Жанр: Электронное издание
Pikul-16
...к. А потом пожалел гада и теперь таскает
на крейсере по морям, изводя на эту рептилию казенное мясо.
- На место! - говорит каперанг, треснув удава шлепанцем по башке, и спокойно
спрашивает далее: - Радио?
- Ночью была шифровка, переданная нам с "Куин Элизабет", у англичан станция
дальнобойная - они и Лондон могут принять.
- А нам? Откуда?
- Очевидно, был принят Севастополь:
- Отлично, отлично. Ну, я вас более, мичман, не держу. Спасибо за вахту... Кстати,
происшествий не было?
- Нет. Только французский гробовщик доставил на борт штрафного. По-видимому,
матрос отбился от своего корабля.
- Хорошо, Евгений Максимович, ступайте...
Не накинув даже пижамы, в одной сетке на жирной груди, Иванов-6 проследовал вдоль
салонного коридора. Мягкие пыльные ковры глушили его шаги. Походя, каперанг двинул
костяшками пальцев в полированную дверь каюты старшего офицера.
- Роман Иванович, - сказал, не задерживаясь, - пора...
И прошел мимо, не дождавшись ответа. Он командовал крейсером, а старший офицер
Быстроковский - командой этого крейсера. И от этого у них бывали нелады, ибо методы
общения с матросами были разные. Иванов-6 усмехнулся: "Ванька с барышней" - это
еще пустяки, милая шутка скучающих людей. А вот известно ли Быстроковскому, что ему
дано прозвище "Сопля на цыпочках"? - за его умение подкрадываться к матросам...
Иванов-6, как и большинство людей флота,. - матерщинник. Но зачем изобретать
обидные слова для матросов: рвань, скважина, падаль, как это делает Быстроковский?
Пусти матроса по матери до седьмого колена, но... не обижай человека! Тогда служба
крейсера пойдет как по маслу.
Коридор салона кончается тупиком, и в нем - узкая дверь, на которой медная табличка,
очень броская:
СТОЙ - НЕ ВХОДИ!
Иванов-6 смело толкает эту дверь. Ему, командиру крейсера, морскому министру да еще
его императорскому величеству сюда входить можно. Здесь святая святых корабля:
шифровальная служба. И навстречу каперангу встает тощий, но крепкий кондуктор{1}, с
остро закрученными кверху усами. В руке его (жилистой, как у мужика-хлебороба)
изящный японский веер. Он сначала неуверенно подносит его к лицу: фук-фук-фук. Мол,
не оскорбит это вас? Нет, Иванов-6 на такие пустяки не обращает внимания, и тогда
шифровальщик машет веером - ловко, словно опытная киотская гейша. По телу
кондуктора, несмотря на ранний час, струями сползает острый, едучий пот.
- Время получения: три - двадцать. Время: четыре - восемь, - докладывает он, -
закончил расшифровку. Не осмелился будить вас, ибо ничего спешного не обнаружил.
- Садитесь, Самокин. - И сам каперанг плотно усаживается в плетеную индийскую
качалку под опахалом электроспанкера. Читает: "...существуют ли на крейсере
большевистские антивоенные настроения, и если да, то просим..." - Спичку!
- Милости прошу. - И кондуктор чиркает спичкой. Иванов-6 сует шифровку острым
углом в огонек. Бумага корчится в руке, быстро сгорая, и пепел брошен в раковину.
- Здесь же, слава богу, не Кронштадт, - говорит командир "Аскольда", пуская воду из
крана, и вода сразу уносит пепел в морское небытие под корабельное днище. - Здесь
люди воюют! Они устали - так, я согласен. Но воюют не за страх, а за совесть... А ваше
мнение, Самокин?
Веер вдруг замирает в руке ковдуктора.
- Россия, ваше высокоблагородие, - отвечает Самокин, подумав, - страна военная...
И тут начинают реветь над палубой горны, соловьями-разбойниками разливаются дудки
боцманматов: "Вставать! Койки вязать! На молитву - товсь!" Первые матюги косяком
влетают в иллюминатор секретной каюты - ранняя обедня уже началась.
Иванов-6 подцепляет ногой свалившийся шлепанец.
- Это не ответ на мой вопрос, Самокин. Это скорее ответ военного человека...
- Военному человеку! - подхватывает Самокин, и командир "Аскольда", усмехнувшись,
оставляет кондуктора в его секретном отшельничестве.
Этот немолодой шифровальщик, живущий по соседству с салоном (полуофицер,
полуматрос), казалось, не подлежал карам уставным, а только небесным: случись
"Аскольду" гибель, и Самокин, обняв свинцовые книги кодов, должен с ними тонуть и
тонуть, пока не коснется фунта. И - ляжет, вместе с книгами, мертвый.
Таков закон! Потому-то надо уважать человека, который каждую минуту готов к трудной
и добровольной смерти на глубине. На той самой глубине, куда из года в год уносится
пепел его секретных шифровок.
Борзыми гонялись по палубам и трапам фельдфебели-боцманматы Михальцов, Ищенко,
Маруськин, Скок.
- Вставай! - орали. - Уже "Мокку" несут!
Из люков кубриков, откуда душно парило человеческим потом, неслось в ответ обратное:
- А, мак-размяк, опять эта какава... А кады же чай?
- Доплавались! Скоро душегубы кофию нам будут заваривать!
- Тише лайся, собака! Труха сверху сыпет...
В жилую палубу уже спускался боцман Власий Труш - грудь колесом (от денег,
накопленных еще с Владивостока, которые он всегда под форменкой носит).
- Я вот тебе покажу "труха сыпет"! - с ходу накинулся он на Шурку Перстнева. - Ты у
меня сам трухой гадить станешь... А ну, покажь койку свою! Как связал?
Тугой сверток койки (а внутри ее жесткий матрас из пробки) пролетел над палубой -
хлоп! - прямо в грудь Труша, на которой тысчонки полторы уже собралось. Власий -
мужик крепкий: даже не крякнул, и койка матроса, прыгая, мячиком отскочила прочь.
- Слушай, Шурка, - миролюбиво сказал Труш, - здесь тебе не Кронштадт, чтобы
пижонство свое показывать. Здесь тебе Палестина самая настоящая. - И, сказав так,
Труш перекрестил свои сбережения. - Слава те, хосподи, - помолился он, -
сподобились у святых мест побывать. Вот изжарю тебя, - закончил он безо всякого
перехода, - на солнышке, Шурка... И очень просто!
Погребной мастер Бешенцов был баптистом особого склада: его так долго тиранили за
отклонение от веры - и отец Антоний и сами верующие, - что он стал буйным и
злобным. Бешенцов никого не убивал, согласно заветам своей веры, но исправно подавал
из погреба снаряды, чтобы другие убивали...
- Когда будешь жарить, - сказал он Трушу с лютостью, - не забудь с боку на бок его
поворачивать. Чтобы он хрустел потом, язва князя Кропоткина!
- А ты, божия слезка, не капай тут, - оскорбился Шурка.
- Подбери койку, - велел ему Власйй Труш.
Подбирать койку, когда накал остыл, было стыдновато. Но пришлось уступить силе и
власти.
Пожилой Захаров сказал Шурке:
- Эх ты... ключ от сундука с клопами! Уж коли кидаешься, так надо так шмякнуть, чтобы
труха одна осталась...
Перстнев, покраснев, зализывал свою буйную гордость:
- Господин боцман, да ведь злоба берет... Ну скажи на милость. Нас будят в пять.
Французов - в шесть. Англичане, их в семь подымают. Неужто так надо, чтобы одних
только русских, словно собак с цепи, среди ночи срывали?
- Поднял коечку? - спросил Труш. - Вот и молодец ты у меня, Шурка... А служить бы
тебе прямо на мериканском флоте. Там когда захотят, тогда и пролупятся. И сразу в бар, к
девочкам!
По трапу - тра-та-та-та - Павлухин.
- Боцман! Новый матрос тебя шукает, Ряполов.
Матросы пулями летают по крутизне трапов, словно опереточные бесы, в дыму и в
грохоте. Но тут случилось такое, чего уже давненько даже от пьяных не видели на
"Аскольде": новый матрос, боясь крутизны, лез в кубрик не грудью вперед, а - задом...
От такого подлого нахальства стало тихо. Только поскрипывали спущенные на цепях для
завтрака обеденные столы.
- Корова! - заорали все разом. - Назад! Вниз! Пулей! И новый матрос брякнулся к
ногам боцмана.
- Собери свои мослы, - сказал Труш. - Раскидался тут...
- Матрош второй штатьи штрафной Ряполов..:
- А за что - штрафной? - навострился боцман.
- Жа политику поштрадал...
- Ну, пойдем, "штрадалец". - И Труш крепко взял его за ухо.
Вся палуба комендоров так и осела в дружном хохоте:
- Ай да штрадалец! Повели голубя... Теперь ему до конца службы из гальюна не
выбраться!
Отправив Ряполова в писарскую, боцман столкнулся с Быстроковским и, сделав
преданнейшее лицо, пожаловался:
- Ваше благородие, ну прямо сладу нет с ыми... С эфтой вот палубой, где из носовой
"хлопушки" живут. Волки прямо, а не люди. Так и шпынят, так и шпынят. И слова им не
скажи!
- Хорошо, боцман. Я передам Вальронду, чтобы унял своих оболтусов. Носовой плутонг,
и правда, избаловался...
Лейтенант Корнилов, розовощекий юноша, вывел на прогулку своего красавца дога Бима:
собака после ночи наделала на палубе, и лейтенант задиристо крикнул:
- Эй, пентюх! Подбери... - первому попавшемуся матросу. Этим "пентюхом" оказался
трюмный Сашка Бирюков.
- Ваше благородие! - с хитрецою ответил трюмный. - Вот наделайте вы здесь любую
кучу, и Сашка Бирюков уберет. Потому как человек, оно же понятно. А после собаки -
никак не могу.
- Будешь убирать? - осатанел молодой лейтенант.
Но трюмный уже стремительно провалился в машинный люк. Корнилов потом с
возмущением говорил Быстроковскому:
- Роман Иванович, это черт знает что! Машинные совсем разболтались. Я ему говорю -
одно, а он, подлец, прямо в глаза мне смотрит. И по глазам вижу - дерзость, дерзость,
дерзость!
- Хорошо, Владимир Петрович, - ответил старший офицер. - Я скажу Федерсону,
чтобы подтянул своих механисьёнов...
Павлухин тем временем, сдав наружную вахту, направился к фитилю - на бак крейсера.
Там, возле кадушки, наполненной водою, можно было курить. Но куряк в этот ранний час
не было. Только кондуктор Самокин, поставив ногу на край обреза, пытался прикурить от
угасающего фитиля.
- Что нового? - спросил он Павлухина.
- Да так... ничего. Жарко вот будет!
- Да, будет. Верно. Ну?
- Матрос тут такой... Ряполов, говорит - за политику.
- Врет, сволочь! - ответил кондуктор. - Я уже узнавал от писарей. Сидел за подлость.
От таких подальше... - И поманил Павлухина к себе поближе. - Шифровка была
ночью, - сообщил осторожно. - На Балтике негладко. Там наши работают...
- Ну? И что?
- Вот и спрашивали "Ваньку с барышней" - как у нас?
- А как у нас? - засмеялся Павлухин.
Самокин оглядел рейд, заставленный кораблями. Бросил окурок в кадушку, и он зашипел,
погаснув.
- Сам знаешь, как у нас... Пока только двое. Эсеры да анархисты, вроде Шурки
Перстнева, нас пополам перекусят. А собирать начнут - перепугают. И твою башку,
Павлухин, на мою секретную часть жеваным хлебом приклеят...
Англичане проснулись ровно в семь. Кажется, они даже не позавтракали. А сразу -
шарах! - по туркам из главного калибра. Многопудовые чемоданы с шорохом пронеслись
над эскадрой.
Союзный флагман поднял сигнал, обращенный к "Аскольду":
ДОЛГО ЗАВТРАКАЕТЕ!
- Зато мы раньше всех встали, - обиделся Иванов-6. - Пусть на мостике отстучат:
придем на позицию вовремя. Роман Иванович, а не пора ли отправлять катер?..
Быстроковский наспех запил у буфетной стойки порошок хины, поднялся на спардек.
Паровой катер с "Аскольда" качался под бортом, готовый отправиться на прикрытие
греческого десанта. Виккерсовский автомат "пом-пом" сердито торчал из рубки. В бой
уходили смертники, чающие крестов и водки, и возглавлял их чахоточный барон
Фиттингоф фон Шелль, минер крейсера.
- Роман Иванович, - сказал он с издевочкой. - В случае чего, не забудьте, что я был
лютеранином. Не поручайте завтра моего бренного тела отцу Антонию... я не хочу быть
пропитым!
Бысгроковский не растерялся с ответом:
- О том, что вы лютеранин, я надпишу на бутылке с шампанеей, которая уже
заморожена, Карл Фромгольдович, к вашему прибытию... Счастливо, дорогая баронесса!
...Два гальюна в носу и корме - на сорок восемь водостоков - убирали штрафные
Ряполов и Пивинский.
- Вот что я тебе скажу, паря, - внушал Пивинский, как более опытный, Ряполову, вовсю
хлеща вокруг из брандспойта. - Самая легкая работа на флоте его величества - это
поганая работа. Везде лезут офицеры в белых перчатках и даже в рыло пушке
заглядывают - не запылилась ли она, стерва? А к нам заглянут - нет ли дерьма? Дерьмо
убрано, и мы свободны, если считать, что вообще в этом мире существует свобода...
Когда приборку закончили, Пивинский повлек Ряполова за собой, шепча ему на ухо - с
нежностью:
- Ша! Мы люди гиблые, штрафованные. Нас замордуют...
Он провел Ряполова в форпик, узенький косой отсек, угол которого составлял форштевень
крейсера. Здесь хранились банки с краской и политурами, лаками и эссенциями.
Пивинский раскрыл ногой сверток парусины, под которой были скрыты две баночки,
проложенные ваткой. И текла по капле желтая муть, назначение которой русскому
человеку всегда понятно.
- Пей. Чистенький. Как другу.
- Ждохнем, - ответил Ряполов, принюхиваясь. Настроение у Пивинского было
добровольно убиенное.
- Сейчас под Кум-Кале пойдем, там и гробанемся. А от этого еще не помирали... Сосай!
Все равно подыхать.
Ряполов, зажмурив глаза, высосал натощак пол-банки.
- Малиной во рте жапахло. Ждыхай и ты, шука...
Пивинский окосел тут же, не вылезая из форпика, измазался в каком-то вонючем лаке, и
Ряполов здорово испугался:
- Шлушай, а ты шлучайно не калаголик?
- Нет, я не калаголик, - ответил Пивинский и, заплакав, стал биться сдуру башкой о
броню...
А под ними уже грохотала цепь, бегущая из глубины моря. Крейсер вдевал якоря в клюзы,
как серьги в уши. Звучали колокола громкого боя, призывая команду занять места по
боевому расписанию. Взлетели к небу стеньговые флаги - готовность "Аскольда" к бою
теперь видна всем. По бортам уже разносились антенные сетки, чтобы иметь постоянную
связь с кораблями союзной эскадры.
Офицеры не спеша (время еще было) расходились из кают-компании. Старший
артиллерист крейсера, плешивый лейтенант фон Ландсберг, задержал плутонговых
Корнилова и Вальронда:
- Володя и ты, Женечка, дальномер у нас расхлябался. В цепи где-то сдвиг
синхронности. А потому прошу вас при стрельбе следить и за репетацией по телефонам.
- Есть, - ответили в один голос плутонговые офицеры.
...Завив хвосты колечками, над палубой качаются вниз головами отчаянные лемуры. На
мостике раскинут лонгшез. И в нем, покуривая сигару, устроился для боя Иванов-6 во
всем белом, словно беззаботный дачник. А на страшной высоте, почти наравне с
лемурами, гальванер Павлухин уже срывает чехлы с громоздкой трубы дальномера.
Уютное кожаное сиденьице, словно ласточкино гнездо, провисает над пропастью...
Цепляясь за скобы трапа, по стволу мачты лезет к нему лейтенант фон Ландсберг.
Добрался, примерился и - плюх запотевшей спиной в соседнее с Павлухиным кресло.
- Ну и мотает, - сказал он матросу. - Особенно на поворотах.
Это верно: площадка дальномера то стоит над самым мостиком, и можно плюнуть на
панаму Иванова-6, а то вдруг с ревом рушится при крене за борт, провисая над белыми
гребнями.
- Разверни! - говорит фон Ландсберг кратко, и оба они влипают лицами в каучуковую
оправу оптики. Что они видят сейчас? В четком пересечении нитей шатается перед ними
далекий берег Турции: скалы... камни... минареты... чайки...
- Я же говорил вам! - кричит на ветру Павлухин. - Он еще от самой Хайфы
расстроился от вибрации. Нет совмещения! Нету!..
Фон Ландсберг и Павлухин опутаны проводами телефонов, словно каторжники
веревками. И в наушниках того и другого уже воркует голос лейтенанта Корнилова:
- Кормовой плутонг к открытию огня готов.
- Володя, - напоминает фон Ландсберг, - прошу тебя: следи за репетацией. Ты даже
не знаешь, как трясет на дальномере!
Броня укрыла людей, сразу ставших сосредоточенными.
На палубе крейсера - ни души; закинуты люки, задраены горловины... Кажется, все уже
вымерло: жизнь течет под броней.
Взмах острой лопаты, и дог Корнилова уже без хвоста! - с визгом убегает в коридор
кают-компании. Тонкий обрубок собачьего хвостика летит за борт.
- Сашка Бирюков свое дело знает, - говорит матрос, сбегая в глубину котельной
шахты. - Он еще себя покажет...
Глава вторая
Вальронд протискивает свое тело в узкую щель броневой двери. Самое трудное - не
покалечиться. Но когда сел на место, то уже нет ничего уютнее твоего кресла, откуда ты
хозяин над этой страшной многотонной башней.
- Все на местах? - оглядел мичман. - Тогда задраить башню к бою... - И в
микрофон: - Носовой плутонг к открытию огня, во имя аллаха, готов!
В ответ звонко дребезжит мембрана передачи.
- Женечка! - говорит фон Ландсберг. - Не балагань, золотко. А чтобы ты лопнул от
зависти, сообщаю: Володька сегодня свой плутонг приготовил раньше тебя...
Глухо бахнула броневая дверь. С лязгом закинуты щиты полупортиков. И теперь божий
мир глядел на людей только в узкие смотровые щели. Тускло мигало под сводами башни
электричество, сразу невмоготу стало от духоты раскаленной стали.
- Раздевайся, братцы, - сказал Вальронд, и первым потянул через голову сетку,
противно липнущую к лопаткам.
Обнаженные тела матросов маслянисто отсвечивали литыми мускулами. Они как бы
сливались воедино с машиной смерти - этим орудием, занимавшим всю башню. Мичман
невольно залюбовался людьми: вот они, словно сошедшие с полотен Микеланджело,
воины флота великой Российской империи. Три океана и четырнадцать морей остались за
ними. Неутомимые бойцы, они уже в самой пасти турецкой столицы и сейчас покажут, на
что способны...
И снова, как будто исчужа, поманила мичмана сладостным пальцем волоокая Шехеразада.
Это его, мичмана, она поманила. Но раскрытое горло проливов зазывало матросов иначе;
Не пальчиком, нет, какой там к черту пальчик! За воротами Дарданелл и Босфора чудился
им прорыв в Черноморье, гавани Севастополя, дальние поезда и тот полустанок, где их
встретят забытые родичи... Не пальчиком - калачом и бутылкой, слезой и поцелуем!
Конец войне - вот сказка матросской Шехеразады!
Вальронд глянул на приборы:
- Провернуть на девяносто... дать угол. Вертикаль! Так, братцы, хорошо. Теперь -
горизонт, па-а-ашел горизонт...
Чудовищный механизм сорвался с места, катясь по барбету на роликах - плавно и журча;
все пришло в движение. Защелкали приборы, отмечая любое кивание орудийного хобота,
и мичман, довольный, хлопнул себя по ляжкам.
- Замечательно, - сказал. - Сейчас, ребята, начнем... Последние минуты перед боем...
Самые последние!
В смотровую щель виден скользкий полубак крейсера, режущий желтый мутный простор.
Зарываясь в сверкающую пену, нос "Аскольда" вдруг круто взлетает - весь в движении,
весь в тряске крена. И разом отряхивает за борт тяжелую воду.
С воем уходят вдаль снаряды английских кораблей. Взрывов почти не слышно - они
далеко отсюда; рвутся снаряды у города Крития, где расположена ставка противника.
"Аскольд" медленно обгоняет транспорта, на палубах которых в четких каре застыли
войска - новозеландские, австралийские, греческие. Сейчас это "мясо" швырнут с
бортов - прямо в трескучий кромешный ад...
Вертикальный наводчик, степенный Данила Захаров, заботливо трет беличьим хвостиком
яркую оптику своего прицела:
- Господин мичман, а правду говорят, будто один такой чемодан целые тышши стоит?
Или врут люди?
Вальронд поиграл блестящим носком ботинка, крепко втиснутым, уже наготове, в тесную
педаль "залп".
- Да, братец, - ответил он, вытирая пот. - Один бортовой удар с "Куин Элизабет"
обходится Британии в тысячи фунтов стерлингов... Пристрелочный! - передал мичман
по трубе в погребное хозяйство. - Где же ты, моя прелесть?
- Есть пристрелочный, - раздался из преисподней голос баптиста Бешенцова. -
Подаем на башню...
В утробе корабля провыл мотор, и воздушный лифт плавно поднял в башню первый
снаряд. Наверху он со вкусом чмокнул воздух, словно поцеловался с любимой пушкой.
Проклюнувшись наружу зеленой головкой, снаряд застыл - весь в нетерпеливом
ожидании. Это и был пристрелочный. За ним, за зелененьким, как огурчик, уже лавиною
хлынут через башню боевые, с красными шапочками на головах, нарядные, как игрушки...
- Ну, - опять спросил Захаров, - а ежели этот? Наш?
- Триста пятнадцать до войны, - пояснил Вальронд. - А сейчас - не знаю. Кажется,
на Путиловском производство удешевили.
Носок мичманского ботинка нестерпимо сверкал на педали "залп". Сколько тысяч
русских рублей перекидает он сегодня этим элегантным носком в несытую прорву
мировой бойни?..
- Ваше благородие, - не отставал от мичмана любопытный Захаров, - а вот ежели бы
все это да в деныу перешпандорить! Ну, стреляли бы, скажем, не снарядами, а деньгами?
Как вы думаете, война бы раньше не окачурилась?
Вряд ли ожидал такой вопрос мичман.
- Ну, брат, подумай сам: на позиции турок летит золотой русский дождь... И вообще,
Захаров, ты залезаешь в область политической экономики. А я окончил только Морской
корпус его величества, и потому в этом ни бельмеса не смыслю.
Жуками заелозили по шкалам указатели целика. Наводка!
- Кончай болтать. Выходим на дистанцию. Башня - товсь...
Низко над водою прошли два аэроплана - в сторону Ени-Шере, где уже были сброшены
десанты греческого легиона. По правому траверзу тянулся турецкий берег, изглоданный
огнем и рваным железом. В смотровой щели башни скользила муть воды и желтизна
пыльного неба.
- На дальномере! Не тяните с дистанцией... давайте!
В ответ - беготня стрелок и голос репетующего Пивинского:
- Сейчас скажу, сейчас... Шестьдесят... Нет, пятьдесят! Но приборы показывали только
сорок четыре.
- А! - сказал Вальронд. - Давай первый. Один вколотим...
Прибойник с хлопаньем вогнал снаряд. Прицел. Целик. Гнусаво заблеял ревун, и Женька
Вальронд надавил педаль. Пушка сорвалась с места. Неумолимый компрессор, шипя и
брызгаясь горячим маслом, плавно поставил, ее на прежнее место.
- А-аткла-ане-ение... - пропел с дальномера Павлухин.
- Триста пятнадцать рублев, - запереживал Захаров. - И собаке под хвост бросили...
Надо же так! А?
Башня грянула хохотом. Смеялся и мичман.
- Ты скупердяй, Захаров. Чего жалеешь? У нас полные погреба таких болванок... Не
Путиловский, так союзники - подкинут! Боевыми, - приказал он, - клади!..
В прицеле над берегом возникли пять ярких точек, быстро взлетавших кверху. Вальронд
понял, что эта пятерка пущена в сторону "Аскольда", но спокойно выжидал результата
своих разрывов... Есть! Но... опять мимо.
И сразу - в микрофон, уже раздражаясь:
- На дальномере? Что вы там даете нам лапшу с маслом? Репетующий нес в микрофон
чепуху:
- Шестьдесят восемь кабельтовых!
- Заткнись, - велел ему Вальронд в телефон и, повернувшись к прислуге башни мокрым
от пота плечом, сказал: - Ну их всех в главный штаб... Ставь на сорок восемь!
Словно часы, настойчиво стучал автомат. Тонкие нити пироксилиновых газов быстро
уползали в смотровые щели. Надо лбом мичмана гасли и снова поспешно вспыхивали
упрятанные в глазках брони лампы. Шарахнули по берегу боевым, еще... еще!
Дали отклонение - дело пошло на лад.
Купол башни заполнил голос фон Ландсберга:
- Мичман! Куда вы кладете снаряды?
- А когда вы дадите верную дистанцию?
- Дальномер скис. Павлухин лезет на марс.
- На глазок? - засмеялся Вальронд. - Люблю старину-матушку. Я тоже буду наводить
через дырку пальцем на три лаптя влево.
- Женечка, не балагань! У нас осколком сняло уже скальп с одного сигнальщика...
Только теперь, когда вода пошла через полубак, вскипая в шпигатах, Вальронд понял, что
турки кладут снаряды точно. За спиною мичмана жахнул прибойник, и очередной снаряд
влетел в дуло красной мордой. С лязгом, отчаянно клацая, сработал громоздкий станок
замка. Носок ботинка привычно нащупал упругую педаль.
- Ревун... залп! - И все оседает в грохоте огня и стали. Накрытие... накрытие...
накрытие. Молодцы ребята! Теперь их можно вырвать из боя только с мясом.
А глубоко под палубой - иная жизнь, иная героика.
Здесь ревут котлы; ходуном ходят, чавкая в масле, блестящие суставы машин; люди
скользят на мазутных площадках, колотясь на качке ребрами, руками, лбами. Все они в
штанах, подвернутых до колен, а на шеях - косынки, чтобы сподручнее вытирать пот.
Для них тревоги боя вроде не существует: машина корабля - вот суть их тяжелой службы.
Скорость... повороты... дым... пламя... вода... пробоины!
На ходовом реверсе стоит мастер - машинный унтер-офицер Тимофей Харченко,
здоровенный бугай. На голой груди его - боженька в крестике, а на руке - тяжелый
браслет, самолично перелитый из серебряных ложек, которые он украл в
ораниенбаумском трактире (еще в начале службы). Харченко - человек выдающийся: ни
у кого нет столько франков на книжке крейсерской сберкассы; Харченко даже чарки не
выпьет - берет за вино деньгами; зато у него хуторок на Полтавщине, а выпить можно и
на дармовщинку... Дураков-то всегда много!
Среди грохота машин и воя котлов, невозмутимый, прохаживается инженер-механик
Федерсон - долговязый скелет, обшитый нежной голубой кожей альбиноса. Даже в
кают-компании не знают, кто таков Федерсон: латыш? немец? эстонец? Механик
никогда, не матерится; он ровно вежлив (ненавистно вежлив) с матросами и совсем
невежлив ко всему, что отзывается Россией.
- Меньше дыма... меньше дыма, - говорит он тягуче. - Помните, что мы сейчас не в
России, где к бардаку все привыкли. Мы в самом центре союзной эскадры... На нас
смотрят!
Кто там смотрит - отсюда не видать. Вот когда лопнет снаряд ниже ватерлинии, тогда
слышно, как двинет по борту, словно ломом в пустую бочку. Это ощутимо. А там, наверху,
пускай смотрят, коли глаза имеются. К тому же англичане снабдили крейсер кардиффом в
брикетах. А это такая дрянь, что навозом лучше топить. От кардиффа - ячмени на глазах,
экзема на коже, зуд в паху и под мышками. Будет дым... будет! Дым будет нарочно, чтобы
нагадить Федерсону, которого ненавидят - люто, неудержимо, как только могут
ненавидеть люди, не имеющие иных забот сердца, кроме ненависти. В лучшем случае
Федерсона не замечают. Сказал что - ответили ему "Есть!", а отошел Федерсон, - и в
спину ему летит, словно нож под лопатку: "Шкура..."
Только Харченко, исправный и хитрый служака, опытным затылком ощущает, что
Федерсон стоит рядом, и спрашивает:
- Чи не так, ваши благородия? - Это он нарочно спрашивает, чтобы вызвать механика
на редкую похвалу.
- Так, - неохотно хвалит его Федерсон. - Ты молодец...
Из горловины вылезает до пояса трюмный механик мичман Носков, больше похожий на
водопроводчика, нежели на офицера. Он трет руки ветошью и сам весь в грязи и в масле.
- Три фута! - кричит Федерсону. - Пора донку врубать..
...Закладка в соц.сетях
