Жанр: Электронное издание
Pikul-16
...едь,
подхватил ответ Небольсина:
- И когда вы думаете выпустить его на пути?
- Скоро, - ответил ему Небольсин...
С гулом прошел кран под сводами, перетаскивая на станину парового молота броневые
блинды для колес.
- Так, - сказал Буланов, начиная застегивать шубу. - Надеюсь, - и он задвинул стул
на прежнее место, - что большевики еще не вытравили из вас понятия о прежней чести?
Аркадий Константинович хмыкнул:
- Вот вы о чем... Нет. Честь всегда при мне.
Буланов перегнулся через стол и влепил ему пощечину. Это было так неожиданно, что
Небольсин растерялся.
- Вы помните, - сказал Буланов, - тот день в Совжелдоре, когда вы... коснулись моей
щеки и неосторожно бросили вызов? Так вот, милостивый государь, ваш вызов я
принимаю теперь... Извольте не отступаться. Ни в коем случае.
Небольсин встал, и тихой грустью наполнилось сердце.
- Я к вашим услугам, - сказал он, кивнув для верности.
Спиридонов пригласил Небольсина к себе. На столе лежал большой олений окорок,
прокопченный возле костра; дал инженеру ножик и сказал:
- Режь и ешь... От пуза ешь, сколько влезет!
Подобрев от обильной еды, Небольсин рассказал, как к нему приходил сегодня Буланов и
прочее...
- Понимаешь, - говорил он спокойно, - я сейчас не тот человек, чтобы дуэлировать.
Это глупо, я отдаю себе отчет в этом. Но пойми и ты: я не мог отказаться. Называй это
как тебе хочется: барство, дурость, традиции... Но я должен стреляться! Нельзя же
прощать такие вещи. Есть положения, которые невозможно выносить на суд, ибо любой
суд лишь усугубляет оскорбление. В таких случаях спор может разрешить только оружие...
- Где назначено? - перебил его Спиридонов серьезно.
- За Еловней, возле мостика... знаешь, там такая полянка?
- Хорошо знаю. А - когда?
- Завтра, в шесть утра... Ты молодец, что не смеешься. Сейчас, когда людей убивают,
словно клопов, и вдруг... Вдруг почти по Пушкину: "Приятно целить в бледный лоб..."
- Дурак твой Пушкин! - сказал Спиридонов. - В лоб или в задницу - все едино: в
живого человека стрелять всегда погано. Уж я-то знаю. Сколько на тот свет отправил, а
все равно... Не привыкнешь! Слушай, - спросил потом, - а кто же в секундантах?
- Буланов, - ответил Небольсин, - хорошо понимает, что за такие вещи не погладят.
Обещал только врача привести. Остальное - между нами. С глазу на глаз! Ты, -
повторил путеец, - молодец, что не смеешься надо мною. Ты понял меня, да?
Спиридонов ничего не ответил и, отойдя к окну, долго стоял, оборотись спиною. Наконец
повернулся к путейцу, лицо его было в лукавой усмешке.
- И без секундантов, говоришь? - спросил он Небольсина.
- Без свидетелей.
- Ну, это он врет. Как же можно в таком благородном деле, как дуэль, обойтись без
секундантов? Мы ведь тоже романы читали... знаем, как это делается.
- Однако так, - заключил Небольсин, играя с ножиком.
Спиридонов расхаживал перед ним: руки назад, голова опущена, метался вдоль одной
половицы как маятник. Резко остановился:
- В шесть часов... за Еловней. Ну, а - ты?
- Что я?
- Как ты решил, инженер?
- Пойду и прострелю ему ляжку.
- Знаешь, - ответил Спиридонов, - это, конечно, глупо, но... Я тебя понимаю: ты же у
нас барин... А? - И перекинул Небольсину хорошенький браунинг. - Дарю! -
сказал. - Иди, черт с тобой, и пролупи ему ляжку. Буланов давно того стоит... На
прощание отрезал инженеру кусок оленины и, проводив до дверей, напомнил: - Смотри
не проспи... ровно в шесть!
Ровно в шесть, как и было условлено, Небольсин сбежал по узенькой тропке в заросли
елочек, но на поляне еще никого не было. Скоро послышались приглушенные голоса: два
голоса... три! Вмешался четвертый, раздражительный.
Небольсин пережил большой страх, когда увидел, что следом за Булановым выходят на
поляну еще трое незнакомцев, весьма подозрительных.
- Яков Петрович, - крикнул Небольсин, - что это значит?!
- Это идут твои судьи, - ответил ему Буланов.
Небольсина окружили люди, которых он не знал. Длинные шинели, мятые фуражки,
рваные перчатки. Но чистые воротнички виднелись на шеях, фуражки были заломлены с
лихостью, а перчатки они подтягивали таким гвардейским жестом, что ошибиться в
профессии этих людей было трудно...
Но даже не это было страшно для Небольсина сейчас. У одного из офицеров вдруг
голубым светом полыхнул глаз - искусственный, стеклянный. И сразу вспомнилось
собрание в Совжелдоре, Петя Ронек, Общество спасания на водах и все, что было дальше...
Все, вплоть до поездки на катере по тихой Лососинке, и потом это противное нутряное
"эк" и всплеск воды за бортом. Выходит, топил, да не до конца утопил. И этот человек с
голубым глазом теперь хватко берет Небольсина снова за глотку.
- Узнал? - спросил с улыбкой.
Вырываясь, Небольсин обращался к Буланову:
- Как вам не стыдно? Да защитите же меня, наконец...
Но Буланов и сам вцепился в Небольсина, крича в лицо ему.
- Предатель! О, подлая рептилия... Ты думаешь, мы тебя застрелим? Ты ошибаешься:
таких негодяев, которые продались большевикам, мы вешаем, вешаем, вешаем...
Ощупав карманы Небольсина, извлекли браунинг, подаренный Спиридоновым. Дали по
зубам - столь крепко, что кувырнулся. Снова поставили перед собой. Лица "судей" были
замкнуты, сосредоточенны, движения деловиты, взгляды проницательны и остры...
Аркадий Константинович и сам не заметил, как на шею ему накинули веревку -
узенькую, впившуюся в горло.
- Может, помолишься? - спросил голубоглазый.
Его поволокли к дереву, и ноги согнулись, словно ватные. Два офицера поддерживали
путейца под локти. Сорвало с ноги старую галошину. Буланов в ярости схватил
Небольсина за волосы и палачески (откуда в нем это?!) притянул лицом к самой земле.
Небольсин увидел, как маленький жучок мастерит себе хатку на зиму - тащит
соломинку, надрываясь... Это было расставание с жизнью, и оно было так ужасно ("Вот и
жучок переживет зиму, встретит весну"), что Небольсин не выдержал и, потеряв
сознание, рухнул кулем.
И потому он не слышал, как затрещали вокруг кустарники, как выскочили на поляну
чекисты, а Спиридонов гаркнул:
- Только двинься - угроблю в патоке!
А когда Небольсин очнулся, то увидел, что чекисты выворачивают карманы арестованных,
сам же Иван Дмитриевич в бешенстве жестоко лупит Буланова прямо по тусклой морде
его.
- Я тебя уже ставил к стенке! - орал он. - Я тебя ставил... Пожалел гниду! Мне твоя
спина вот... (и сам согнулся крючком, показывая). Думал - в отцы мне годишься! Думал,
ты - человек... Семья, дети, мать твою растак! Ты вот так предо мною стоял... Помнишь?
И спина тряслась... Ты мне клялся!
К нему подбежал боец и доложил:
- Путейский-то наш очухался...
Мутными глазами Спиридонов глянул на инженера - мельком.
- Привет, - сказал и резко сдернул с шеи Небольсина веревку.
Снова пошел мимо арестованных, вглядываясь в каждого.
- А-а, вот и ты! - сказал одному.
- О тебе тоже, - сказал второму, - немало наслышаны.
- Ну, а тебя я давно искал! - крикнул он человеку с голубым стеклянным глазом. - Ты
мне давно уже светишь. Теперь, Контра, крышка вот с такими гвоздями вышла..
И снова посмотрел на Небольсина.
- Да поднимите же его! - велел.
Подошли два чекиста, взяли за локти. Вздернули от земли:
- Стоишь, молоток со шпалой?
- Стою, - по-детски улыбнулся Небольсин и снова сел.
- Ну пусть посидит... не мешайте ему, - велел Спиридонов. Потом, когда возвращались
они с этой проклятой поляны, Иван Дмитриевич сказал:
- Ну, Константиныч, понял теперь, каково быть в нашей шкуре? Ты думал небось так:
ладно, мол, стану большевиком... Вот и стал им! Еще "мама" сказать не успел, как тебя в
галстук продели и завязали... То-то, брат!
- Спасибо вам, - прошептал Небольсин, еще слабый от пережитого на поляне ужаса.
- Погоди благодарить, - продолжал Спиридонов мечтательно, - возьмем Мурманск,
посадим тебя обратно в конторе на дистанции, оденем, накормим, жалованье получишь,
меня на выпивку позовешь, вот тогда и скажешь: спасибо! А сейчас... за что же спасибо-то
говорить? - И взял за руку. - Константиныч, - попросил мягко, - ты уж не сердись,
что я тебя такою приманкой на щуку выпустил. Я сразу, как ты мне вчера сказал, подумал:
тут дело нечистое. И решил, что тебя надо спасать... С хорошим человеком - и я
хороший, а со сволочью - я и сам первая сволочь! - Нагнулся и поднял галошу: - Твое
колесо?
- Мое...
- Чего же ты? Раскидался тут... Своих вещей не бережешь!
Песошников выглянул в окно паровозной будки. Тулома кидалась в камнях, вся белая от
пены; вдалеке уже разливалось, тягуче и серебристо, словно ртуть, стекло Кольского
залива. Гугукнув трижды, машинист сбавил ход, и на подножку будки вскочил Безменов.
- Порядок, - сказал он.
- Под углем в тендере, - показал ему Песошников. - Когда соскакивать будешь?
- На седьмой версте.
- Ладно.
Павел вытянул из тендера чемодан, грязный от угля.
- Сколько здесь? - спросил.
- Не считал. Так передали. Прямо из Питера.
- Тяжелый. Кажется, много. Подозрительно выйдет.
- Извернись. Стань вором. Все воруют здесь. Будешь честным - сочтут за большевика и
посадят...
Именно так и понял Безменова проходимец Брамсон, возглавлявший на Мурмане
отделение Архангельской эмиссионной кассы.
- Ого! - удивился он, меняя рухлядь старых денег на фунты стерлингов. - Обзавелся ты
крепко... Смотри, Безменов, как бы до Эллена не дошло: он тебя налогом обложит!
Уложив фунты в чемодан, Павел вечером, когда стемнело, вышел далеко в тундру - за
кладбище. Выкопал там яму, зарыл деньги и отметил это место камушком, а сверху
надломил ветку. Он не спрашивал никого - зачем это делается? Приказано из Центра
обменять на фунты - он обменял. Точно по курсу! Но Безменов догадывался, что скоро
экономическую блокаду республики прорвет, надо будет торговать, надо посылать за
границу первые дипломатические миссии, а валюта для этого уже имеется...
В подполье Мурманска (где еще не выветрился из бараков дух Ветлинского, Юрьева и
Басалаго) вдруг заговорили о восстании.
Как заговорили? Ну, конечно же, не на митингах.
Люди были теперь ученые, слов даром не бросали, чтобы ветер не унес их в даль
Кольского залива, как унес он немало громких фраз в году семнадцатом и позже: все они
растаяли над океаном. Теперь собирались тайком, с опаской, по условному паролю, по
стуку в двери - особому. И людей отбирали, как ювелир камешки: увидели тебя хоть раз
пьяным - все, отвались в сторону, ты уже для партии не нужен. Дело тут такое: ходили
по самому лезвию, у каждого только два глаза, а вокруг - сотни глаз. Теперь, когда
англичане ушли с Мурмана, можно подумать и о восстании...
Пора! И сообща решили: декабрь! Всё в декабре!
А за Шанхай-городом всеми красками, словно ярмарка, расцветилась шумливая, нетрезвая
барахолка. Те, на ком рубашка горела, давно упаковались. А чего не увезти с собой -
продавали по дешевке. Каратыгин тщетно сбывал свой катер; можно было даже паровоз
купить с вагонами; какой-то каперанг предлагал из-под полы корабельное орудие;
пулемет стоил так дешево, что не верилось, - всего пять рублей; патроны просто под
ногами валялись... Безменов заметил, что на толкучке совсем не было книг. Ни одной
книжки! Книги - это нечто устойчивое, приходящее только с миром, когда уют и покой в
домах, когда человек сыт и спокоен, - вот тогда он вечером садится возле огня, гладит
кошку и с любовью раскрывает книгу. Это - волшебные минуты!
Да какие там, к черту, книги на Мурмане! Прожрать, пропить, в лучшем случае тряпку на
себя новую повесить - вот и вся забота. Даже газет не скопилось на Мурмане, хотя
Ванька Кладов три раза в неделю клеил по заборам свой "Мурманский вестник"...
Ванька Кладов, конечно, тут же вертелся в толпе, словно угорь. Погоны мичмана -
золотистые - уныло висли на его покатых плечах. Заметил Безменова и разлетелся с
улыбкой.
- Здорово, - сказал приятельски. - Ты чего это, говорят, красную звезду на красный
крест переделал?
- Заходи, - ответил Безменов, а сердце уже екнуло. - Новая партия подштанников
прибыла.. Хочешь? Полотняные.
- А чем возьмешь? - спросил Кладов.
- Иди ты... С тобою дело опасно иметь... Прощевай!
Через полчаса, спрятав выручку, Ванька Кладов побрел с горы в сторону залива. За
бараком флотской роты, где выгребались городские помойки со дня основания города и
где прятались в норах от Дилакторского местные дезертиры, - именно там Ваньку
схватили за ворот шинели и забросили в пустой барак. Возле своей переносицы он увидел
глазок револьвера, а выше...
Выше на него глядели строгие глаза Безменова.
- Тихо! - предупредил его Павел и показал в темноту барака. - Видишь? -
спросил. - Вот он, видать, шумел, вроде тебя...
Там лежал труп, уже покрытый зеленью плесени: человек был убит еще с осени. Барак
флотской роты славился на весь Мурманск - тут убивали и сюда же подкидывали
покойников.
- Чего надо? - спросил Ванька, сразу осипнув. - Говори, я тебе все достану...
- Ты на что намекал? - ответил Безменов.
- О чем ты?
- На майдане... только что. Выкладывай, Ванька, как я красную звезду на красный крест
переделал?
- Да отпусти ты меня, господи! - взмолился Ванька Кладов. - Язык мой - враг мой,
ляпну, бывает, что-либо не подумав.
- Не крутись! - И Безменов ткнул его револьвером в лоб.
Ванька со страху выложил все, что знал. Оказывается, через трубу вентиляции на
посыльной "Соколице" лейтенант Милевский (приятель Ваньки) подслушал собрание
матросов в жилой палубе.
- О чем собрание? - спросил Безменов.
- О восстании.
- Когда восстание?
- В декабре...
Все было точно: восстание запланировано на декабрь.
Грянул выстрел. Всего один - достаточно...
Из норы помойной, откуда тепло парило от гниения отбросов, глядел на Безменова
пожилой бородатый дезертир.
- Чего людей будишь? - прохрипел он неласково. - Или тебе полковник Дилакторский
нипочем? Смотри, брат, дошумишься...
Безменов сунул револьвер в карман, огляделся:
- Извини, брат. Дело тут... из-за бабы одной сцепились.
- Чистил? - спросил дезертир.
- Нет. Можешь чистить. Деньги у него в левом кармане...
Вечером Безменов играл в карты у Каратыгиных, были гости, он засиделся до часу, потом
отправился домой. Никто бы не догадался, что, понтируя, он перекинул доктору Якову
Рахмаиловичу Рабину записку: "Товсь!" Доктор Рабин знал, что делать дальше: завтра
товарищи будут предупреждены...
Поручик Эллен в эту ночь спать не ложился. Выведав о случайно подслушанном разговоре
матросов, контрразведка разом обрушилась на "Соколицу". Команду подняли спящей -
арестовали. Начался опрос командиров всех кораблей - кто подозрителен? "Лейтенант
Юрасовский" (которым и командовал лейтенант Юрасовский) указал только одного:
взяли. "Т-24" (тральщик) указал двоих: взяли... Осталась плавмастерская "Ксения", но
командир ее сослался на то, что всех подозрительных выгребли еще при англичанах, - за
команду он спокоен. Так матрос слесарь Цуканов остался вне подозрения.
В сопровождении полковника Дилакторского поручик Эллен теперь блуждал по городу и
кораблям, выискивая связи с подпольем. Губернатор Ермолаев заранее подписал приказ:
"Заговорщиков схватить и уничтожить путем утопления в заливе". По городу ходили
неясные слухи: кто говорил, что арестованных матросов зашили в мешки и утопили в
бухте Ваенга, кто утверждал, что они высажены на безлюдную скалу Торос-острова.
Большой транспорт с крестьянами Кемского и Александровского уездов, заподозренными
в большевизме, среди ночи ушел на Новую Землю - на гибель...
Безменов утром проснулся, глянул в окно: ни одного корабля на бочках, только дымила
(как самая надежная) плав-мастерская "Ксения"; все остальные корабли перегнали в
город Александровск, на пустой рейд Екатерининской гавани, - подальше от рабочих,
подальше от дороги и оружия. Это был удар крепкий. До чего же крепко бьет всегда
поручик Эллен, хватка у него мертвая!
Прыгая босыми ногами по холодному полу, Безменов одевался. Сунул в печурку, еще не
остывшую, два полена посуше, - затрещал огонь. Заварил себе чудесный бразильский
кофе. Пил кофе, посматривая в окно. И - на часы. Ровно в восемь раздался гудок -
прошел на горку маневровый, и Песошников помахал из будки успокаивающе: мол, я
здесь, все в порядке, не волнуйся... Нет, все-таки плохо ударил Эллен на этот раз: главные
руководители ячейки на Мурмане остались целы. Восстания в декабре не будет - это
факт... Восстание будет позже - это факт...
Длинно тянется дорога в тундру - на кладбище. Пусто и одичало стоят кресты,
заметаемые снегом. В глубине могилы серебрится лед, и матросы комендантского взвода,
косясь на Дилакторского, опускают в землю гроб с телом Ваньки Кладова. После похорон
Павел Безменов натягивает на замерзшие уши шапку, деликатно берет под руку Зиночку
Каратыгину:
- Мадам, у меня есть такая муфта... Только для вас!
Зиночка Каратыгина - в новой норковой шубке. Мех очень идет ей. Она расспрашивает
Безменова о муфте.
Всё о муфте! Какая она? Дорого ли? Зиночка уже приготовилась бежать за границу и
теперь желает показать себя Европе во всем блеске и великолепии...
В эти дни из цехов Олонецкого депо выползло на пути бронированное чудище,
прощупывая даль рыльцами пулеметов (новый "Бепо" назвали "Красным
Мурманчанином"), а со стороны станции Званка, с тихим воем, уже подкатывал из
Питера овеянный славой бронепоезд "Гандзя" и встал рядом, - два близнеца!..
Все напряглось и замерло. Под снегом, под снегом.
Броня покрывалась льдистым инеем и сверкала при свете луны. Рьяно, брызжуще, с
вызовом...
Когда?
Глава шестая
Генерал Миллер поднялся над столом - словно морж выбрался из проруби - и оглядел
собрание местных демократов.
- Хорошо! - выкрикнул он в зал. - Черт с вами, я согласен... Я согласен на
установление по всей Северной области восьмичасового рабочего дня, как этого требуют
интересы социализма...
Охваченные отчаянием, напролом валили к последнему морю колчаковские эшелоны. В
середине января, ровно в полночь, на станции Иркутск в ярко освещенный вагон Колчака
рванулись мятежные тени. Вдоль коридора пробежала стройная сестра милосердия:
- Сани! Боже, это за тобою... - и припала на грудь адмирала. Холодные искры глаз и
блеск вороненых стволов.
- Вы адмирал Колчак?
- Да. Я - адмирал Колчак...
Через лед Ангары, завернувшись в шубу, навсегда уходил "верховный", а над головою
адмирала, прочеркивая темноту сибирской ночи, рушились с неба полыхающие звезды...
А в унылой ревельской гостинице "Коммерс" сидел в халате генерал Юденич и читал
своей жене очередной французский роман. Хорошо читал - с выражением, как учили его
еще в гимназии. Совсем недавно Юденич распустил свою армию, разгромленную под
Петроградом... Дверь в номер - на самом интересном месте романа - вдруг открылась,
и во главе с бандитом Булак-Балаховичем ворвались к нему офицеры - ничего не
прощавшие.
- Вы генерал Юденич?
- А что вам угодно, господа?
- Вы арестованы... как преступник, ибо, разглядывая Петроград с Пулкова, могли бы и
взять его!..
А по заснеженным степям Южной России с песнями катилась к морю надежд и прощания
трижды разбитая армия Деникина... Деникин во всем обвинял наглеца барона Врангеля...
Он его сожрет, он его перекусит, он его... выслал за границу! Скоро он его простит, вернет
обратно и вручит Врангелю свою армию; Деникин сам скоро уйдет в отставку и уедет за
границу...
И вот теперь, когда "верховного" не стало, когда каждый сам по себе, генерал Миллер
почувствовал, что руки у него развязаны. Своим штабным умом он понимал, что все
кончено. Уехать никак нельзя: корабли вросли в лед, а в лесу снега выше пояса... Казалось
бы, единый фронт антибольшевизма надо укреплять. Работать и работать! Рука об руку! А
вместо этого члены его правительства, ссылаясь на "чрезмерное переутомление",
сложили свои портфели к его ногам... А вокруг - лед, снега, мороз!
- ...хорошо, - повторил Миллер, сатанея от ярости, - я уже сказал и еще раз говорю
вам: я согласен теперь на введение восьмичасового рабочего дня... Чего вы еще от меня
хотите?
Зал шумел... Ах, какой это был чудесный зал! Когда-то здесь строились выпускники
Технического училища Петра Великого; буйно выплясывали в конфетти и серпантине
купеческие банкеты; губернаторы давали здесь в старину балы заезжим великим князьям
и знатным ревизорам из сената, - и тогда женские плечи нестерпимо сверкали под
сиянием люстр... А теперь бедный генерал Миллер стоит лицом в этот галдящий зал,
битком набитый земцами и эсерами, и, кажется, трибуну его тоже окружает лед.
Наклонив голову, Евгений Карлович слушает гул голосов. Хотя бы выяснить - какое
крыло оппозиции сейчас его критикует: левое или правое? Одно ясно: его диктатуру
порицают. За что бы вы думали? Ужасно порицают за "отрыв от народных масс".
Конечно, обвинение серьезное. Евгению Карловичу будет трудно оправдать себя...
- Тихо! - гаркнул Миллер. - Есть еще два портфеля для эсеров.
- Какие?
- Первый - в кабинете народного просвещения.
- А второй?
- Агитации и пропаганды! Ваше красноречие не пропадет даром!
Поднялся над залом матерый эсерище, весь в коже.
- Не брать портфелей у диктатора Миллера! - заорал свирепо. - Кто возьмет - того
прихлопну именем партии. Входя в правительство, мы тем самым делаемся
ответственными за все то, что творилось на севере за годы интервенции и диктатуры...
Вашей диктатуры, генерал Миллер!
- Одну минутку, - сказал Миллер. - Я сейчас... одну минутку!
Он проскочил за сцену, налил в стакан коньяку, выпил его без закуски и вылетел обратно
на трибуну.
- Итак, - сказал Миллер, освеженный, - я вас слушаю... В чем вы, господа, смеете
меня обвинять?
- Мы требуем...
- Чего? - рявкал сверху Миллер. - Разве я поступил с вами неблагородно? Разве не я
предоставил три корабля для ваших семей? Разве не я открыл эмиссионные кассы? Чего
вы можете требовать от меня, когда армия по пояс в снегу, корабли во льду до
ватерлинии, а большевики уже стучатся в Плесецкую? Я знаю: если бы я побеждал армию
большевиков, вы бы меня не обвиняли тогда в диктатуре... Впрочем, одну минутку, я
сейчас!...
Миллер опять ненадолго выскочил за сцену.
- Лейтенант Басалаго, - велел он, отхлебывая коньяку, - пока я там лаюсь с этими
господами демократами, срочно собирайте сюда офицеров чаплинского
вероисповедания... Я остаюсь папой по-прежнему, и этому святому собору мы свернем
шею!
Закусив как следует, он снова рванулся на трибуну.
- В чем вы можете упрекать меня, если я не царь, не бог и не земский начальник?
Сейчас, когда даже прославленные в битвах шенкурята разбегаются по своим бабам, когда
все колеблется... Вы! Знаю я ваши лжепатриотические потуги: критикуя меня, вы
вколачиваете клин между мною и народом. Вы на критике власти желаете приобрести
себе политический капитал? Не выйдет, товарищи!..
Генерал Миллер давал последнее свое сражение. Честь ему и слава: он удержал за собой
позицию власти, пока не прибыло подкрепление. Собирались офицеры-чаплинцы,
мрачные. Недавно они насквозь прострелили одного "министра" области и сейчас снова
расстегивают кобуры, - решительные люди... Глядя на них, Евгений Карлович тоже
тянется к кобуре, но рука генерала (пардон) нащупывает мяконькую туалетную бумажку.
Хорошо, что не успел вынуть, вот была бы потеха!..
- Уберем оружие, братья и сестры, - говорит он миролюбиво, - теперь я буду
требовать... теперь я буду обвинять... Да, я обвиняю вас в преступном разгильдяйстве,
лжедемократии и плутократии. Или вы разбираете портфели министерских кабинетов
подобру-поздорову, или...
Тут от самых дверей раздался истошный выкрик:
- Восстал третий полк!
Стало тихо-тихо... Земцы быстро сотворили молитву.
- Доболтались? - просипел Миллер...
Нет худа без добра. Вот теперь, когда восстал третий полк, теперь договорились, и эсеры
дружно приняли резолюцию, которая осуждала "революционные методы борьбы".
Евгений Карлович тоже не стал выламываться и согласился кое-кого из тюрьмы
выпустить, чтобы амнистированные тут же (трезво и смело) включились в общую работу
по укреплению единого фронта.
- А в общем-то, - заявил Миллер, - я не вижу повода для особенных волнений.
Зайдите ко мне в штаб и потолкуйте с моими штабистами: они никогда не сомневаются в
нашей победе...
Взамен "правительства обороны" было избрано "Правительство спасения". Евгений
Карлович по-прежнему обрел в нем портфели военного министра и управляющего
иностранными делами; сверкая золотыми зубами, архангельский врач Борька Соколов
взял себе портфель народного просвещения... Ну, и еще кое-кто из эсеров уселся за один
стол с главнокомандующим.
Вот собрались они для работы (трезво и смело), и сразу возник первый насущный вопрос:
эвакуация... Каким путем бежать?
- Бежать некуда, - говорил Миллер, - бежать надо было осенью. Лед, господа, лед. Да
и нужного тоннажа у нас не сыщется. В случае чего, только если лесами... через Онегу -
на Мурман...
На стол - перед правительством - легла радиограмма.
- От кого? - спросил Миллер опасливо.
- Вам! От реввоенсовета большевистской Шестой армии.
- Не может быть.
- Прочитайте, ваше превосходительство...
Большевики предлагали Миллеру мирную ликвидацию фронта. Не дай бог, если
Комментарии
Практически каждая книга Валентина Пикуля вынашивалась и рождалась с
осложнениями. Так было и с романом "Из тупика".
К 50-летию Октябрьской революции Лениздат планировал выпуск книги В. С. Пикуля
"Юнкера", о чем с автором и был заключен соответствующий договор. Осветить события
Октябрьского вооруженного восстания и штурм Зимнего Валентин Саввич хотел не
стандартно, а именно: показать революционный переворот не столько со стороны
парадного фасада, сколько с противоположной стороны, где находились защитники
Зимнего - юнкера, так и не понявшие (как поется в популярной песне), в чем же их вина.
Автор со всей серьезностью отнесся к сложному замыслу. Он досконально изучил все
доступные материалы, сопоставляя мнения и свидетельства различных противостоящих
сил, стараясь судить о них непредвзято. В результате кропотливой работы над
источниками он пришел к выводу, что в деформированной истории господствуют
фальсифицированные утверждения о ходе революции, начиная с количества погибших
при штурме Зимнего и
...Закладка в соц.сетях
