепугав маму.
Все это Полина вспомнила мгновенно, услышав одно только слово Питер. Но
рассказывать про это Игорю ей и в голову не пришло. Зачем?
- Там есть очень близкие мне люди, - сказал он. - Они пытаются создать такую систему
- я бы сказал, разновидность крийя-йоги, но довольно своеобразную. С ментальным
использованием символа невидимости. То есть, если рядом появляются люди, которые им
неприятны, то для этих людей они становятся невидимыми.
- Неприятные люди - это в смысле менты? - уточнила Полина.
Она довольно хорошо представляла себе всех этих создателей систем ментальности.
Как правило, создание подобных систем шло под наркоту, поэтому символ невидимости
был, конечно, очень кстати.
- А клуб уже оформили, - сказал Игорь. - Тот, помнишь, для которого я шахматы делал.
Он тут рядом совсем, за углом. Может, зайдем? Шахматы посмотришь...
- Я уже видела.
- Ты на мониторе видела. А в натуральном виде они лучше. Если тебе неприятно, я не
буду про крийя-йогу рассказывать, - добавил он почти жалобно.
- Ну ладно, ладно, без самопожертвования! - засмеялась Полина. Очень уж смешно он
заманивал её разными, в его представлении, интересными вещами. - Пошли, посмотрим,
чего ты там навалял. Едят в этом твоем клубе или только в шахматы играют?
Клуб "Небесные шахматы", расположившийся в первом этаже свежевыкрашенного
фисташкового особнячка на Малой Ордынке, показался Полине не столько клубом,
сколько рестораном. Во всяком случае, хотя столики и были застелены скатертями в виде
шахматных досок, но все же это были скатерти, а значит, столики предназначались для
еды.
- Вообще-то убого, - поморщилась она, разглядывая набор для специй, выполненный в
виде шахматных фигур, ладьи и коней. - Слишком уж символично, могли бы что-нибудь и
поизящней придумать.
- Сервировку ведь не я придумывал, - пожал плечами Игорь. - Мое только вот это.
Полина уже и сама заметила огромную прозрачную доску, установленную на
возвышении в углу. Доска была та самая, которая так восхитила её, когда впервые
возникла на экране Игорева компьютера: прозрачная, изнутри светящаяся холодноватым
зеленым светом. И огромные шахматы, тоже прозрачные, стеклянные, стояли на доске в
неведомом порядке начатой партии, и на плоском мониторе, расположенном под доской,
мелькали города и страны - Нотр-Дам сменялся Кельнским собором, потом Кремлем,
потом небоскребами-близнецами нью-йоркского Центра международной торговли...
- Хорошо получилось, - сказала Полина, садясь за столик. - Учти, у меня денег нету,
так что давай уж по своим возможностям заказывай.
- Меня здесь бесплатно обещали кормить, - сказал Игорь. - Может и не всегда, но
время от времени. А злоупотреблять я не буду, они знают.
- Божья ты птичка, - усмехнулась Полина.
- Они с девушкой приглашали прийти, и я захотел с тобой. Ты же у меня единственная
девушка, - улыбнулся он.
Он охмурял её точно так же, как когда-то в первый раз, а потом во второй. И она
дважды поддалась на этот незамысловатый и, в общем-то, искренний охмуреж - на
обаяние Игоревой беспомощности... Но теперь она знала цену всему этому, и обаянию
его, и беспомощности, так что старался он, конечно, напрасно. Полина даже хотела
сказать ему об этом, но не сказала. А зачем говорить? Все равно она посидит здесь с ним
и уйдет, и какая разница, с объяснениями она это сделает или без объяснений?
Она ткнула пальцем в первое попавшееся название в меню. Название оказалось
смешное - "Детский мат".
- Это что? - спросила Полина официанта, одетого в костюм шахматного слона - точнее,
офицера.
Название "офицер", кажется, было неправильное, но Полине оно нравилось больше,
чем правильное "слон".
- Это пицца, - сообщил официант-офицер.
- А что же в ней матерного? - удивилась Полина.
- Количество компонентов, - объяснил тот. - Столько же, сколько ходов требуется для
детского мата. Это, если вы знаете, мат в три хода.
- Ну, давайте вашу трехходовку, - кивнула Полина.
Как назло, вспомнилась курица, которую они с Георгием ели в нескладный вечер его
отъезда, и аппетит совсем пропал.
- Может быть, ты хочешь что-нибудь пооригинальнее? - спросил Игорь. - Зачем же
обычную пиццу?
- Да какая разница, обычную или необычную? Это ерунда, - ответила Полина и сразу
же опять вспомнила Георгия.
Он говорил "это ерунда" довольно часто, и глаза у него при этом так светлели, что по
сравнению с этим ей все казалось ерундой.
"Зато принесут быстро", - подумала она.
Сидеть с Игорем в ресторане - это было все равно что разбирать лески с подковами.
Хоть какое-то занятие, и только.
Пиццу действительно принесли быстро, и она действительно оказалась
незамысловатой. Большая, на всю тарелку квадратная лепешка была расчерчена на белые
и черные квадраты. Квадраты были сделаны из грибных ножек и шляпок, а воткнутые в
них маленькие пешки и фигуры - из сыра и темно-красной ветчины.
Игорь собрал со своей пиццы ветчинные фигурки и переложил их на Полинину
тарелку.
- С глазами так и не ешь? - вспомнила Полина.
- Ты просто взгляни на меня другим взглядом, - не отвечая, попросил он. - И сразу
поймешь, что заблуждаешься на мой счет.
- Да зачем же я буду на тебя каким-то другим взглядом глядеть? - пожала плечами
Полина. - Я уже и прежним все прекрасно разглядела.
Она наколола на вилку белых короля и королеву и отправила их в рот.
- А может быть, не все? - Он смотрел на неё так, словно от каждого её слова зависела
его жизнь. - Может быть, даже совсем не то ты во мне видела, что есть на самом деле?
- Может быть, - не стала спорить она, отковыривая от пиццы белую клеточку.
- Полина, я без тебя, как... Без тебя у меня нет сил жить, - сказал он.
- Это, по крайней мере, честно, - кивнула Полина. - Ну так подключайся к розетке,
если тебе энергии не хватает, а меня...
И тут она замолчала, и не только замолчала, а замерла, словно помертвела - так, что
даже вилка выпала из её руки.
Игорь встрепенулся - наверное, решил, что сумел убедить её сделать то, чего он так
сильно хотел. Если он вообще мог чего-нибудь сильно хотеть.
Но ей было уже не до Игоря с его хотением, точно так же, как не до шахматной пиццы.
До неё словно только сейчас дошли слова "взгляни другим взглядом", и эти слова
относились совсем не и Игорю...
- Ты что? - удивленно спросил он, глядя, как Полина медленно встает из-за стола.
Упал за её спиною стул. Бармен настороженно уставился из-за стойки в углу на рыжую
девицу, которая, видно же, неизвестно что может вытворить в любой момент.
- Ничего... - пробормотала она. - Конечно - другим взглядом... Что есть на самом деле...
Не глядя больше на Игоря, Полина пошла к выходу, машинально взяв свою расшитую
дубленку, которую наблюдавший за нею официант быстро снял с вешалки и подал ей.
Конечно, дело было совсем не в Игоре. Она не кривила душой, когда сказала ему, что
просто забыла о его существовании. И ничто в ней не всколыхнулось, когда она его
увидела. Ни радость, ни боль, ни хотя бы удивление: сколько, мол, времени прошло, а он
все тот же, неизменный, как его бритая голова в ничего не значащих шишках. Да и не так
уж много времени прошло.
Но все-таки, когда Полина стремительно шла, словно убегая от кого-то, по Малой
Ордынке к метро, то думала она об Игоре - о том, что связывало её с ним... Точнее, о том,
что она сама себе о нем выдумала.
"А ведь с ним очень много всего было, - лихорадочно, в такт быстрым своим шагам,
думала Полина. - С ним ведь действительно что-то было! Жила я с ним целый год, спала,
ела, вон, он и сейчас говорит, что я его единственная девушка, и он ведь правда так
думает. И все равно - все я себе про него выдумала! В действительности все не так, как на
самом деле..."
Тот "другой взгляд", который возник где-то внутри её головы, как опухоль, и теперь
разъедал мозг и душу, - все в ней перевернул так мгновенно, как будто кто-то ударил её по
голове железной палкой. И она понимала, что ничего с этим теперь не поделаешь, потому
что это честный взгляд, такой же единственно правильный, как точка, в которой
невнятные подковы и лески складываются во внятную фигуру лошади.
И в пронзительном ракурсе этого единственного честного взгляда Полина видела
теперь то, что все время после появления Георгия в гарсоньерке и в её жизни она видеть
не хотела.
Все, что, как ей казалось, привязывало его к ней, позволяло на что-то надеяться, - все
это было такой же её выдумкой, как когда-то были выдумкой прямые чувства, которые
она неизвестно отчего приписала Игорю и из-за которых шепнула, прижавшись к его
плечу: "Ты мой хороший..."
Даже ещё большей выдумкой все это было, потому что, и правда, с Игорем её
связывало хоть что-то реальное.
А с Георгием её уж точно связывали только собственные фантазии. Теперь Полина
понимала это совершенно отчетливо, потому что, легко обманывая других, себя она
обманывать не привыкла.
"Да разве он ко мне как-то особенно относился? - думала она, спускаясь в метро. - Ну,
рассказывал, что с ним было. Так ведь как в себе такое держать, а тут я под руку
подвернулась. За руку держал, в голову дышал - ну, плохо ему стало, и было из-за чего, а
тут живое существо рядом, все легче... Кто бы не схватился за руку, да любой схватился
бы, я и сама, может, кого угодно за руку схватила бы, если б со мной такое!"
Она видела Георгия перед собою так ясно, как будто он стоял рядом в вагоне метро и
как будто слезы не застилали ей глаза. И, видя его как наяву, с беспощадной ясностью,
Полина понимала: не бывает, чтобы такой вот мужчина - двухметровый, с саженными
плечами, с профилем как на римской монете, такой мужчина, на которого мгновенно
западают красавицы вроде той склифовской медсестры, а другие красавицы и вовсе из
окна бросаются, - вдруг стал бы испытывать что-то большее, чем обычное человеческое
расположение, к такой неказистой девчонке, как она...
Полина и себя ведь ясно видела в темном стекле мчащегося под землей вагона. И
ничего хорошего в своем отражении не находила.
"Знала же, все всегда я про себя знала! - с тоской размышляла она. - И с чего вдруг чтото
другое выдумала? Ни рожи ни кожи, и какая разница, что там у меня внутри, кому все
это интересно? Уж точно, что не мужчинам. Оно им надо? Не девочка, а огонек... Именно
что огонек - прикурить и забыть".
Эти слова про огонек, услышанные сто лет назад от пьяных художников и постоянно
подтверждавшиеся всей её жизнью, всплыли в памяти очень кстати. И Георгий ведь
повторил их почти слово в слово...
Она вошла в подъезд, открыла дверь квартиры, прошла на кухню и, не раздеваясь, села
на табуретку.
Смешные капустные цветы стояли посередине стола в бабушкиной кобальтовой вазе.
"Ну, подарил цветы. - Полина почти вслух все это проговаривала, и тем убедительнее
звучали для неё эти безжалостные слова. - Всякий приличный человек подарил бы. Да и
вообще всякий подарил бы - хоть, например, Платон Федотович. Так ведь Платону
Федотовичу я на шею не бросилась от такой великой радости. Я, правда, и Егору не
бросилась... Но хотелось. Только этого и хотелось".
Она вспомнила, как ей хотелось стать такой маленькой, чтобы сидеть у Георгия под
курткой вместе с капустными цветами, и слезы снова брызнули у неё из глаз. Никогда в
жизни Полина столько не плакала! Да она, кажется, и вообще никогда не плакала. Ну,
может, раз какой-нибудь, когда Юра в Чечню уезжал.
Она вспомнила, какие глаза были у Георгия, когда они сидели за столом в вечер его
отъезда. Спокойные были глаза, холодновато-серые, а она-то уже черт-те что себе
выдумала: вроде бы ему неприятны эти дурацкие Платоновы подарки... Да ему до них и
дела не было! Поел, надел куртку, вышел из дому, сел в машину и уехал, и даже не сказал,
куда. И правильно сделал, и ей бы тоже...
Тут её мысли, после часовых почти усилий, наконец стали хотя бы относительно
спокойными.
"Между прочим, уехать и правда не помешало бы, - подумала Полина. - Вернется же он
когда-нибудь, и куда мне тогда деваться? Опять на кухне спать да ждать, не придет ли? А
что, и дождалась бы. Парень-то он, видно, душевный, может, и пожалел бы девочку,
побаловал бы сексом. Да и трудно ему, что ли, у него таких девочек... И было, и будет,
только свистни".
От того, что мысли её зацепились за какую-то внятную цель, Полине стало как будто
полегче. Кстати, она вдруг обнаружила, что сумки на колесиках при ней нет. Она даже в
прихожую вышла, даже на лестницу выглянула - сумки не было ни в прихожей, ни за
дверью. Значит, забыла в шахматном клубе, и теперь фиг её найдешь вместе с лошадью, не
Игорь же принесет!
Полина тут же рассердилась на свою бестолковость, а когда она сердилась на себя, это
всегда оказывало на неё отрезвляющее воздействие.
"Поеду, и правда, в Якутию, - подумала она. - Хотела же... Чем черт не шутит, может, в
самом деле что-нибудь выйдет с мозаикой. А нет, так хоть край света посмотрю".
Никаких препятствий к поездке на край света у неё не было, и билет лежал в
подарочном мешочке вместе с бриллиантом. Кстати, заодно можно будет и бриллиант
вернуть, это даже лучше, чем вылавливать Платона, когда он приедет в Москву.
Пожалуй, препятствием было только то, что Полина осталась в Москве почти что одна
из всей семьи - уникальный, можно сказать, случай! Да не одна, а с лежащей в больнице
Евой...
"Ну, поговорю с ней, - тут же решила она. - Не в тайге же я её, в конце концов,
оставляю. И не навсегда же, Темка через неделю вернется!"
Ситуация и правда сложилась необычная, потому что вот так, все вместе, Гриневы
никогда из Москвы не уезжали. Часто ездил в командировки папа: Институт Курчатова
был связан со многими организациями, даже и за границей. Время от времени уезжал
Юра - ну, он понятно, куда. Ездила на какие-то телевизионные фестивали Женя. Но уж
мама-то после смерти бабушки Поли не ездила никуда, не считая дачи в Кратово, да и
Ванечку дальше того же Кратова не возили, потому что он вечно подхватывал какие-то
инфекции.
А тут - как сговорились все! То есть Женя-то ни с кем не сговаривалась, просто
волевым усилием заставила Юру взять отпуск и немедленно купила двухнедельный тур в
Австрию. Юра любил горные лыжи - ездил на Эльбрус каждую зиму, когда был
студентом, а когда работал на Сахалине, то катался на знаменитых тамошних сопках.
Видимо, Женя давно лелеяла мысль вывезти его куда-нибудь в горы, да все никак не
могла дождаться просвета в Юрином плотном рабочем графике. Пока не поняла, что
дожидаться этого события бесполезно, и не организовала его сама.
Они хотели было взять с собой Ванечку, но этому воспротивилась мама.
- С ума вы сошли, крошечного ребенка в горы тащить! - ахнула она. - Представляю,
какой там ветер! Он у вас в первый же день заболеет, и самому радости не будет, и вам
отпуск испортит. Ванечка с нами поедет, - заявила она.
- Куда это, интересно? - удивился Юра. - Вы разве куда-то собирались ехать?
- А нам, по-вашему, уже только на печке отдыхать, - вмешался папа. - Мне путевки в
санаторий предлагают. И прекрасный, между прочим, санаторий, международного
уровня, хоть и не в Австрии, а в Подмосковье.
- Да! - подхватила мама. Судя по её энтузиазму, про путевки она услышала впервые,
иначе непременно начала бы сомневаться, надо ли ехать, да что ещё за санаторий, да как
там кормят. - Мы с Валей в санаторий поедем и Ванюшеньку возьмем. Правда, деточка, с
бабушкой и дедушкой лучше отдыхать?
- С папой лучше, - заявил чистосердечный внучек. - Он разрешает не кушать, а ты не
разрешаешь.
Впрочем, отдыхать с бабушкой и дедушкой он все же согласился, узнав, что в
санаторий можно взять кота, а в Австрию нельзя.
Сомнения начались у Нади позже и, конечно, из-за Евы.
- Ну и что, что не завтра ей рожать? Там с голоду можно умереть, в этой больнице, -
объясняла она. - Я однажды как раз в обед пришла... Это же не еда, а тряпки, вываренные
в помоях!
- Как ты, мам, образно стала мыслить, - хихикнула Полина. - Может, тебе ресторанным
критиком заделаться? А что, я б тебя в журнальчик пристроила. А между прочим, если
Ева узнает, что ты из-за неё в санаторий не хочешь ехать, то она раньше времени как раз и
родит.
- Откуда это она узнает? - удивилась Надя.
- А я ей скажу, - подал голос Артем. - Вы, Надежда Павловна, если уж всерьез меня не
воспринимаете, то хотя бы не демонстрировали этого так откровенно.
Видимо, трехмесячная совместная жизнь с тещей имела и положительную сторону:
Артем перестал обращать внимание на её строгий вид и тон.
- Мы ей и сами чего-нибудь сварганим, - подключилась Полина. - Пирожки, понятно,
выстряпывать не будем, но курицу на соли - без проблем.
Курица на соли была фирменным блюдом бабушки Мили ещё в те времена, когда ни о
каких микроволновках никто и слыхом не слыхивал. Эмилию Яковлевну очень устраивало
то, что с птичкой вообще не надо возиться - даже приправами начинять, даже следить за
её приготовлением, - только положить на рассыпанную по сковородке соль и засунуть на
два часа в духовку. Полина тоже считала, что курица на соли - оптимальная еда для
человека, который хочет заниматься ещё чем-нибудь, кроме приготовления пищи.
- Вообще-то можно пельменей налепить, - сдаваясь, проговорила Надя. - Я бы
заморозила, а вы бы их потом варили
...Закладка в соц.сетях
