Жанр: Электронное издание
Bersen04
... было, конечно, пить снотворное, которое
специально для таких случаев оставил ему Полинин брат, но он не мог этого делать.
Казалось почему-то, что такое трусливое бегство от воспоминаний бесчестно по
отношению к Саше...
И вот теперь, уже больше часа неподвижно сидя на полу в Сашиной комнате и глядя то
на картину, то на его фотографию, Георгий думал о нем не то чтобы спокойно, а как-то...
ясно, долго, подробно. И чувствовал, как раскрывается, наполняется жизнью сердце -
живой, огромной жизнью, которая властно занимает в нем то место, где раньше была
только тупая боль.
Как это произошло, почему, он не понимал, да и не пытался понять. Что-то началось в
нем с той самой минуты, когда он увидел дом на воде, и это "что-то" наполняло его
теперь словно бы не снаружи, а изнутри, и он чувствовал себя так, как будто сейчас
оторвется от земли и полетит куда-то, переполненный жизнью.
Глава 2
Мадам Бувье появилась на третий день Георгиева пребывания в Камарге, и появилась в
ту минуту, когда он её совершенно не ожидал.
По утрам он купался в заводи, ныряя прямо с террасы. Он плавал долго, насколько
хватало сил выдержать обжигающе холодную воду. Впрочем, уже на третьей минуте
плавания вода не казалась Георгию холодной. Он пересекал заводь туда-обратно много
раз подряд, и у него было при этом такое чувство, словно он напитывается и
пропитывается этой светлой, чистой водой.
Такое чувство, словно он высох весь, иссох, а теперь вот наконец наполняется водою, и
поэтому совершенно не чувствует её холода.
Вообще-то он простуживался мгновенно, особенно при перемене климата, но в воде -
никогда, потому что привык к ней с детства и плавал так же легко, как дышал. А сейчас
Георгий и вовсе не думал о такой ерунде, как простуда.
Он уже вылез обратно на террасу, уже встряхнулся как собака - с таким же
неизъяснимым удовольствием, и лег на прогретые солнцем доски, когда вдруг увидел в
дверях, ведущих в дом, высокую даму в коричневом полупальто.
- О, мон дье! - воскликнула дама.
Георгий настолько не ожидал кого-нибудь здесь увидеть - он напрочь забыл
предупреждение Вадима насчет соседей, - что вскочил как ужаленный и стал
лихорадочно натягивать джинсы прямо на мокрое тело. Он плавал в трусах, потому что не
взял с собой плавок - не предполагал же, что будет купаться, - и теперь чувствовал себя
полным идиотом, который стоит перед женщиной практически голый и не знает, то ли
прикрыться руками, то ли присесть.
Вдобавок даже его нулевых познаний во французском было достаточно, чтобы понять,
что "мон дье" означает "боже мой" и относится к здоровенному мокрому детине,
разлегшемуся средь бела дня на террасе, - то есть к нему.
Увидев, что он всполошился, дама замахала руками, засмеялась, отрицательно
покачала головой, словно останавливая его, и мгновенно исчезла в глубине дома. Когда
Георгий, в натянутой на одну ногу штанине, тоже заглянул туда, её уже не было.
Она появилась снова минут через двадцать. Георгий предполагал, что она вернется,
поэтому поспешил докрасна растереться полотенцем, переодеться и даже растопить
камин - дрова были сухие и разгорались мгновенно. И, кстати, положить на каминную
полку разговорник: надо же будет с ней хоть как-то объясняться.
На этот раз соседка позвонила в дверь с противоположной от террасы стороны и, как
только Георгий открыл - дверь, впрочем, была не заперта, иначе как она вошла бы в
первый раз? - стала что-то объяснять ему, стоя на пороге. То есть, видимо, не "что-то", а
свое бесцеремонное появление на террасе - мол, звонила, никто не открыл,
обеспокоилась, позволила себе войти, извините... К полному своему удивлению, Георгий
понял все это так ясно, как будто она говорила по-русски. Наверное, дело было в том, что,
объясняясь с ним, соседка улыбалась. Она вообще улыбнулась сразу же, как только
увидела его на пороге, и улыбка у неё была необыкновенно располагающая.
- Вы пройдите, пожалуйста, - сказал Георгий, улыбаясь ей в ответ. - Вот сюда, к
камину.
У ног соседки сидела собака - рыжий сеттер. Дама указала на неё и произнесла что-то
вопросительное.
- Конечно, и она тоже, - кивнул Георгий.
Странно, но у него совершенно не было потребности делать какие-нибудь
размашистые и бестолковые жесты руками, что-то изображать лицом, как это всегда
бывает, когда пытаешься разговаривать с человеком, который не понимает ни одного
твоего слова. Видимо, во всем облике мадам Бувье чувствовалась такая естественность и
такое изящество, что рядом с нею просто не могло происходить ничего грубого и глупого.
Наверное, чтобы объяснить свое восклицание "мон дье", которое он, по её мнению,
воспринял не так, как она предполагала, мадам Бувье сразу же взяла с каминной полки
разговорник, полистала его, взяла ручку и, указав на несколько фраз, вдобавок что-то
написала на вложенных в книжку чистых листках. Георгий посмотрел на её запись,
прочитал фразы, которые она ему показала в разговорнике, и засмеялся.
- Нет, я не обязательно при двадцати пяти градусах плаваю, - сказал он. - Что же, что
зима? Совсем тепло, и вода хорошая.
Он тоже быстро пролистал разговорник и нашел фразы, которые отдаленно можно
было считать переводом того, что он сказал. Но при этом он увидел, что мадам Бувье
поняла его раньше, чем прочитала эти фразы, - что она поняла его сразу же, как только он
их произнес.
- Элен, - сказала соседка, протягивая руку. - Ге-ор-гий... - повторила она, когда он
представился, и переспросила: - Жорж?
- Можно и Жорж, - кивнул Георгий. - Как вам удобнее.
- Жоржетта, - сказала она, указывая на собаку, которая улеглась у камина, положила
морду на вытянутые лапы и смотрела на Георгия так же доброжелательно, как её хозяйка.
Потом соседка указала на Георгиеву голову, снова на собаку и засмеялась.
- Ну да, и я такого же цвета, - улыбнулся он.
Элен поставила на стол плетеную корзинку, которую принесла с собой, и достала
оттуда три, разной наполненности, бутылки. Бутылки с виду были домашние, без
этикеток, и заткнуты они были такими же домашними большими пробками.
- Кальвадос, - сказала Элен, указывая на одну из них.
Она извлекла из сумки огромное оранжевое яблоко и положила рядом с бутылкой.
- Яблочная водка? - догадался Георгий. - Спасибо.
Элен улыбнулась, полистала разговорник, и, читая вслед за её пальцем, а ещё больше -
следя за её легкими, как волны в заводи, интонациями, Георгий понял, что она хочет,
чтобы он согрелся.
- Спасибо, - повторил он.
Элен достала из невысокой посудной горки, стоящей рядом с камином, две узкие
рюмочки, принесла из кухни большую ярко-синюю керамическую миску и высыпала в неё
из корзинки все яблоки. Их оказалось так много, что они еле уместились даже в большой
миске. И все они были разноцветные - оранжевые, зеленые, красные, желтые, розовые...
- Камарг, - сказала она, указывая на яблоки.
Потом Элен придвинула к Георгию остальные бутылки и поочередно вытащила из них
пробки, словно предлагая, чтобы он выбрал, которая ему больше нравится.
- Абрикосовая, - сказал Георгий, принюхавшись. - И малиновая, да?
Она кивнула, хотя он просто произнес эти слова, а не показал их в книжке.
- Мне мама всегда абрикосовую покупала, - сказал Георгий.
- Мама? - спросила мадам Бувье и произнесла ещё что-то вопросительное, на что он
ответил:
- Она умерла, - и быстро нашел это слово в разговорнике.
Элен взглянула на страницу, и лицо её изменилось: в глазах появилось такое простое и
искреннее сочувствие, в котором невозможно было заметить даже намека на дежурную
любезность. И опять Георгию показалось, что это появилось в её глазах раньше, чем она
прочитала перевод его фразы. Она действительно понимала его не знанием и не логикой,
а как-то иначе, и ему легко было с нею разговаривать.
На вид мадам Бувье было лет шестьдесят, и это был тот редкий случай, когда годы
красят женщину, а не старят. Во всем её облике чувствовалось спокойное достоинство, но
при этом не чувствовалось ни капли дородной важности или холеного лоска. Она была
высокая - Георгий сразу обратил на это внимание, потому что с высоты его роста все
женщины казались или невысокими, или вовсе маленькими, - подвижная и какая-то
сильная, но вместе с тем необыкновенно изящная.
Сила сказывалась в том, как стремительно она ходила, или держала ручку, или листала
книжные страницы сухими гибкими пальцами, а изящество - в каждом повороте её
головы и даже в прическе, которая выглядела так, словно Элен сделала её тщательно, но,
сделав, сразу перестала обращать на свою прическу внимание, и волосы легли поэтому с
элегантной небрежностью.
Она и одета была так, что сразу приходили на ум слова об элегантности и изяществе. У
ворота её мягкого светло-кофейного свитера был повязан крошечный шарфик каких-то
необыкновенных, очень чистых пастельных тонов. И этот шарфик выглядел так же, как и
прическа: как будто появился сам собою и как будто специально для мадам Бувье был
предназначен.
Косметики на её лице почти не было, но вот именно почти - на самом деле косметики
было ровно столько, чтобы мадам Бувье не казалась ни тщательно накрашенной, ни постарчески
блеклой.
Но, конечно, Георгий не размышлял обо всем этом так долго и подробно. Он просто
почувствовал изящную цельность облика этой женщины и подумал, что почему-то легко
представить, как она управляется на своей ферме с быками, хотя прежде он никогда не
предполагал, что женщина может заниматься чем-нибудь подобным.
Они выпили по рюмке кальвадоса и абрикосовой водки, закусили разноцветными
яблоками, потом Элен ещё немного поговорила с ним, быстро и точно указывая слова в
разговорнике и ещё точнее передавая их смысл голосом и взглядом. Она расспросила
Георгия, не холодно ли в доме, не голоден ли он и понравился ли ему Камарг, и он
ответил, что дом очень теплый, что про голод речи нет, а Камарг его ошеломил.
Элен улыбнулась и сказала, чтобы он без стеснения обращался к ним, если в том будет
необходимость, а завтра они с мужем будут рады видеть его у себя к обеду.
Потом она встала, поблагодарила его за что-то - он, конечно, и без перевода понял
"мерси", но за что, все-таки не понял, - позвала сеттера и, ещё раз улыбнувшись на
прощанье своей чудесной улыбкой, ушла.
Георгий посидел у камина, пока не догорели дрова - подбрасывать их он не стал,
потому что в доме и в самом деле было тепло, - выпил ещё рюмку абрикосовой водки,
заткнул бутылку пробкой... Странное, необъяснимое чувство вызвала у него Элен! Он
прислушивался к себе, пытаясь правильно это чувство назвать, и оно постепенно
уточнялось, высветлялось в нем, приобретая внятные черты.
В Элен было то же, что он сразу, как в человеке, почувствовал в Камарге и чего
никогда не связывал с западной, заграничной жизнью, какой он её себе представлял:
естественное, глубокое доверие к тем простым движениям, которыми живет человеческая
душа - своя ли, чужая ли...
Впрочем, подумать об этом подробнее Георгий не успел, потому что ему дико
захотелось есть. Ему вообще хотелось здесь есть так, словно он не ел досыта никогда в
жизни, и он покривил душой, уверив мадам Бувье в том, что не голоден. Он вот именно
был голоден каждую минуту и ел как не в себя.
Продуктов, оставленных Вадимом, должно было бы хватить по меньшей мере на
неделю даже человеку с хорошим аппетитом, а у Георгия после возвращения из Чечни
аппетит пропал ведь совершенно. Но уже через три дня он с удивлением обнаружил, что
холодильник пуст, а его снедает просто-таки волчий голод.
Накануне вечером он даже забросил в заводь сачок и в полминуты поймал огромного
карпа. Он в первый же день обнаружил, что в воде полно рыбы, но не знал, можно ли её
ловить. А потом все же решил поймать, потому что при взгляде на карпов, неподвижно
стоящих в воде прямо рядом с террасой, у него аж челюсти сводило.
"Хорошо хоть, ночью его прямо и сварил, - подумал Георгий. - Красивая была бы
картинка: тут Элен пришла, а я карпа жру!"
Он вполне мог предположить, что рыбу рядом с домом разводят здесь просто для
красоты, а ловят в каких-нибудь специально отведенных местах, и он выглядел бы в глазах
Элен так же, как выглядит в Москве бомж, ловящий на ужин уток на Патриарших прудах.
Но что он мог поделать, если даже сейчас у него подводило живот, хотя он совсем
недавно зажарил себе на завтрак последний кусок мяса, оставшийся от трехдневного
обжорства? Это на завтрак-то, да ещё после огромного ночного карпа!
"Поеду в Сан-Жиль, - решил он. - Так ведь ближайшая деревня называется? Или
пешком пойду, ещё лучше".
Вадим оставил не только продукты, но и деньги. Георгий только вчера обнаружил их
на каминной полке, но брать не стал: это было бы совсем уж...
Он оделся, закрыл дом и вышел на дорогу, где сразу же обнаружил указатели на СанЖиль,
Ним, Арль, Марсель, Ниццу и Авиньон.
Георгий не мог понять, что же здесь, в Камарге, самое необыкновенное; все время
возникало что-то новое.
Сейчас самым необыкновенным казалось ему небо.
Он возвращался из Сан-Жиля и уже свернул на глинистую тихую дорогу, которая вела
прямо к дому, а небо все менялось и менялось бесконечно. Здесь, над деревенской
дорогой, оно было совсем другое, чем над шоссе, и совсем другое, чем над заводью у дома,
и совсем другое, чем над Сан-Жилем... Георгию казалось даже, что оно и не меняется -
просто он переходит под все новое и новое небо, а в тех местах, которые он только что
миновал, оно остается прежним, и над всем Камаргом простирается бесконечно разное
небо.
В Сан-Жиле, который оказался совсем не деревней, а маленьким тихим городком, он
сразу же пообедал в по-домашнему уютном ресторане, съев столько всяких блюд, что
даже стало неловко перед официантом, хотя тот не выказал ни капли удивления, принося
ему одну огромную тарелку за другой. Потом, не чувствуя даже сонливости, которая
вообще-то была бы естественна после такого обеда, а чувствуя, наоборот, бодрость,
Георгий нашел кинотеатр, который Вадим назвал "Иллюзионом". И оказалось, что нашел
вовремя, потому что как раз начинался сеанс.
Показывали "Дорогу" Феллини. Георгий сидел в полупустом маленьком зале, смотрел
в огромные, немыслимо живые глаза Джульетты Мазины на экране и чувствовал, как
сильное и совсем забытое чувство охватывает его, наполняет всю его душу - так же, как
вода, когда он плавал в заводи, наполняла каждую клеточку его тела.
Это было то же, что происходило с ним в его первые вгиковские дни, когда он сидел в
малом просмотровом зале и тоже смотрел "Дорогу", и сердце у него занималось от
восторга... Нет, не то же - теперь он был совсем другой, и все происходило с ним - с
другим, и он чувствовал, что каждый эпизод, каждый световой штрих, видимый им на
экране, ложится на такой душевный опыт, которого он не имел, да и не мог иметь прежде.
Но этот другой, полный нового опыта человек, был все-таки он сам, весь как есть.
Георгий узнавал в себе себя с какой-то робкой и вместе с тем сильной радостью.
После кино он купил продуктов, набив ими большую наплечную сумку, которую
специально для этого взял из дому, а потом зашел в магазин, в витрине которого заметил
одежду. Он хотел купить плавки и что-нибудь вроде свитера, потому что, не зная, куда
предстоит ехать, взял с собой только рубашки. Несмотря на удивительно теплую и
солнечную зиму, вечерами в рубашке все же было прохладно, а в куртке жарко. Куртку эту
Георгий два года назад купил в Москве в магазине, где продавалась одежда для
полярников и прочих экстремалов. Она была сшита из непрошибаемой ткани и подбита
гагачьим пухом, то есть явно не предназначалась для провансальских зим.
Свитер он, к собственному удивлению, нашел сразу же, хотя магазинчик был совсем
маленький, а покупка одежды была для Георгия проблемой даже в больших магазинах.
Найти что-то на свой рост ему удавалось с трудом, а слоняться часами в поисках вещей -
этого он не выдерживал. Свитер оказался такого же цвета, как сеттер мадам Бувье, то
есть, наверное, такого же цвета, как Георгиева голова. Но, главное, он был теплый и при
этом легкий, как будто не связанный из мягких шерстяных ниток, а сплетенный из сухой
травы.
Георгий простился с улыбчивым пожилым продавцом - вероятно, даже не с продавцом,
а с хозяином - и уже выходил из магазинчика, когда заметил в углу у двери ещё что-то
вязаное. И притом такое, что оно сразу привлекло его внимание.
Это тоже был свитер, только с капюшоном, и совсем маленький, девчачий. Георгий
плохо разбирался в одежде, а в женской одежде не разбирался вовсе, но этот свитер был
такой, что и разбираться ни в чем не надо было.
Он был связан из ниток, цвет которых совершенно невозможно было уловить.
Приглядевшись, Георгий понял, что каждая нитка состоит из множества разноцветных
пятнышек, которые, сплетаясь, делают свитер очень веселым и при этом почему-то не
пестрым.
Но главным, что создавало ощущение такого чистого, бесшабашного веселья, были
разноцветные кусочки меха, там и сям нашитые на свитер. Они были очень нежные и на
цвет, и наощупь; Георгий специально их потрогал.
Он смотрел на этот веселый свитер и думал о Полине. У неё вся одежда была такая, это
он сразу заметил. То какая-то кофточка, сплетенная из обувных шнурков, то красные
валенки, то шапочка из валенок... Он потому и подарил ей капустные цветы, которые
обнаружил в цветочном магазине на Полянке, - потому что они были такие же
ошеломляющие и необычные, как она сама.
Вся она вдруг возникла перед ним так ясно, как будто выглянула из-за вешалки, на
которой висел свитер, и улыбнулась своей необыкновенной, исподлобья, улыбкой.
Хозяин магазинчика подошел к нему, что-то спросил, и Георгий кивнул, указывая на
свитер.
"Увижу ведь я её все-таки, - подумал он. - Можно же все-таки..."
Он думал о Полине все время по дороге к дому. И когда смотрел на мгновенно, как её
улыбка и глаза, меняющееся небо, и когда слышал вдалеке в вечернем воздухе крик птицы
- может быть, выпи или цапли, наверное, такой же стройной и тонкой, как та, бронзовая,
которая стояла у двери дома...
Он думал о Полине, потому что не мог о ней не думать - так же, как не мог не дышать.
Именно сейчас, под необыкновенным небом Камарга, Георгий понял это со всей
отчетливостью, как что-то неотменимое и главное, что было в нем. Уезжая из Москвы, он
просто запретил себе о ней думать, потому что - все же понятно, и сколько можно
втягивать её в свою безрадостность, в свой мрак? Ее, с её живостью, и непоседливостью, и
с какой-то отдельной жизнью, в которой много всего для неё увлекательного, вроде
мозаики или лошади из лесок и подков, и есть какой-то мужчина, который дарит ей розы
и бриллианты, и какое право он, Георгий, имеет в это вмешиваться?
Но сейчас он не думал ни о каком праве - он вообще не думал такими пустыми, ничего
не значащими для души словами. Это прежний он, тот, который не плавал в чистой воде
заводи и не смотрел на картину в Сашиной комнате, а лежал ночами без сна, чувствуя, как
снова и снова опускается в смертную яму, - это тот, отдельный от своего тела и от своей
души "он", мог думать о чем-то неживом, отвлеченном. А этот, весь как есть, весь какой
есть, человек, который шел куда-то под бесконечными небесами, - этот человек всем
собою чувствовал то живое, самое живое, что существовало в мире: необыкновенную
улыбку рыжеволосой девочки...
"Завтра ещё куда-нибудь пойду, ещё дальше", - подумал Георгий.
И удивился, и даже смутился оттого, что ему хочется идти как можно дальше и дольше,
потому что именно в дороге он так ясно, без единого неживого слова, да и вообще без
слов, думает о Полине.
"Нет, завтра не получится, наверное, - вспомнил он. - Элен ведь на обед позвала".
Но, вспомнив, что завтра не получится идти по бесконечной дороге под небом,
Георгий как-то и не расстроился. Он знал, что Полина будет теперь с ним всегда и ничто
внешнее уже не может этому помешать.
Вадим приехал через неделю после того, как оставил Георгия одного в Камарге.
В этот день Георгий ездил в Арль. На обратном пути он вышел из поезда несколькими
станциями раньше и пошел пешком. Хотя станции казались частыми, как платформы
подмосковной электрички, идти пришлось так долго, что ноги у него гудели, будто
чугунные, когда он подходил к дому.
Он увидел, что дом светится в темноте, увидел машину у ворот и прибавил шагу.
Вадим сидел в плетенном из лозы кресле у незажженного камина, курил трубку и пил
вино из большого прозрачного бокала. В баре, который Георгий в первый же день
обнаружил в комнате с камином, стояло множество бутылок. По благородному виду
этикеток нетрудно было догадаться, что вина в них изысканные и дорогие.
"Перфекционист", - вспомнил он тогда и улыбнулся.
Впрочем, сейчас бокал Вадима был полон, и непохоже было даже, что он налил в него
вина, чтобы выпить. Скорее так, по инерции.
- Гуляешь? - спросил он, поднимаясь навстречу. - А я ведь телефон забыл тебе оставить
- беспокоился. Но потом Элен позвонил, она сказала, что вроде бы с тобой все в порядке.
- А что бы мне сделалось? - улыбнулся Георгий. - Спасибо, Вадим Евгеньевич, мне у
вас было очень хорошо.
- Вижу, - кивнул он. - Я еды привез, поужинаем. Не голодал ты?
- Какое там! - смущенно покачал головой Георгий. - Только и делал, что ел. Карпа
поймал, как бомж... А когда Элен на обед пригласила, так даже неудобно было: все время
приходилось за собой следить, чтоб на еду не бросаться.
- Что же неудобного? - улыбнулся Вадим. - Карпов здесь все ловят. А Элен женщина с
понятием, догадывается, что при таких габаритах есть надо много. Да и Клод её на
аппетит не жалуется. Понравились они тебе?
- Не то слово. Я и не думал, что в Европе такие люди есть...
- Что же ты, интересно, думал про Европу? - усмехнулся Вадим.
- Ну да, что и всякий дурак думает, - кивнул Георгий. - Муж её тоже хороший,
приятный человек, но она какая-то совсем особенная. Я так и не понял, что это в ней
такое...
Разговор про мадам Бувье продолжился за столом. Еды Вадим привез много, и все
такую, которую не надо было готовить. Поэтому уже через десять минут они сидели у
камина - Георгий сразу разжег его - и пили красное вино, заедая его белым, желтым и
зелено-плесневелым сыром.
- Непонятно, что это в ней такое, - повторил Георгий.
Он действительно не мог объяснить даже себе самому то, что почувствовал в
отношении к нему Элен - и когда она пришла в первый раз с водкой и яблоками, и потом,
уже у неё в доме. Это была не просто предупредительность доброжелательной хозяйки к
гостю, пусть даже для неё и приятному, а что-то другое... Но что - Георгий не понимал.
Что значит её особенное, чуткое внимание к каждому его желанию, её стремление
каждое это мелкое желание предупредить и выполнить? И ведь это не было кокетливым
вниманием женщины, которая хочет понравиться мужчине, такое и в голову не могло
прийти при взгляде на Элен и её спокойного, добродушного мужа.
Он попытался объяснить все это Вадиму, но тот, оказывается, и без объяснений понял,
о чем речь.
- А! - улыбнулся он. - Ты тоже заметил? Так у них воспитывают девочек. Воспитывали,
вернее, молодые-то уже другие, хотя и среди них встречаются... Я, помню, когда первый
раз это увидел, растерялся даже.
- А что - это? - спросил Георгий.
- Да уважение к мужчине, - объяснил Вадим. - К самому факту его существования. У
Лиды - это жена моя бывшая - подружка была, француженка, и она нас пригласила в
гости. Мы тогда только-только МГИМО окончили, а это ведь при советской власти было,
хоть я по Франции и специализировался, а сильно за границу не разъездишься, да и
ездили всегда группой, под присмотром. А тут - вдвоем в Париж, да ещё в семью... В
общем, много было ошеломительного. И вот у нее, у подружки этой, была бабушка. Такая,
знаешь, дама, про которых я только в книжках читал, хотя и моя гран-мама не
посудомойкой была. Кокто за ней ухаживал, Ситроен ей покровительствовал, Пикассо
портрет её написал, Прокофьев музыку посвятил... Одним словом, людей она повидала.
Выходила бабушка к завтраку с такой прической, как будто только что не из постели, а от
куафера, на пальцах кольца такие, что сразу Марию Антуанетту вспоминаешь, надушена
совсем чуть-чуть, и отнюдь не "Красной Москвой", а уж манеры! В общем, аристократка
по полной программе. - Вадим рассказывал неторопливо, то и дело подкуривая трубку, и
смотрел при этом не на Георгия, а на огонь в камине. Георгию интересно было его
слушать, но сердце сжималось при звуках его спокойного голоса. - И вот эта дама со мной
себя держала так, будто я её своим визитом невесть как осчастливил. И даже не визитом,
а вот именно самим фактом своего существования. То есть она и с Лидой, конечно, была
любезна, но совсем не так. Лидка фыркала все: что это она, мол, как женщина Востока
какая-то - удобно ли будет вашему мужу, если я... да как ваш муж отнесется к тому,
чтобы... И все это не с заискиванием, Боже упаси, но с таким, знаешь, живейшим ко мне
вниманием. Я этого тогда понять не мог, в институте ведь нам ни о чем таком не
рассказывали. Это уже потом, когда во Франции работал, начал постепенно соображать,
да и объяснили мне... Их так воспитывали: что женщина от мужчины может совершенно
не зависеть ни материально, ни социально, но вся её жизнь от него зависит все равно, а
если мужчину не уважать, то он превратится в дерьмо, и она будет несчастна со всей
своей материальной независимостью. Потому что в мужчине есть что-то, чего в женщине
нет и что безусловно достойно её интереса и уважения.
- Странно все-таки, - удивился Георгий. - А мне, знаете, наоборот кажется. Что в
женщинах что-то такое есть, чего мы не знаем и знать никогда не будем. Мне они более
содержательными кажутся, - улыбнулся он.
- Так ведь это процесс взаимный, - кивнул Вадим. - Во Франции, во всяком случае. Ято
все это только со стороны знаю, в личной своей практике ничего подобного не
наблюдал. Линка мне, конечно, в рот смотрит, но ведь притворяется. А Лида и не
притворялась даже. Да мне от них ничего такого и не надо. Много ли радости, чтоб тебе
дура
...Закладка в соц.сетях
