Жанр: Электронное издание
Pikul-16
...племен. И не там ли, где бушует Кивач, жил добрый
Вяйнямейнен, а в Ухте его матушка?
В округе Ухты - деревни и хутора, лесосплавни и делянки; всюду люд, и пекут блины из
белой американской крупчатки{34}. На стенах изб, в сенцах и на заборах висят листовки,
отпечатанные в Сердоболе - там, в этом крохотном городке, идейный центр
всекарельского движения, и "Сивистус Сеура" ("Общество просвещения") просвещает
Карелию ножом и пулей... Только в этом краю учителя и врачи были убийцами.
Непонятно, как это сложилось исторически - то ли виновато "Сивистус Сеура", то ли
сама лесная дичь делает из человека зверя, - но именно в эти годы здесь самые дикие
хулиганы были из числа учителей и сельских лекарей...
Ладно поют гармошки в руках бандитов. Пир и веселье в доме на краю лесной
деревеньки. Вокруг - глушь, мох, ох, вздох банного лешего. Далеко до железной дороги,
далеко от большевиков, сам сатана в эти края не доплюнет. В сенях лежат, сваленные
грудой, рубахи-нансеновки, мешки с мукой, цинковые ящики с патронами. Учитель
Микка, бежавший с Мурманки, пьет первач и заедает огонь спирта прошлогоднею
клюквой.
Вот в эту деревеньку и зашли, попав, словно кур в ощип, беглецы из Печенгского лагеря.
Две винтовки, еще юнкерские, торопливо расстреляли обоймы и замолкли. Пленных для
начала избили до полусмерти и велели бежать на колокольню русской церквушки. Снизу
захлопнули люк, поставили у дверей часового, и тогда учитель Микка сказал:
- Наливай! Эй, Хуотги, рвани любимую...
Растопырив пальцы босых ног, хорошо запел монтер Хуотти - про то, как топятся бани
над озером, как плещется в сетях сонная рыба, как сладко пахнет сеном на карельских
покосах, как скачут золотые белки на елках... Хорошо пел, подлец! Будто и не был
бандитом. Вставала в его песне Карелия - прекрасная страна с прекрасным народом. Эх,
если бы не этот монтер Хуотти! Эх, если бы не этот учитель Микка!..
Церквушку просвистывало ветром, дующим над лесами. Болталась веревка от языка
колокола, а сам колокол был старенький, уже треснутый, и по краю его шла старинная
надпись. Завод Петрозаводский, волею божьею, еще при Петре Первом отлил этот
колокол из пушечных отходов... И виделись с этой колоколенки дымы баталий, и шагали
петровские гренадеры в красных чулках, а круглые гранаты дымились зажженными для
боя фитилями.
"Хорошо бы, - подумал Небольсин, - этих гренадеров сюда... с одного конца впустить в
деревню, а из другого выпустить: места бы живого здесь не осталось!.."
Откинулся люк. На две ступеньки поднялся в колокольню часовой, присел на пол.
Оглядел всех и поманил пальцем отца дизелиста:
- Иди, наараскойра! С тебя и начнем, - добавил по-русски.
Было видно с высоты колокольни, как часовой внизу ткнул монаха прикладом и велел
бежать до избы с начальством. Его никто даже не сопровождал: бегущий от колокольни
отец дизелист служил хорошей мишенью...
Ветер раскачивал, язык колокола над головами людей. Что думалось тут каждому?
Многие, - ведь Россия страна большая, и один помнил разливы Оки, другой отроги
Урала, степи донские, хутора полтавские, яблоки псковские, меды муромские... У
каждого ведь было свое, детское, молочное, первое - все то, что навеки связывало его с
этим гигантским простором от океана до океана, и все это было для каждого просто
Россия!..
Грянул выстрел, и Лычевский, корчась лицом, всплакнул:
- Прикончили нашего долгогривого... Безобидный мужик был, все о стартере молол мне,
будто нищий о своей торбе!
Еще выстрел, еще... Рвануло потом сразу - пачкой.
- Да что он? - удивлялись на колокольне. - Железный, что ли? Эка, сколько пуль на
одного ухаидакали...
И было видно, как вышибли отца дизелиста из избы, с воем монашек бежал обратно к
храму. Вот уже и шаги его по витой лестнице, скрипнул люк. Он поднялся и показал свою
руку. Вместо пальцев - лохмотья кожи и костей, на серые доски капала кровь.
- Сломали руку... - простонал отец дизелист. - Правую... Родименькие, ведь мне
больно-то как! Ах, господи... За что?
- Терпи, батька. Чего стреляли-то там?
- Для острастки. Да лучше бы убили, чем без руки... Велели следующему идти. Любому,
кто пожелает!
Да, после такого трудно решиться. Бросили жребий, и выпало идти Лычевскому (писарю с
дивизиона эсминцев). Матрос поцеловал тех, кто ближе к нему стоял, и спрыгнул в люк.
Ушел. Выстрелов не было, но Ефима Лычевского больше никто не увидел: тихо ушел
человек из этого мира, еще недавно объятого им с высоты старинной колокольни...
Часовой крикнул снизу:
- Эй, москали! Инженерного давай, што ли...
Отец дизелист хватал Небольсина здоровой рукой:
- Ты вот что... не перечь им, не надо. Это не люди - звери!
- Что хоть спрашивают-то? - подавленно спросил Небольсин.
- Да тамотко один в сенцах на гармошке играет, а второй... Он мне, второй-то, и
говорит: "Красный?" "Нет, - отвечаю, - бог миловал". "Белый?" - пытает. "И не
белый", - говорю. "Ну тогда, выходит, ты красный", - и палку просунул меж пальцев и
пошел ломать на столе... Больно-то как, господи!
- Чего там канителите? - выкрикнул часовой, поторапливая.
Небольсин прошел через всю деревню, - с ненавистью глядели на него узкие окошки.
Босые пятки так приятно баламутили пыль. И думалось: "Идешь, а куда идешь? До чего
же хорошо просто вот так идти!" Он шагнул в сенцы - прохладные. Гармониста уже не
было здесь. Постучал в двери горницы.
- Входите, - раздалось. - Смелее...
Он переступил через высокий порог, и первое, что увидел, это кровавый след - будто
красным веником провели по чистой половице от стола до порога. А в углу валялась
бескозырка Лычевского, и на ней золотом: "Лейтенант Юрасовский". За столом сидел
молодой человек в белой рубашке, опоясанный ремнем: на шее его был развязан галстук,
чтобы дышать было легче...
Быстрый взгляд из-под белесых подвижных бровей.
- Здравствуйте, - первым сказал учитель.
- Здравствуйте, - вежливо отозвался Небольсин.
- Садитесь. В ногах правды нету... Так, кажется?
- Так. - Стараясь не наступать на кровь, инженер-путеец прошел до стола, сел; мутно
просвечивала в бутыли самогонка, сбоку блестел револьвер - оружие лежало под локтем
учителя спокойно, надежно: никто не возьмет.
- Вы меня не узнаете?
- Нет, - ответил Небольсин, и страх сковал его члены под спокойным и жестким
взглядом незнакомца.
- Карандашики... тетрадки... Не помните?
- Нет. Я ничего не помню.
- Этот ваш монах сказал, что вы бежали из Петсамо?
- Да. К чему скрывать? Мы бежали из Печенги.
- От англичан? - улыбнулся учитель.
- Да. От англичан.
- Вы не бойтесь, - сказал учитель. - Англичанам мы вас не выдадим. Они хотя и в
одном строю с нами, но топчут сейчас священную карельскую землю. Белогвардейцам мы
вас тоже не выдадим. Они претендуют на Петербург и на Петрозаводск, а эти города наши
и уже включены в финно-карельскую систему... Вы, может быть, думаете, что мы
отпустим вас к красным?
Учитель выждал с минуту, отпил самогонки.
- Не хотите? - предложил.
- Нет, - сказал Небольсин.
Рука лахтаря шлепнула сверху по пробке.
- К большевикам, - сказал, кидая в рот горсть клюквы, - мы вас тоже не пропустим.
Они наши злейшие враги. - Скривился (наверно, от клюквы) и добавил: - Запомните
это место: деревня Мехреньга Ухтинской волости, здесь вы останетесь... Еще раз, по
старой дружбе, предлагаю: хочешь выпить?
- Между нами я не помню никакой дружбы и совсем не понимаю, чем вызвано все это...
кровь, пальцы... Зачем вы изуродовали монаха? Он не большевик, не белый, не
англичанин. Страсть к технике, желание добраться до заводов - вот единственное, что
толкнуло его на путешествие с нами.
Учитель встал и подошел к стене, где висела карта.
- Ваш партизанский отряд нарушил границу великого карельского государства. - И
показал карандашиком, где именно они нарушили "границу". - Что полагается, -
спросил, - за вооруженный переход границы в военное время - ты знаешь?
- Не знаю, - ответил Небольсин.
- Тебя и твоих бандитов поймали на нашей священной земле.
- Неправда! Нас, русских, поймали на русской же земле!
- Это было раньше, - сказал учитель и подтянул ремешок на поясе. - Сейчас совсем
другое дело. Ты не выкручивайся! Выходит, ты не признаешь законного Ухтинского
правительства?
- Мне кажется, насколько я понимаю в политике, правительство существует законно
только то, которое находится в Москве.
- Но в Москве - Ленин! - выкрикнул учитель, берясь за палку.
Небольсин сразу стал бояться этой палки.
- А я, - ответил он, - не виноват, что именно Ленин стоит во главе России... И мы шли
по русской земле, и русские избы вокруг, и русские церкви, и русские петухи поют по
утрам...
Жестокий удар сапогом в живот обрушил его на пол.
- Ох и подлец! - сказал Небольсин, поднимаясь. - Ты прав, я тебя вспомнил. Ты был
учителем на разъезде... Школа твоя была в вагоне! Ты, сукин сын, еще значок русского
университета носил на пиджаке. Я тебе тетрадки и карандашики по конторам стрелял,
чтобы ты мог детишек учить. И ты говорил мне: спасибо! Что же ты сейчас делаешь,
сволочь худая? Какая там Ухта? Какое там правительство? С ума ты сошел, что ли?
- Дай руку... правую! - велел учитель, и под взглядом его спокойных глаз Небольсин
потерял волю - протянул ему правую руку.
Палка прошла между пальцев; один палец сверху, другой снизу, - получились
костоломные клещи. Рука инженера легла на край стола, - сейчас затрещат его кости.
Лоб Небольсина заливало холодным потом.
- Послушайте, - спросил он, - но почему вы так спокойны?
Учитель приветливо улыбнулся:
- А почему мне надо быть взволнованным?
- Погодите... - сказал Небольсин. - Вы сейчас будете уродовать мое тело. Мне будет
больно. Я живой человек, и я буду кричать. Неужели даже мой животный вопль боли не
станет для вас противен? Я бы вот так... не смог! Я бы лучше убил!
Учитель весело рассмеялся, ослабив палку в пальцах.
- Теперь ты послушай, - сказал он. - Мы воспитываем в людях новую форму
государственного влияния - ужас. Нас мало, а вас, москалей, много. И потому мы
должны быть жестоки. Это наше историческое право, и никто нас не упрекнет за это...
Правая рука всех, кто не служит нам, должна быть раздроблена, чтобы ты никогда уже не
смог выстрелить в нашу сторону!
От резкой боли Небольсин дико заорал.
- Не кричи, - сказал учитель. - Тебе же лучше: с раздробленной рукой я тебя выпущу
отсюда живым. А не как матроса...
- Я... левша, - неожиданно для себя произнес Небольсин.
- Левша? - не поверил учитель. - Если не врешь, то возьми коробок спичек и чиркни
спичкой...
Коробок лежал рядом с револьвером.
Небольсин левой рукой взялся за... револьвер.
Выстрел!..
И долго стоял, пораженный тем, что сделал. Было тихо в деревне, видать, к выстрелам
здесь привыкли (тем более в этой избе). Голова учителя лежала в миске с клюквой, и
красный сок раздавленных ягод мешался с кровью и мозгами. Небольсин жадно притянул
к себе бутылку и налил полный стакан самогонки. Жадно выглотал. Как воду. И -
вышел... Спокойно, сам дивясь своей смелости, он прошел опять через всю деревню; возле
церкви часовой встретил его словами:
- Живой, кажись?
- Жив.
- Вот видишь, - засмеялся лахтарь. - А ты, дурак, боялся... Кого следующего-то гнать?
- Тебе велели прийти.
- Мне?
- Ну да... Иди.
Он поднялся наверх. Все вглядывались в его руки.
- Нет, - сказал Небольсин, - бог миловал, - и показал матросам револьвер. - Я его
убил, и теперь... Мне страшно, товарищи!
Унтер с "Чесмы" цепко выхватил револьвер:
- Отдай, шляпа... Братцы, за мной... Тихо, без шухера...
Из этой деревни, чтоб она горела, вырвались. Это было чудом, и все внимание маленького
отряда теперь сосредоточилось на осторожности. Древняя земля русской Карелии вдруг
обернулась для них чужой и враждебной территорией. И очень нежно все заботились о
руке отца дизелиста; бедняга, как ему было больно, как он баюкал ее по ночам, словно
младенца, как убивался от горя...
- Думал, механику знать буду... Православные, куда же мне теперича без руки? Даже
перекреститься - и то не смогу боле!
Шли с большой опаской. До чего же страшное было время - год девятнадцатый, год
братоубийственный!
В черных сетках, опущенных с касок на лица, люди выглядят странно. Ничто не спасает от
комаров. Гнус! - самое страшное на севере. И дым костра не поможет, и напрасно
полковник Букингэм берет на палец мазь из баночки с особым антимоскитным кремом,
что прислан ему недавно женою из далекой Шотландии.
- Так на чем же мы остановились? - спросил Букингэм.
- Мы говорили, - сказал Сыромятев - о самой страшной форме борьбы в мире, когда
брат встает на брата. Я плохо знаю историю Англии, все, что когда-то учил в гимназии,
позабыл. Но помнится, что вы, англичане, тоже не можете похвастать безмятежным
спокойствием. Хотя бы кромвелевские войны, потом драки с левеллерами в парламенте...
По-моему, не было еще народа, который не вписал бы в книгу своей истории войны
гражданской - самой свирепой. И вот сейчас дописываются последние ее страницы в
моей любимой и несчастной России!
Намазав лицо, Букингэм протянул баночку Сыромятеву.
- Полковник, не будете?
- Нет, спасибо. Тут от костерка небольшой дымок. Да я от них веткой, веткой... Это
ужасно, полковник, - заговорил Сыромятев далее, всматриваясь в сизые сумерки
ночи. - Когда мой поручик Маклаков стреляет пленных красноармейцев, я думаю: а
какая у него будет старость? Что он вспомнит в последние свои часы? Как можно
смотреть в глаза народу, если ты убивал свой же народ?
Сыромятев озлобленно стал хлестать себя веткой ольхи.
- Пойдемте в баню, полковник, - предложил, вставая от костра - Там хоть можно
запереть двери и убивать этих паразитов поодиночке. Костер, видать, не спасет, а ночь
только начинается.
В дымной, горьковато пахнущей ветхой баньке стол накрыт газетами. Лежат карты.
Светится лампа-пятилинейка. Издалека неустанно бьет артиллерия: это британские
гаубицы, недавно прибывшие на Мурман, проводят тренировки ночных стрельб, уже
третий день расстреливая скалы над озером. А в крохотном окошке, величиною с книжку,
колышутся темные, лохматые, как медвежьи лапы, сочные еловые ветви.
- С вашего разрешения, - сказал Букингэм, заваливаясь на банный полок, - я прилягу...
Не возражаете, полковник?
- Пожалуйста. Вам завтра уходить?
- Да, - задумался Букингэм. - Я, впрочем, мыслю несколько иначе, - сказал он в
продолжение разговора. - Вот вы завели речь о войне братоубийственной: русский
против русского. Я не представляю себе, как я, англичанин, убивал бы англичан... Для
меня здесь все чужое, и мы не собираемся тут задерживаться. Королевство Островов
потерпело поражение, - это пора признать. Но вот на днях я пойду на Колицкий район,
против партизан! А какое мне дело до русских партизан? И мне все чаще мыслится: вот
вы, полковник, очень милый человек, с вами приятно беседовать, но почему так
случилось, что мы сидим не дома, а в этой бане? Кто мы такие с вами, полковник?
- Букингэм, не ходите на Колицы, - неожиданно сказал Сыромятев.
- Приказ, - тихо ответил ему британец.
- Вас убьют там.
- Возможно.
- Вы еще не знаете, что русский человек природный партизан. Он всегда партизан
лучше, нежели солдат. Вы будете разбиты!
- Приказ... - прошептал Букингэм, закрывая глаза. Кулак Сыромятева с треском
опустился на доски стола.
- Не надо! - сказал он. - Не все же приказы исполнимы. Мне труднее, нежели вам, и
то я нашел в себе силы отказаться...
С далекой платформы, затерянной в глуши, гугукнул паровоз.
"Ах, - подумалось, - где же те вечера на даче в Лигове? И рядом жена и дети, так же
светила лампа под абажуром, и далекий гудок отзывался в сердце тревогой и радостью...
желтые пятна вагонов - будто искры в темной листве, и все проносится вдаль - к
голубым и заманчивым морям..."
- Где этот мир? - глухо произнес Сыромятев.
- Я русского языка еще не знаю, - засмеялся Букингэм.
- Ах, извините, полковник! - встряхнулся Сыромятев. - Я немного задумался... Так,
кое о чем! О своем.
Шевельнулись за окошком ветви, и в баньку, согнувшись, шагнул поручик Маклаков,
перетянутый ремнем в осиной талии.
- Сволочи! - И шлепнул на лавку фуражку.
- Что с вами, поручик? Вы ранены?
- Ну да... в самое мясо!
- Что случилось?
- Какая-то банда шляется здесь... Сейчас мы их взяли. Двух шлепнули в перестрелке. И
меня, вот видите, прямо в мясо. Хорошо - не по костям!
- Вот вам, - повернулся Сыромятев к англичанину, - продолжение той же истории...
Куда их деть? Сколько там, поручик?
- Восемнадцать, господин полковник.
- Откуда они, вы их спрашивали?
- Молчат, как бараны. Жрать стали просить, я не дал!
Сыромятев потянулся к лампе, прикуривая.
- Поручик, - сказал, пыхтя дымом, - вы ведь еще молоды, учились в благородном
заведении... Откуда у вас такое сердце?
- У меня сердце железное, господин полковник.
- Это очень плохо, господин поручик, что сердце у вас железное... Дайте. Дайте им
пожрать, что ли!
- Ладно, дам, - ответил Маклаков. - А куда их потом? На строительство аэродрома
или сразу шлепнуть?
- Погодите. Они еще не опомнились после боя с вами. А вы уже загоняете их аэродром
строить...
Сыромятев перевел эту фразу для Букингэма на английский, и Букингэм долго смеялся,
прыгая спиною на черном банном полке.
- Идите, поручик. Утро вечера всегда мудренее...
Маклаков ушел. Букингэм уснул. Сыромятев, взяв ольховую ветку, покинул баньку. В
раздумьях он добрел до раздвижного ангара, в котором временно разместили
арестованных.
- Открой, - велел часовому и шагнул внутрь...
Было темно. Включил фонарик. Узкий луч побежал по спинам людей. Они поднимали
головы от земли, загораживались от света ладонями.
- О! - замер вдруг луч фонаря. - Отец дизелист! Здравствуй, святой человек... Я
полковник Сыромятев, разве ты меня не помнишь? Я не раз бывал в гостях у отца
Ионафана, когда командовал погранрайоном на Паз-реке... Что у тебя с рукою?
- Финны, - простонал отец дизелист.
Сыромятев осветил фонарем почерневшую руку монаха, - гангрена!
- Да, брат, ныне по лесам ягодки собирать опасно... Видишь, вон в отдалении огонек?
Беги по тропке, там англичане. Протяни им свою несчастную лапу и назови только мое
имя: "Сыромятев!" - они тебе сделают всё. Там их врачи... хорошие врачи. И станут
пилить руку - не возражай. Они не со зла, они просто врачи, и ты им подчинись...
Монашек, скуля, убежал по темной тропке к лазарету.
- Так вы, ребята, судя по всему, из Печенги? - спросил Сыромятев. - Тогда вы -
герои... Прошли сотни верст, где только волки да олени шныряют. Хорошо, ничего не
скажешь, здорово вы прошагали через Лапландию... А-а-а, - удивился полковник, - вот
и вы, Небольсин... Очень рррад!
Фонарь сразу погас, и в полной темноте Сыромятев сказал:
- Небольсин, завтра я желаю вас видеть. Мне нужно кое-что сообщить... Отдыхайте,
ребята. И не бойтесь. Вам здорово повезло! Спокойной ночи...
Утром Небольсин был проведен в баню, стол уже был накрыт к его приходу, и полковник
Сыромятев велел ему:
- Ешьте...
Небольсин ел. Сыромятев, согнувшись, мерил узенький проход между каменкой и полком.
Зеленый свет леса сочился через окно.
- Как мне начать? - остановился полковник. - Пожалуй, так... У меня кончилась
злоба, ее хватило ненадолго. Я остановился и озираюсь. Вокруг лес и кровь. Тупик! -
сказал он, и Небольсин вздрогнул (он вспомнил Петю Ронека). - Из тупика надо
выходить, - продолжал полковник. - Пока не поздно. Иначе я буду осужден навсегда
застрять в тупике. Но я не поручик Маклаков, мне, слава богу, уже пятьдесят, и надо
выправлять то, что сломалось. Совесть - вот!.. А почему вы не едите, Небольсин?
- Я растерян. Не понимаю, для чего вы мне это говорите?
- Дайте руку... правую, - сказал Сыромятев. - Что с нею?
- То же, что и у отца дизелиста. Только не успели доломать..
- Сейчас одни безумцы, вроде большевиков, рискуют заходить в эти леса, - сказал
Сыромятев. - Мало того, большевики умудряются вести ответную контрпропаганду
среди бандитов... Кемский комендант, барон Тизенгаузен, был отправлен англичанами
против Ухты и пропал без вести со всем отрядом{35}.
Сыромятев сел напротив инженера и спросил:
- Вы большевик? Тайный? Только не отрицайте этого сейчас...
- Я был сочувствующим большевикам, - ответил Небольсин. - Но после всего, что
довелось пережить, я стану большевиком...
- Вы им станете! - сказал Сыромятев, тряхнув головой. - Я отпущу вас к Спиридонову.
Но только вас! Остальные останутся у меня. Как заложники. Скажите Спиридонову, что я
прошу о встрече с ним. Если он согласится на встречу, я отпущу заложников... Почему вы
не едите?
- Я не могу, черт возьми. Вы мне задаете какие-то загадки.
- Вот масло, - придвинул тарелку Сыромятев. - Намажьте погуще. Вы масла давно не
видели и, попав к большевикам, долго не увидите. И вы - слабый человек, Небольсин; не
обижайтесь, что я говорю вам это. Но вы еще окрепнете, вы молоды... Скажите
Спиридонову, что от свидания его со мною зависит судьба не только моя, но и многих
людей, одетых в такую же, как у меня, шинель Славяно-Британского легиона...
Вытянул руку и положил ее на плечо инженера:
- Небольсин, вы сделаете это?
- Я теперь все сделаю, - ответил ему путеец.
Полковник вынул из кармана пропуск - точно такой же, какой Аркадий Константинович
когда-то доставал в Мурманске для своего покойного брата. Это был пропуск "на право
вхождения в Советскую Рабоче-Крестьянскую Россию".
- Спрячьте его поглубже, - посоветовал Сыромятев. - На нашей стороне вас проводит
мой верный человек, а это пригодится на всякий случай, во избежание недоразумений на
стороне большевистской. Вас с этой бумажкой никто пальцем не тронет!
Небольсин поднялся, стукнувшись о низкий потолок.
- Полковник, зачем все-таки вы меня позвали?
- Только за этим.
- Только за этим?
- Да. Ну, и притом никогда не вредно начинать долгий опасный день с хорошего
английского завтрака. Итак, я жду ответа от товарища Спиридонова. Или пан или пропал!
Прощайте...
Дорога через фронт оказалась совсем нетрудной: в поддень Небольсин уже ступил на
улицы Петрозаводска...
Спиридонов говорил так:
- Измазался в нашей крови, а теперь... Я ведь знаю, чего он хочет от меня добиться:
чтобы мы его приняли обратно в нашу армию. И совесть, видать, пошаливает...
Впрочем, - спросил Иван Дмитриевич, - как он хоть, дьявол, выглядит?
- Хорошо.
- Ему, сукину сыну, конечно, хорошо...
- Он говорит, что время злобы прошло.
- И началось отчаяние? Я его понимаю. Как же! Пошел он... просто материться не
хочется. Теперь мы сами с усами. И без него справимся...
- Иван Дмитриевич, - возразил Небольсин, - не надо забывать, что семнадцать
человек, прошедших через каторгу, будут ждать. И - мучиться! Они же твои бойцы, ты их
не оставишь...
Спиридонов горько улыбнулся:
- Вот видишь, инженер, какой он хитрый, этот бес Сыромятев! Ведь он знает, что ради
своих я с самим чертом пойду на любовное свидание. Да, поддел он меня на крючок... Ну
до чего же ловкий мужик!
За окнами зеленел Петрозаводск, весь в цветении садов, и было так отрадно ощущать
покой бытия. Всё! Теперь он дома. В этот день они многое обговорили, о многом
переспорили. Это был хороший день - для Небольсина, и для Спиридонова - тоже.
Аркадий Константинович уяснил свое положение на стороне большевиков, Спиридонов
же получил инженера на магистрали, который его никогда не подведет... И магистраль
знает отлично!
- А куда мне теперь? - спросил Небольсин.
- Нам от тебя, - отвечал Спиридонов, - не требуется ни стрельбы, ни пафоса. Езжай на
депо, там рабочие складывают бронепоезд. Инженеры там больше саботажники. Тянут!
Спецов мало... Но есть слесаря, сормовские и обуховские, которые давно из Мурманска,
еще при Ветлинском, удрали. Они тебя знают. Вот ты с ними сцепись в одну шестеренку
и - давай, Константиныч, давай как можно скорее... Нам "бепо" во как, позарез, нужны!
Потом, когда прощались, Спиридонов задержал Небольсина.
- Я понимаю, - сказал он, потупясь, - тебе после Печенги и подкормиться бы не
мешало. Да уж ты извини, брат, у нас ничего нету... Вот погоди до осени. Картошка
вырастет, опять же сады уберут... Как-нибудь выкрутимся - не подохнем!
Небольсин пожал ему руку:
- Знаешь, Спиридонов, не городи ерунды. Мне ведь известно, что у вас ничего нет. И не
за хлебом я пришел к вам...
Он стал налаживать на заводе бронирование платформ, годных для установки орудий.
Пришлось кое-что почитать: не все было ему знакомо. Он вспоминал французский
бронепоезд, который прорывался по Мурманке до самой Званки. Эдакая лавина брони и
литых колпаков, не знающих преград... Красный "бепо" получался неказистым, но
хотелось придать ему особую мощь и жизнестойкость.
Потекли дни - трудные. В грохоте, в голоде, в огне.
Он не узнавал сам себя: Небольсин сильно изменился.
Глава двенадцатая
В канцелярии Миллера было пусто, только несчастный Юрьев американской бритвой
точил карандаши для его превосходительства. Евгению Карловичу очень нравилось, как
точит карандаши бывший председатель Мурманского совдепа. Юрьев был мрачен: это
все, что ему осталось, - точить карандаши да подшивать входящие-исходящие с
астрономическими номерами.
"Да, - признался он себе, - было же времечко... Только что портретов наших на улице
не вешали, а так... Все было".
Вошел лейтенант Басалаго, вертя ключик на пальце.
- Здравствуй, Лешка! А тебе привет от Брамсона.
- Пошел он со своими приветами, монархист кривобокий... А впрочем, как он там
поживает?
- Да ничего... Пишет, что с Ермолаевым служить можно. Не жалуется. Сейчас в
Мурманске ведь тихо, а все начальство в Кеми, поближе к фронту. Знаешь, что я тебе
скажу: может, это и хорошо, что мы из Мурманска удрали...
- Боишься, скнипа? - спросил Юрьев, язвительный.
- Я немного знаком с церковнославянским, - ответил Басалаго. - И за то, что ты меня
окрестил гнидой, можешь получить оплеуху... Я не посмотрю, что ты где-то там
боксировал!
Лейтенант воткнул ключ в несгораемый шкаф, тонко пропели внутри потаенные
пружины. Открылась бронированная дверь, и Басалаго вынул оттуда святая святых -
списки белогвардейцев и их семей, которые, в случае натиска большевиков, должны быть
эвакуированы с севера в первую очередь.
...Закладка в соц.сетях
